Помоги проекту - поделись книгой:
Часть нашей молодежи страдает одной болезнью — в ней живет, если можно так сказать, какой-то дух сопротивления, неудовлетворенность тем, что открывается перед взором в этот ранний возраст (?). Возрастное непостоянство и легкомыслие ведут к чрезмерному увлечению романтикой, но так как молодым людям кажется, что она выражена в наше время в слабой форме, то юноша начинает искать более увлекательные вариации и, конечно, находит.
Когда мне было лет шестнадцать, я, выходя из кинотеатра под впечатлением подвигов героев, обнаруживал в себе потребность быть хоть чуть-чуть на них похожим. Не беда, что я не могу проткнуть шпагой какого-нибудь негодяя, зато я могу дать ему по морде. Но негодяи на дороге не валяются, их еще надо найти, а пока ищешь, улетучится весь навеянный воинственный пыл. А не лучше ли сделать негодяем вон того парня, что стоит с девушкой около витрины? Будь он тысячу раз порядочным человеком, но на одну минуту он будет негодяем, по крайней мере для меня. После нескольких слов он вынужден ответить мне грубо, а моя «обостренная» совесть требует удовлетворения. Так делается хулиган. Компоненты хулиганства — ухарство, легкомыслие, моральная пустота. Они преходящи».
Я, конечно, не мог не написать этому пареньку. Я просил подробнее рассказать о себе, о своей неудовлетворенности (чем?), как, какими психологическими путями из этой неудовлетворенности вырастает преступление и, вообще, обо всем, что с ним случилось, как из «неиспорченного мальчишки», «человеколюба» он сделался дважды преступником?
«Вы утверждаете, что во всем виноваты вы сами. Это очень хорошо и не так часто встречается. Обычно люди действительно плачут, и жалуются, и жалеют себя, и винят обстоятельства, и тогда им приходится доказывать их собственную вину. У вас дело обстоит наоборот. Так давайте же покопаемся: что значит «я сам»? Откуда родилось это «я сам»? Это — глубины психологии. Так давайте же измерим их глубину».
И вот ответ:
«Стоит ли говорить об украденных из буфета конфетах?
Все началось, пожалуй, лет с пятнадцати. Незаметно я ушел от развлечений своих старых товарищей и стал ездить из своего пригородного поселка в город. Старые друзья стали шокировать меня, а новые вызывали зависть, я завидовал, как они свободно ведут себя, как легко пренебрегают условностями поведения, и именно их я только и замечал в толпе танцующих. Я стал им подражать. Перед танцами нужно обязательно выпить водки, без этого нельзя. Потом слово «танцы» стало объединять такие понятия, как водка, драка, грязное отношение к девушкам. Чтобы в первый раз публично подраться, нужно быть пьяным, иначе ничего не получится. Чтобы заслужить авторитет у «друзей», нужно дать им понять, что вон та девушка, которую я провожал вчера, я с ней… и т. д… Помню, после первой драки у меня тряслись от страха руки и ноги, но уже на следующий день я в красках расписывал это приключение.
Но я не был тем, кого с малолетства считают испорченным мальчишкой. Меня замечали в толпе не как хулигана, а как парня, с которым приятно познакомиться. И я гордился среди друзей своей порядочной внешностью, которая вводила в заблуждение даже милицию.
И понимаете, после этих «подвигов» я становился какой-то раздвоенный: первый «я» брезговал собой в одиночестве, второй «я» хотел остаться тем, каким узнали его дружки. Сейчас я знаю, что в таком же положении, если не хуже, были и они: грубость — напоказ, а любовь ко всему (а ею полны мальчишеские сердца) — внутри. Я и сам сейчас не разберу, какой герой сидел во мне в то время. Дома я увлекался литературой, причем античной с примесью философии, в школе учился хорошо, а за художественное сочинение получил одну из двух выпавших на нашу школу премий по Северной железной дороге. Кажется, налицо все задатки прилежного ученика и подающего надежды молодого человека. Но от этого человека не оставалось ничего «подающего», как только он оказывался в компании завсегдатаев танцплощадок.
Одним словом, получилось так, что от одних — детских, наивных, но простых и честных друзей я ушел, но так и не добрался до других — веселых, пьяных, бесшабашных. Я был с ними, но полной их жизнью не прожил ни одного дня. В конце концов я понял, что в интеллектуальном развитии они ниже меня. Под этим понятием я, для удобства, объединяю все человеческое: честь, любовь, ум, культуру поведения и внутреннюю и т. д. Только тогда, когда все это собрание спит или бывает неполное, можно пьянствовать, бить по морде, снимать часы, хватать девушку, носить в кармане нож. А у меня все члены этого собрания были В наличии, причем каждый был судьей моих поступков. Честь — судья, любовь к людям — судья, желание быть культурным — судья. А поступки — грязные. Что делать? Вернуться обратно — не хватает силы воли. Остаться в этом болоте — нужно быстрей переделывать себя в худшую сторону, выгнать из себя к черту этих нудных судей, которые не дают, покоя ни днем ни ночью.
После школы я сразу же подал заявление в молочный институт. Экзамены сдавал «на авось» и, разумеется, не прошел. И только тогда я понял, что со мной что-то случилось. Вернее, случилось давно, может быть года два назад, но вот в один миг дало почувствовать себя. Произошла первая в жизни неувязка, легкий, но ощутимый удар. Из этого я вынес подавленное настроение; на фоне замечательной студенческой жизни моя будущая рабочая спецовка казалось неприличной, оскорбляющей деталью. Но работать пришлось. Поступил на завод учеником строгальщика, успокаивал себя тем, что это временно и что будут у меня наконец свои деньги (!).
На заводе была самая сухая проза, которая сначала показалась мне романтикой: традиционная всеобщая пьянка после получки. Иначе, казалось, и быть не могло. Как это рабочий, с чугунной пылью под ногтями, не имеет права выпить на свои заработанные деньги?!
Еще в 10-м классе я познакомился с одноклассником Л. Б. Он был парень моего типа, также заражен болезнью, которой страдал и я. И вот 16 марта 1954 года у меня дома мы пили водку; он показывает мне кастет, а я беру с собой нож. Я ни о чем не думал. Я только знал, что хулиган — это что-то неполное, есть тип повыше рангом. Что мне было в то время терять, когда я уже был человеком, который только случайно не сидит в тюрьме? У меня уже не дрожали руки и ноги. Ощущения стали стираться, побледнели, нужны были новые, более сильные. Вот предельный разрез чувств и переживаний человека, идущего первый раз на грабеж. Он уже подготовлен к этому преступлению, его не нужно тянуть за рукав, он уже давно ждет удобного случая, намека на приглашение. Все, что он делает, он делает сознательно, что нельзя сказать про хулигана.
На первых порах цель преступления всегда одна — сам процесс его. Парню не нужны деньги, он рад бросить их в канаву. Это похоже на игрока, для которого не столь важен выигрыш, как притягателен захватывающий интерес самой игры. А после двух-трех ограблений или краж приходит корысть, жажда денег. Мне приходилось слышать, как ребята снимали часы и тут же бросали их: «Гуляй, голова! Все нипочем!»
Можете ли вы поставить под сомнение мои слова, если я скажу, что плохо помню само преступление? Помню какие-то обрывки, встречу с парнем на ночной улице, он бежит от нас. Мы его догоняем. Л. Б. ударяет кастетом, а я ножом. Очнулся в отделении милиции. Потом следствие и обвинение в попытке к ограблению. Приговор — пять лет. Что я испытал, переступив порог тюрьмы, описывать не буду; можно просто переписать главу из вашей повести «Честь».
Освободился с характером, еще больше окрашенным оттенком цинизма в отношении к людям. Тюрьма не исправила меня ничуть. И что самое главное, тот образ жизни, его обычаи, нравы, отношения, тип людей обобщились в моем понятии как целостное представление о людях вообще. Не прошла мимо меня и ходовая идея о том, что все люди — мошенники, все крадут, как только могут. Где-то у Толстого я читал, что вряд ли найдется такой негодяй, который, порывшись, не нашел бы в себе достоинств, достаточных для самовозвышения над остальными людьми, чтобы считать себя лучше их. Таким был и я. Только я никогда не обвинял ни людей, ни обстоятельства. Скорее всего, такое мнение о людях утешало меня, смягчало мысль о собственном ничтожестве.
Первый месяц на свободе я был спокоен; весь мир казался мне чудесным, я всех готов был расцеловать. Но потом чувства притупились, обтерлись о ежедневную прозу. Опять старое: шумные компании, водка. Но меня никогда не покидало тревожное предчувствие чего-то близкого, неотвратимого. Это вызывало раздражение, злость к себе, ко всему на свете, что попадало под горячую руку этой злости.
Я знал, что мне не избежать второй судимости, и высказывал эту мысль вслух. Понимаете мое состояние в то время? Знать, что впереди тебя ждет тюрьма, и знать наверное, как что-то неотвратимое, а не полагаться «на авось», и все-таки упорно идти к этому неизбежному! Чтобы устрашить себя, я сравнивал заключение и свободу, но — увы! — контраст потерял свою силу. Ругал себя, как последнюю тварь, потерявшую любовь к свободе, но не хотелось ничему сопротивляться. Какое-то тупое, бессмысленное равнодушие. Может, это и есть та неудовлетворенность, о которой я говорил раньше? Но чего мне не хватало? Мне хотелось, чтобы все мои желания сбывались сами собой, но они почему-то не сбывались, а вместо них приходила неудовлетворенность. Честолюбивая, мальчишеская, проходящая с годами. Сейчас я понял ее природу: отсутствие силы воли и здравого взгляда на жизнь: все дается с трудом.
«Но как неудовлетворенность перерастает в сопротивление?» — спрашиваете вы.
Если подросток видит все в неверном свете, коллективу трудно наставить его на путь истинный. Он ненавидит сюсюканье учителей о правилах поведения, никому не верит. И, предубежденный против всего коллектива, во всех его действиях видит попытки покушения на свою самостоятельность (!). Не убежденный, он сопротивляется, и довольно активно. В конце концов ему приходится вступить в конфликт с коллективом. Пример — ваш Антон. Мне кажется, что именно в этот момент, накануне конфликта, когда испробованы все варианты предупредить его, так необходим человек, который воплощал бы в себе все лучшее от коллектива и, как порождение и олицетворение его, увлек бы собой (!) свихнувшегося юношу. А у других нет ни Марин, ни вообще чутких товарищей. Такие огрызаются всю жизнь.
На свободе, как и предчувствовал, я был недолго. Снова осужден на пять лет, как «организатор хулиганских действий». Этого достаточно, чтобы не надеяться на досрочное освобождение.
По приговору я должен был отбыть два года тюремного заключения. В первый же день я понял, что попал в самое пекло. Камера была большая, так называемая рабочая. Недоверие друг к другу, грызня, драки, ссоры. Я сразу понял, что надо быть осторожным, жить потихоньку, не вмешиваясь ни в чьи дела. Стал замечать, что камера разделена на две враждующих группы. Первая ругала Советскую власть, а вторая ее защищала. Впрочем, слово «группа» для второй не подходит, так как это был всего лишь один человек, на вид даже получеловек: маленький, тощий, больной, с большим животом и длинным носом. Только глаза смягчали неприятное впечатление от всего его облика. Он был энергичный, умел говорить. Разумеется, если против тебя вся камера, то в ежедневных спорах красноречие придет само собой. Сначала я прислушивался, не поддерживал ничью сторону. Их было много, а Гольдов — один, и, несмотря на это, победа всегда оставалась за ним. Они рычали от злости, называя его обидными словами, так как аргументов у них не было. Помню такой случай. Он стучит в дверь. Подходит надзиратель. «В чем дело?» — «Вот этот, этот и тот играли сейчас в карты». В камере тишина. Я ждал, что сейчас что-то случится, но никто не сказал ни слова. Удивительный человек. Даже враги уважали его за мужскую честность: он не мог тихой сапой передать надзирателям какие-нибудь сведения из жизни камеры, а делал это при всех, не страшась тюремных обычаев. Он много читал, выписывал газеты, неплохо разбирался в политике. Поэтому мы не могли долго не замечать друг друга. Оказалось, что в прошлом он имел какое-то отношение к «ворам», пользовался авторитетом. Это он открыл мне глаза на все, что я до сих пор не замечал: на «дружбу», нечестность и грязь. Я стал поддерживать его в ежедневных спорах. Я пошел против всех. Вдвоем нам было легче.
Одним словом, здесь, в камере «закрытой» тюрьмы, я нашел себя. Стал писать заметки в газету. Меня избрали в совет коллектива, затем досрочно отправили на общий режим в колонию.
Я хотел сказать еще о гордости. Гордость необходима, без нее нельзя жить, без нее люди теряют почву под ногами, такого человека легко сбить с толку. Гордиться нужно тем, что смог, нашел в себе силы переступить, как вы говорите, «ступень к подлинной и обоснованной гордости». Я отрицаю только жалость к себе, как признак слабодушия. А слабодушие — это материал, из которого делаются преступники. Это я почувствовал на себе. Если у меня не будет ее, этой гордости за нового себя, я сразу же скачусь обратно в грязь. Она не даст мне этого сделать. Я ведь и в том письме писал, что нужно уважать себя за то, что из негодяя стал человеком. А некоторые заменяют эту гордость жалостью к себе, слезами, слабодушием, ругают себя, но выше подняться не могут. Понимаете? Сначала самоанализ, потом критика, потом отвращение к себе, потом эта гордость: вот путь, идя по которому люди переделывают себя.
Кого я хочу сохранить и утвердить в себе?
Я хочу сохранить в себе пятнадцатилетнего мальчишку, которого знала моя мать, и утвердить молодого человека, с которым познакомил меня Гольдов в тюремной камере. Оба они, как вы знаете, мои однофамильцы: Александровы Николаи Григорьевичи.
И еще мне чертовски невтерпеж хочется быть образованным и культурным человеком».
Что к этому можно добавить? Пусть у этого Александрова Николая Григорьевича кое-где чувствуется легкое фанфаронство, но это фанфаронство горечи и мысли, мысли точной и мужественной, позволяющей нам понять ту сложную внутреннюю механику формирования «современного преступника», которую не раскроет нам ни протокол милиции, ни судебный приговор.
Мало, значит, смотреть кинокартины о подвигах, их нужно правильно понимать и применять к своей жизни, мало увлекаться художественной литературой, даже «античной с примесью философии», мало писать хорошие сочинения и получать за них премии. Нужно учиться жить. Этого, к сожалению, не проходят в школах. А нужно бы. Больше того, оторванность от жизни, а то и некая идеализация ее и абстрактно-романтический настрой, с которым иногда выходят ребята из стен школы, делают их беззащитными перед прозой действительности, перед недостатками и злом, с которыми они могут встретиться.
«Окончив школу, я спустился в недра земли, и вот здесь начали рушиться мои иллюзии о жизни. То, что дала мне школа, не нашло поддержки в горняцкой жизни, все лучшее оказалось иллюзией», — говорит один, видимо очень хороший человек, воин Советской Армии.
«До 18 лет я знал жизнь лишь по книгам, а когда столкнулся с лицемерием и ложью, обманом, расчетом и подлостью, возненавидел многое и, когда был приглашен на преступление, в которое до последнего момента не верил, пошел на него, подхлестнутый оскорбительным словом «трус». Неверные представления о жизни, человеческом достоинстве, благородстве и подлости сделали меня преступником», — анализирует другой.
«Я был комсоргом цеха — и стал участником разбойного нападения на людей в ночное время. Ведь это не лезет ни в какие ворота, — кается третий. — Иметь среднее образование и додуматься до такой подлости и предательства. Страшно!»
Но еще страшнее оказалась история Алевтины Дмитриевой, вскрытая на нашумевшем процессе Ионесяна. Она — дочь хорошей, рабочей семьи. Хорошо, хотя и не отлично, окончила школу и получила от нее самую хорошую характеристику. Такую же характеристику представили и домоуправление и коллектив жильцов дома, где она жила. Хотя и не у станка, но она добросовестно работала на заводе, была там комсоргом, состояла в редколлегии стенной газеты, ездила на целину и с увлечением участвовала в художественной самодеятельности. Больше десятка почетных грамот положил на судейский стол ее адвокат И. Ф. Деревянченко — от райкома, райисполкома, от воинских частей и рабочих коллективов, где она выступала. На смотре художественной самодеятельности она получила диплом лауреата, и потому по рекомендации и приглашению опытного артиста, знавшего ее по этой работе, она была приглашена в театр. Одним словом, это была девушка как девушка, скромная, воспитанная, хотя звезд с неба не хватала, и в ее стремлении на сцену не было ничего ни злонамеренного, ни предосудительного — кто в ее годы не мечтает быть артисткой, если есть хоть какие-нибудь малюсенькие данные.
Для работы в профессиональном театре этих данных оказалось недостаточно, и она через месяц была уволена. Просто уволена, обыкновенным директорским приказом, не предполагающим никакой мысли о дальнейшей судьбе человека. И в этот трудный момент около нее оказалась зловещая фигура Ионесяна, прикинувшегося добрым другом. Добиваясь ее взаимности, он, человек с двумя, если не с тремя личинами, окружил Алевтину облаком лицемерных забот и внимания. И этим покорил ее, «влюбил меня в себя», как она сказала в своих показаниях на суде. Но она не заметила или слишком поздно заметила другое — тенета лжи, фальши и помрачительно-наглого, дикого обмана, которым он опутал ее. «Лучше бы он зарубил меня своим топором, чем заставил сидеть здесь рядом с собой», — сказала она в своем последнем слове. Нет, Алевтина Дмитриева — не злая воля, она — жертва большой и глубокой трагической ошибки.
А вот и еще одно подтверждение этого. Пока книга готовилась к печати, некоторые главы ее были опубликованы в журнале «Москва», в том числе и эта. И я немедленно получаю письмо. Пишут подруги Алевтины Дмитриевой: студентка Казанского Государственного университета и библиотекарь республиканской библиотеки.
«Узнав о случившемся, мы никак не могли поверить, что все это произошло именно с ней, нашей подругой. Не могла Аля, которую мы знали с детских лет, вместе росли, вместе пошли в школу, вместе вступали в комсомол, вместе окончили школу, не могла она быть «соучастницей» этого подонка и убийцы.
И как мог тов. Ардаматский, не зная Али, написать о ней столько нехороших, несправедливых слов. Какая же она «тунеядка», если она прямо со школьной скамьи пошла работать на завод и активно участвовала в общественной жизни. Она очень веселая, жизнерадостная девушка, она была очень хорошим товарищем, чутким и отзывчивым другом. Нет, не могла она так переродиться за два месяца.
Ведь мы воспитывались в советской школе, всегда окружены честными, хорошими людьми. Разве можем мы подозревать в человеке плохое? Так и Аля. Не могла же она узнать, что за внешней маской порядочности, вежливости и честности скрывается убийца».
Так оказалось, что ни семья, ни школа, ни комсомол, ни заводская среда не подготовили ее к встрече со злом, не выработали в ней ни умственной зоркости, ни житейского опыта, ни моральной сопротивляемости, и ее инфантильная, по заключению экспертизы, наивность оказалась бессильной перед дьявольским коварством зла.
Знать зло. Это не значит смиряться с ним. Это не значит подчиняться ему. Наоборот, знать зло, чтобы ненавидеть его, чтобы сопротивляться ему, чтобы бороться с ним, чтобы ниспровергнуть его. Сопротивление злу — вот что мы недостаточно воспитываем в нашей молодежи. А это — другая обязательная сторона утверждения добра, утверждения настоящей человеческой личности.
В связи с этим мне особенно хочется сказать о девушках. Мне кажется, они себя не всегда ценят, а порой даже сами себя унижают. Нет, конечно, не все! Очень, очень многие в письмах своих протестуют против грубого, временами просто хамского отношения к ним со стороны молодых людей. ««Ну, пойдем, что ли!» — это значит, подвыпивший кавалер приглашает тебя танцевать», — жалуется одна. «Обращается, как к дереву», — говорит другая. Третья недовольна завезенной откуда-то манерой гулять, обняв за плечи, или, как она выражается, «взяв за шкирку». Но есть и такие, которые с этим мирятся — и с грубым тоном, и с развязными манерами, с запахом водки, с папиросой во рту во время танца. Все это мелочи, но с них и начинает крошиться и рушиться высокая и озаренная лучами большой поэзии скала женского достоинства.
А вот мимолетное наблюдение. Перрон московского вокзала. Среди деловых, спешащих куда-то людей два пьяных оболтуса, они ругаются и о чем-то спорят друг с другом. Проходит девушка, почти девочка, в простеньком, апельсинового цвета платьице, с портфеликом под мышкой. Видимо, учащаяся техникума. Один из оболтусов на ходу обнимает ее и прижимает ее голову к своему плечу. Я ждал, что она сейчас же даст ему пощечину, а она остановилась, о чем-то разговаривает с ними, даже улыбается. И мне стало больно за нее.
Милая девушка! Разрешите вам сказать, что таких, как вы, доступных и податливых, они сами же называют «дешевкой», а то и похуже, и правильно называют. Они сами же смеются над ними и рассказывают о них всякие гадости, что было и чего не было, для лихости. И тогда нечего жаловаться и называть их подлецами и мерзавцами, как это случается читать в ваших запоздалых письмах. «Выть хочется!» — кричит одна. «Какой мерзавец! — восклицает другая. — Он запер дверь на ключ, заставил меня выпить вина, и меня охватило веселье. Я схватила его пиджак и побежала от него. Он за мной. Я, визжа, забралась на кровать и стала от него отбиваться. Но…» Да, они подлецы, они несомненные подлецы, патентованные. А вы?.. Посмотрите теперь, со стороны, на ваше поведение и скажите — чего стоите вы? Дешевка есть дешевка! Нужно меньше визжать и больше думать и подальше держаться от кровати — подумаешь, крепость какую нашла! Простите меня, но я говорю это по-отечески, говорю потому, что знаю, чем все может кончиться.
Потом ведь придет она, горечь разочарования, не только в «нем», но и в себе, в растраченной юности и исковерканной жизни. А все потому, что в ней, в этой жизни, вы искали легких и неверных путей, потому что вы слишком рано и слишком бездумно стремились срывать с этой жизни цветы одних удовольствий.
В брошюре «Не опуская глаз» я коснулся этой, по понятиям некоторых, «скользкой» и «рискованной» темы, хотя я глубоко убежден, что скользких тем нет, есть скользкие решения их. Я привел там письмо одной совсем юной девушки, которая прошла через подобного рода большие ошибки и тяжкие испытания — через «теплые компании», вечера, а затем и ночи в мире бесшабашной веселости и цинизма распоясавшихся шалопаев типа: «Не надо предрассудков, крошка!» Затем она прошла через неприятности в школе, через скандалы с родителями и слово «потаскуха», брошенное вслед. И вот он, моральный крах и вопль пробудившейся совести: «Действительно ли я не могу уже стать человеком? Есть ли на свете люди, которые не обратят внимания на мое грязненькое, оплеванное прошлое? Есть ли хоть один такой человек на свете? Есть ли вообще на свете дружба?»
Есть! Конечно, есть. Да разве можно было бы жить, если бы этого не было?
Вот случай, о котором пишет мне воин Советской Армии Ларичкин:
«Был у нас паренек, звали его Игорь Д. Много пришлось коллективу работать с ним, но мало это помогало. Все ему сходило с рук, и с каждым днем он все дальше скатывался вниз. Потом судьба разлучила нас с ним, так как я перешел в другую школу. И только недавно мы, будучи оба в армии, случайно встретились. Вот что он мне рассказал:
— Не знаю, как бы в дальнейшем сложилась моя жизнь, если бы не Нина. Мое прошлое ты знаешь. Плохо учился, никого не признавал, ходил по вечерам с «друзьями», выпивал, бывал в милиции. Могло все очень плохо кончиться. Но однажды я встретил Нину. Встретил ее в парке Горького, на танцах. Подошел к ней, взял за руку и хотел танцевать, но она не пошла. Тогда я сказал ей что-то гадкое и вдруг получил пощечину. С этого и началось. Мне почему-то стало впервые стыдно. Или оттого, что до этого ни одна девчонка не поступала со мной так, или просто оттого, что она мне понравилась, а я ее обидел.
Целый вечер я ходил за ней, но она не обращала на меня внимания. Затем все же я извинился и попросил выслушать меня. Мы много и долго говорили обо всем. Она сумела доказать мне все то, чего я до того времени не понимал.
Мы стали часто встречаться. Дела мои пошли лучше. Окончил семилетку, поступил в техникум. Потом — армия, вот и сейчас я переписываюсь с ней. И вообще стал другим человеком».
Значит, есть все-таки настоящая дружба и есть любовь. Да и сама та девушка, о которой шла речь вначале, теперь уже вышла замуж и живет нормальной, честной жизнью. Но ее письмо, упомянутое в брошюре, вдруг вызвало новую исповедь, отклик на те горькие и, казалось бы, безнадежные вопросы, что поставлены в нем.
«Мне не легко писать о себе и о том, что со мной случилось. Это было совсем недавно. Я не могу сказать, будто я уже все пережила и полностью спокойна. Нет! Мне сейчас очень тяжело. Обидно и стыдно вспоминать о прошлом. Писать о себе я всего не буду, гадко. Я вращалась в кругу всяких воришек, развратников, циников. Это были, как они себя величали, «чуваки» и «чувихи». Все они жили по принципу: «Брать от жизни все и не давать ничего!»
И они брали. И все, что брали, делали поганым, низкопробным.
У меня они отняли, выкрали все самое дорогое в жизни. И честь, и гордость, и человеческое достоинство. А потом нас стали позорить. Чего только не приходилось терпеть мне и другим девушкам, которые были как я. Почти всегда приходилось слышать угрозы. Не раз получали пощечины. Это ведь так обидно: тот, кто сам не стоит мизинца, вправе был делать с тобой все, что хочет. А ты молчи, если пикнешь, «пера» получить можно. Когда окружающие открыто высказывают презрение, невольно сама перестаешь верить в себя как в человека. Перестаешь верить и во все светлое, доброе, остается одно — злость и обида на все.
Но всему есть конец — люди увидели, что мы тонем, и протянули руку. Теперь все позади. Я твердо могу сказать: никому не позволю вырвать у меня жизнь. Я не утверждаю, что поняла жизнь и мне все ясно. Вовсе нет! Этого быть не может, ведь мне сейчас нет 16 лет. Но я вовсе не желаю считать себя отжившей и уж совсем не хочу думать о смерти. Это все глупости! Боль потревоженного, растерявшегося сердца. Я хочу жить! Жить как все люди, а не ходить по улицам с поднятым воротником.
Сперва я тоже растерялась: что делать? Трудно, ох как трудно слышать брань и свист в свой адрес. Пережила, вытерпела. Обидно, до слез обидно. Ну а чем должны отвечать люди на наше поведение? Ведь девушку принято считать гордостью, чистотой, кристаллом, а у меня и у моих подруг вышло иначе. Сейчас я стала в колею нормальной жизни. И вовсе не хочу умирать. Мне советуют уехать из родного города. Никуда я не уеду! Докажу здесь людям, что я человек. От себя не уйдешь, люди же везде одинаковы. Вот и все обо мне.
А еще мне хочется ответить той девушке, о которой было написано в брошюре «Не опуская глаз».
Не знаю всей ее жизни, но скажу, что отчаиваться нельзя. Надо набраться силы воли и добиться веры в себя. Это очень нелегко, ведь нельзя верить на слово тому, кто оступился. А делом докажешь — люди поверят и поймут.
Не думай, что не найдешь друга в жизни. Найдешь! Ведь у каждого бывают ошибки: у одних маленькие, мимолетные, а у других — на всю жизнь.
А ошибки надо самой исправлять. И нечего горевать над разбитым корытом. Ждать чего-то туманного. Не будет у человека счастья, если принесут ему его «на блюдечке с голубой каемкой». Да и не принесут его никогда. Была ошибка в жизни, так нечего капать слезами вокруг себя. Надо жить. А не думать о конце жизни. Смешно и глупо.
Вот все, что хотела вам написать. Я не буду скрывать ни своего имени, ни адреса, хочу, чтобы письму верили.
Писала от чистого сердца».
К письму приложено стихотворение:
Какие, оказывается, неистощимые родники силы таятся в душе человека! Нет, совесть неистребима! Ее только нужно слушаться и растить. И вот из грязи, из вонючей болотной лужи встает человек. Ведь то, что девушка, действительно не прячась за спасительный аноним, написала свои имя, фамилию и полный адрес (только пусть это останется при мне!), и то, что она решила никуда не уезжать (а чего бы проще — уехать с глаз долой!), а, оставшись в родном городе, глядя в глаза людям, знавшим ее прошлое, загладить свою вину перед ними, работать и, вопреки всему, утвердить свое человеческое достоинство («Никуда я не уеду!»), — все это очень трагично, но мужественно. И мне хочется еще раз, уже публично, в дополнение к моему личному письму, пожелать ей полного успеха и необходимой для этого силы и бодрости, а окружающим ее хочется пожелать тоже внимания и человечности.
Но в то же время хочется сказать ей: а где же ты была? Где была твоя девическая честь и гордость? Где было твое достоинство как человека и как девушки? Как могла ты пойти по пути тех немногих, пусть очень немногих, но все же порхающих по цветкам жизни и в поисках легкого, но пустого счастья забывающих о том, что составляет подлинный драгоценный кристалл человеческой души? И хочется кинуть упрек и матери, и школе: где были вы? Почему не предостерегли вы ее, вступающую в жизнь, против пошлости и скотства, встречающихся в жизни, не выработали в ней идеала девичьей добродетели, чистоты и святости чувства, не выработали обыкновенного чувства стыда, не выработали твердости и силы сопротивления? Помните великолепные, кристальной чистоты строки поэта И. Сельвинского:
Я знаю случай. Две молодых жизни, он и она, оба — хорошие, честные, чистые, полюбили друг друга, полюбили по-настоящему, и решили пожениться. И едва ли не накануне свадьбы он поздно вечером провожал ее до дома, до самой двери и хотел войти к ней. Она его не впустила. В квартире никого не было, но она его не впустила. Он долго стучался к ней, он просидел на лестнице до самого утра — она его не впустила. И он ей сказал, что за это он еще больше полюбил ее, до конца полюбил. Теперь они давно уже муж и жена, у них растет чудная дочка, и они, несмотря на большие жизненные трудности, по-прежнему, так же честно и высоко любят друг друга.
И потому так обидно, до боли обидно, когда юность, пора любви, пора поисков и ожидания счастья, убивает в зародыше это счастье, не приподнимая, а, наоборот, опуская, снижая любовь, чувство высокочеловеческое, до уровня животной страсти и даже до разврата, на который не способны и животные.
Это я почувствовал, когда по письму той девушки приехал в ее город, и посидел на суде, и послушал о всех безобразиях, омерзительных безобразиях глупого «общества», как именовала себя эта группа… бездельников, просится с пера ходкое газетное слово. Но в том-то все и дело, что, за исключением одного, они были далеко не бездельники. Это были слесари, электрики, водопроводчики, наладчики и фрезеровщики, но это были ребята и девчата, в значительной степени распущенные, развинченные, с низменными целями и такими же понятиями о жизни. У них была своя «программа» и своя «философия»: скоро будет война со всеми ее последствиями —
Следовательно, живи, пока живется, и бери то, что легко дается.
На этом примере как нельзя лучше, на мой взгляд, видна антисоциальная и безнравственная сущность всякого преступления и всяких попыток оправдать (что не равнозначно — объяснить) его ссылкой на условия и обстоятельства. Настоящий человек, общественный человек будет бороться за изменение, за улучшение этих обстоятельств для всех, а другой, ничего не ломая и не улучшая, будет именно в этих обстоятельствах искать выхода для себя, достижения своих, иногда жизненных, в большинстве случаев низменных целей. Так и здесь: дамоклов меч атомной войны висит над каждым, но одни стараются всеми доступными им средствами предотвратить, отвести эту опасность от всех, а другие делают выводы для себя: пока не поздно, бери, хватай от жизни все, что можно взять.
Здесь я воочию увидел и роль западных влияний (хотя, по существу, этот вопрос, конечно, значительно сложнее). Вот парень: парень как парень, хороший водопроводчик, но, составив себе идеал какого-то альфонса, западного денди, он выучил несколько английских фраз и вечерами, надев брюки небесно-голубого цвета, выходил на местный «Бродвей» и, походя, бросал эти заученные с грехом пополам фразы.
Вот девица с наклеенными ресницами и прической, которую по-русски прозвали «вшивой горкой». За год перед этим я видел эти прически в Париже, и вот встретил их здесь, в старинном русском городке. Вот передо мной фотографии ее «произведений». «Боб-тромбонист»: какой-то хлюст с сигарой во рту, в необычайно широком пиджаке и необычайно узких брюках. «Джекки и Бекки»: такой же хлюст в черных очках ведет «за шкирку» ее, по-видимому «Бекки», с томно опущенными ресницами. Вот «Джаз под пальмами»: он в расписной рубахе и в туфлях с длиннейшими носами, она — в платье с какими-то надписями, не то лозунгами, а кругом — пальмы и кактусы. А вот неопределенного пола физиономия с раскрашенными губами и надписи: «О’кей!», «Голливуд!!!» — и что-то еще, непонятное.
И вот ее «стихи»:
И на трусах у нее, как выяснилось на суде, была вышита всякая чепуха: череп с костями, атомная бомба и названия танцев и другие еще более поразительные детали. Это — сенсация. Это ее любимое слово — «сенсация». И на суде же о ней сказали: «Ее раздень и пусти по улице — и она пойдет». Но на суде, при всем этом, она фигурировала в качестве «потерпевшей» — так рассудила мудрая Фемида.
Здесь сами собою возникают вопросы: что это? откуда? почему? какова природа этого явления? Некоторые склонны видеть в этом романтику, а по-моему, это — полное отсутствие ее, а если романтика, то романтика подлости и пошлости. Никто не снимет часы с прохожего, а я смогу! Никто не разденется догола при всем честном народе, а я разденусь! Воинствующий цинизм, выходящий за пределы всяких человеческих норм. «Коварны люди — благороден зверь», как сказано у того же Алишера Навои.
Да, но как же могла в эту компанию попасть та, другая, которая написала мне такое горькое и в то же время гордое письмо? Она — дочь бывшего, теперь умершего, политработника, прилежная, способная ученица. Как это могло случиться?
Вот я сижу напротив — смотрю на ее лицо, такое молодое еще и свежее, но в нем чего-то уже нет, детскости, ясности, того, что успела унести надломленная у самого основания жизнь. Я смотрю в ее открытые, искренние глаза, на просто, по-русски, на пробор расчесанные волосы, и мне больно: что же все-таки произошло?
В детстве была нелюдимка, жила сама в себе. На ребят не обращала внимания и вовсе не думала о них. (Любопытная параллель из предыдущей судьбы: человеколюб и книгочей, ставший бандитом.) После смерти отца в семье что-то надломилось, стала стесненнее жизнь, брат пил. Ссоры, скандалы.
«Зло брало, что у нас плохо. На кого зло? Сама не знаю. Больше — на брата. Если бы я знала, что и у других бывают трудности, может быть, легче перенесла бы свою беду (!). А тут перед подругами стыдно становилось: у всех хорошо, одна я такая, у нас хуже всех. Девчонки в школе говорят о модах, о мальчиках, а я одна. Любила быть одна. Приезжал двоюродный брат, очень хороший мальчик. И в книжках — хорошие, думала — и все хорошие (!). И захотелось другой жизни. Думала, что, если другая жизнь, значит, будет лучше. А она оказалась хуже. Она ужасной оказалась!»
Девушка умолкла, точно не зная — продолжать или нет? Видимо, дальше следовало что-то особенно больное и тяжелое.
Так оно и было: понравился девушке парень, первый парень, тронувший сердце, с простым русским именем и фамилией и заграничной модной кличкой Билл.
«И говорил он как-то необыкновенно, с французским акцентом: а-ля-ля, а-ля-ля».
И, поддавшись на это дурацкое «а-ля-ля», девчонка полюбила. А когда любишь человека, приписываешь ему все лучшее, чего, может быть, и лет у него, и веришь ему. Так поверила она и Биллу. Он заманил ее и в «общество». Понравилось само слово — «общество». Интересно! А общество оказалось гнилое — пить, курить, и притом только сигары, и заниматься грязным групповым развратом. Потом пришло отрезвление: 8 Марта, в женский день, Билл назначил ей свидание, а пришел вместе с группой своих дружков, и они ее коллективно изнасиловали. Пришла домой и всю ночь проплакала.
— Никого у меня не было, кто бы мог силу в душу влить. А вы знаете, как плохо, когда самой себе не веришь. Не веришь в себя, что я хорошая, что я что-то могу. Думала — мне так и суждено погибнуть. А потом боялась — зарежут.
С подругой решили уйти из дому, уехали в другой город, попали в детский приемник, и там она все рассказала. Потом — моя брошюра, письмо ко мне, суд со всей выплывшей на нем грязью, ее прямые и честные показания, и вот — наш разговор и ее последнее стихотворение:
Растревоженное сердце бьется и у нас. И как оно может не биться, если на наших глазах люди, вернее, будущие люди, а пока «желторотики», птенцы и глупцы, глупые птенцы, возомнившие себя птицами, пытавшиеся взлететь и не рассчитавшие силы своих крыльев и разума, запутались в вопросах, которых они не сумели решить? И все, к чему они рвались, все оказалось ложным: ложное мужество, ложная храбрость, ложная честь, ложная любовь, ложные друзья и товарищи, ложная жизнь.
Дурость! Непонимание себя, своей личности, ее места в жизни, неумение решать жизненные вопросы, вопросы любви, отношения с людьми, с обществом. И вот — расплата. Раньше за неумение ходить, бегать, влезать на стул они расплачивались синяками и разбитым носом, в худшем случае получали шлепок от матери, а теперь за неумение жить они расплачиваются тюрьмой.
А мы? Мы расплачиваемся подрывом веры в молодежь, в которую ведь нельзя не верить, потому что она — молодежь, и ей жить, ей приближать будущее. А посмотрите, что пишут о ней люди!
Вот письмо медицинской сестры из Пятигорска: «Когда я иду вечером по улице, я не боюсь собак, не боюсь взрослых людей, но я очень боюсь молодых ребят — они могут без всякого основания обидеть, оскорбить и причинить всяческое зло».
Об этом пишут даже из колонии:
«Приходит молодой человек с воли, с первой судимостью, а у него столько нахальства, грубости. Честное слово, даже мы, заключенные, удивляемся: где и когда он успел, говоря на нашем языке, отморозить глаза?»
Вот почему дело чести самой молодежи, ее здоровой и, несомненно, подавляющей части — восстать и обрушиться против тех, кто топчет в грязь ее доброе имя. Вот что пишет, например, студентка Зина Николенко в ответ на письма Вити Петрова:
«Уж слишком много он думает о себе, слишком выделяет себя из окружающих: вот, мол, я какой, что хочу, то и делаю. Он просто внушил себе, что обижен жизнью. А разве есть у нее, у жизни, сынки и пасынки? Нет! Тот, кто хочет, получает от жизни все, отдавая ей взамен самого себя, все полученное ранее.
Поделиться книгой: