Помоги проекту - поделись книгой:
Безотцовщина! Что значит это страшное слово? Я не помню своего отца. Он погиб в сорок четвертом. А с пятнадцати лет я не живу с матерью, все время «снимаю углы», как это принято говорить о таких, как я. Разве было легко? Порой из всех вывороченных карманов не набиралось и десяти копеек. Но ведь я не пошла воровать, потому что я не хотела причинять людям зла. Я не пошла и по другой нехорошей дороге, так как я не хотела причинять зла себе. Только не думайте, что я ставлю себя в пример — таких, как я, тысячи».
«У меня судьба была в сто раз хуже, чем у Вити Петрова, — вторит Зине сержант Советской Армии Н. Сусеван. — У него хотя бы есть мать, которая его поддерживает, а я жил совсем без родителей, с сестрой и братом. Кто меня воспитывал, я не знаю, но я добился того, что в двадцать лет стал коммунистом, был избран депутатом местного Совета, работал инструктором райкома партии. Жил я страшно тяжело, но никаких «темных делов» не натворил».
А вот пишет коллектив учащихся из г. Рязани:
«Многие из нас обманывают родителей, старших. Обман нельзя нести через всю жизнь. Жизнь — это горение. «Не жалей себя — это самая гордая, самая красивая мудрость на земле».
Каждый день, каждый час приближает нас к будущему, а чтобы будущее было прекрасным, надо отбросить и уничтожить все плохое».
Молодость борется за себя. А поэтому и нам, взрослым, нужно меньше ворчать на молодежь и больше задумываться: а все ли мы делаем, чтобы привить этим глупым, желторотым птенцам правильное понимание жизни? А не делаем ли мы подчас чего-то совершенно обратного? Партия сделала правильный шаг, повернув школу лицом к труду, к жизни, в расчете на то, что производство, рабочий коллектив окажется дополнительным воспитательным фактором. А ребята приходят иной раз туда и встречают и мат, и грубость, и явную нечестность, и обязательный «кагорчик» в день получки. А где же партком, где завком, где комсомол? И отвечает ли кто-либо за эти безобразия? Задумывается ли? Герцен, анализируя процессы, происходившие среди молодежи его времени, предлагал «не сравнивать» Базарова с Рудиным, а «разобрать красные нитки, их связующие: в чем причина их возникновения и их превращений? Почему именно эти формы вызвались нашей жизнью?»
Не мешало бы и нам, хоть немного, разобраться в этих «ниточках».
В одном из колхозов Тамбовской области случилось преступление, прошумевшее на всю страну. Два молодых хулигана, вконец распустившиеся и разложившиеся, терроризировали весь колхоз, а когда против них поднялся честный и мужественный человек, бригадир колхоза, они среди бела дня, на глазах у людей убили его. Преступление вопиющее. И вот наша печать с совершенно понятным гневом и возмущением, во всех подробностях оповестила об этом страну, а затем оповестила и о том, что преступники были расстреляны. Но разве в этом или, вернее, только в этом дело? Ну хорошо, убийцы наказаны, но причины-то остались. И печать, как выразитель общественной мысли, должна была, прежде всего, исследовать эти причины: как, каким образом у отца-матери, в большом советском коллективе, на глазах у людей выросли два выродка, поставившие себя над всем коллективом?
А с другой стороны, как выросли и получились те люди, трусы, на глазах у которых совершалось убийство активиста, передовика, уважаемого всеми бригадира, и они не шевельнули пальцем? Ведь именно этим нужно было заняться печати, это нужно было осмыслить и этим самым предотвратить что-то подобное, может быть, назревающее где-то еще. И вот «оно» назрело — снова всю страну всколыхнули дикие преступления Ионесяна, и снова знакомый нам Вас. Ардаматский откликнулся на них статьей «Наказание неотвратимо». Как будто бы в этом проблема! Как будто кто-то сомневается, что нужно наказывать убийцу шести человек, убийцу, у которого, по заключению экспертизы, рукава и полы его черного пальто были усеяны брызгами всех групп крови! Разве в этом проблема?
Проблема заключается в том — как это могло получиться?
И на это должны быть направлены усилия общественной мысли.
Припомним поэтическую легенду Горького о Ларре, сыне женщины и орла, считавшем себя первым на земле и ничего не видевшем, кроме себя. И когда он, по собственному праву силы, убил девушку, которая его оттолкнула, люди схватили его, связали, и старейшины племени, прежде чем судить, старались узнать: почему он это сделал?
«— Зачем я буду объяснять вам мои поступки? — спросил гордый Ларра.
— Чтобы быть понятым нами… — ответили старейшины. — Все равно ты умрешь ведь. Дай же нам понять то, что ты сделал. Мы остаемся жить, и нам полезно знать больше, чем мы знаем…»
Вот и нам нужно знать больше того, что мы знаем, и делать больше того, что мы делаем. А для этого, прежде всего, нам нужно побороть самое главное зло — равнодушие.
Конечно, это не первопричина зла, как не простуда — причина гриппа. Такой причиной является вирус, а простуда, охлаждение организма и равнодушие к обязательным требованиям гигиены создают условия его болезнетворного действия. Так и равнодушие к общественной гигиене, к судьбам людей и к своему собственному поведению создает условия, в которых развивается и начинает действовать вирус зла.
В процессе работы над повестью «Честь» мне пришлось быть на суде. На скамье подсудимых сидело 13 человек — учащиеся школ, ремесленного училища, просто рабочая молодежь. Суд продолжался 12 дней, и на нем никого не было ни от школ, ни от комсомола, кроме тех, кто обязан был присутствовать в качестве свидетелей. Я потом прошелся по организациям, из которых вышли эти 13 человек: был в райкоме комсомола, в райисполкоме и поинтересовался: занимался ли кто этим вопросом? Никто и нигде. Просто списали 13 человек, как выбывших, и все. А ведь это не тара, не бочка из-под капусты. И ведь бочку-то тоже сразу не спишут, потребуют объяснений, возмещений, актов. Материальная ценность! А здесь — человек, списали, и все.
А ведь нужно было бы спросить! С кого-то нужно было обязательно спросить: как же это у вас, дорогие товарищи, получилось? Как же вы упустили человека? А почему бы, кстати, нам не учредить специальный детский суд, педагогический суд, который бы не только осуждал и присуждал, но и разбирал, и выяснял, и устанавливал обстоятельства, при которых глупый птенец стал преступником? И не только, может быть, обстоятельства, но и людей, подлинных носителей зла, которые породили это вторичное зло. Почему с нас спрашивают, и крепко спрашивают, за членские взносы, за металлолом, за макулатуру, за поломку деревьев, за потерю паспорта, а за поломку человеческих судеб, за потерянных людей не отвечает никто? А почему бы вместе с тем, кто совершил преступление, не призвать к ответу и того, кто его на это толкнул? Почему?
В связи с этим я хочу вкратце напомнить здесь одно интересное дело, о котором более подробно когда-то пришлось писать в журнале «Юность».
В декабре 1962 года в Москве была задержана группа подростков, совершавших дерзкие нападения на прохожих, главным образом женщин. Преступникам предстоял суд. Но комсомольская организация большого района столицы на этот раз не прошла мимо этого случая, а, наоборот, вскрыла это явление и занялась им, исследовала, продумала и собрала около тысячи людей, комсомольского актива и «пассива», и родителей, и представителей общественности, и учителей для того, чтобы вместе разобраться в этом деле и сделать какие-то выводы, — в этом уже большая заслуга комсомола и, я бы сказал, знамение времени. И мне кажется, этот почин мог бы явиться поворотным пунктом в решении такой громаднейшей важности общественной проблемы, как борьба с преступностью. Суд над равнодушием!
И на этом суде выяснилось, что в данном случае никаких рецидивистов не было, а были самые обыкновенные наши ребята, но крайне запущенные, упущенные нами. Где, кем и как? — вот этим в течение пяти часов и занималась почти тысяча людей.
Вот самый молодой, Коля Хвостов, ему только 14 лет, но самый дерзкий из этой компании, у него у одного из всей компании был обнаружен нож. Кто он? Это очень умный, живой мальчик, интересующийся и радиотехникой, и музыкой — так охарактеризовал его следователь, ведущий дело. У него большой, выпуклый лоб, сосредоточенный взгляд, выдержка. Но когда к нему в семью, в дом заглянули люди, посланные комсомолом, они пришли в ужас: вечно пьяный, звериного облика отец, хулиган, все пропивающий и всех избивающий. Уже два сына его сидят в тюрьме, и теперь он был арестован за хулиганство на день позже своего третьего, младшего сына, как сообщил об этом следователь. И вполне резонен был вопрос, который был задан этому следователю: почему на день позже, а не на день раньше? Почему этого зверюгу, губившего своих детей, держали на свободе и давали ему возможность растлевать молодые души?
А молодые души понимали все-таки, что они творят нехорошие дела, и вот они сами решили себя спасать и самим себе написали обязательство:
«Мы, нижеподписавшиеся, обязуемся раз и навсегда покончить со всеми делами, которые влекут к уголовной ответственности. В случае невыполнения обязательства провинившийся будет привлечен к уголовной ответственности через милицию».
Дальше идут подписи и оттиски пальцев, мизинца правой руки.
Мы читаем этот совершенно необычный документ и видим, как на наших глазах колеблются неустойчивые весы добра и зла. Но зло здесь победило. Как и почему?
Обычная ребячья затея: надумали из какого-то сарая сделать красный уголок. Но где взять материалы — доски, краски? «Доски?» — переспросил техник ЖЭКа и многозначительно кивнул ребятам на соседнюю стройку. Ребята пошли ночью на стройку и вместо досок утащили двадцать шесть готовых дверей. На строительстве пропажа была, конечно, раскрыта, двери возвращены по принадлежности, а раз возвращены, то работник милиции решил не принимать никаких мер и даже не сообщил о случившемся родителям зарвавшихся сорванцов.
Следующая ступень: ребята украли у некоего художника краски. Он это обнаружил, но, вместо того чтобы тоже сообщить родителям и принять какие-то меры, он, взрослый и как будто бы культурный человек, предложил «мировую»: «Ладно, ребята! Вы мне поставьте два пол-литра — и концы!»
Ребята собрали между собой деньги и поставили два пол-литра, которыми оценил свою совесть этот, с позволения сказать, «художник».
Из озорства ребята угнали такси, бросили его за Москвой и сами сообщили об этом шоферу. Счетчик «набил» четыре рубля.
И тоже вместо предупреждения родителям или заявления в милицию «мировая»: «Ладно, ребята! Гоните 6 рублей — и дело с концом».
Так благодаря попустительству, потакательству, а то и прямому наталкиванию ребята, забыв собственное обязательство, снова пошли по пути преступлений и наконец дошли до грабежей. Вот после этого милиция спохватилась, вспомнила о краже дверей и задним числом потребовала составить об этом акт, чтобы «подключить» его к обвинению. Получается, что работников милиции не интересовала судьба живых людей, они не думали о том, чтобы предотвратить, предупредить преступление, чтобы воспитать у ребят чувство ответственности и порядочности. Они смотрели на них только с одной точки зрения: посадить или не посадить? Одних дверей для этого им показалось мало, ну и пусть гуляет братва, «статью нагуливает». Вот они и «нагуляли».
Так на этом общественном суде, на глазах тысячи людей были рассмотрены и исследованы все звенья этой цепи: и плохая работа школы, и безобразные дела, творившиеся при попустительстве общественных, в том числе и комсомольских, организаций в троллейбусном парке, где работал один из преступников, и т. д. и т. п.
Нашу светлую, чистую юность нужно воспитывать, нужно направлять, закалять, но ее нужно и охранять, а порой и просто защищать от злых ветров, откуда бы они ни дули. И нужно запомнить раз и навсегда: никакими чисто административными мерами мы этого не сделаем. Не сделаем мы это и тогда, если будем валить ответственность друг на друга: школа на семью, семья на школу, обе вместе — на милицию, а милиция, в свою очередь, и на ту и на другую.
Мы все за это отвечаем, и каждый на своем месте выполняет дело воспитания молодежи. И от того, как он его выполняет, зависит и то, что из этого получается.
«В жизни юношей и девушек, — пишет матрос Сергеев, — наступает такая пора, когда все находится на переломе, когда жизнь перед подростком раскрывается во всей полноте и очень много неясного, а во всем нужно разобраться, все понять, а жизненного опыта еще очень мало. И вдобавок ко всему еще юное сердце и самонадеянная юность. Этот переходный возраст настает у 15—16-летних молодых людей. И в этот период очень легко может подломиться и искривиться характер, и человек может пойти по плохому пути. И если не окружить человека в этот период особым вниманием, то могут быть плохие последствия. Главное, правильно направить юношу или девушку на жизненный путь, чтобы они знали, во имя чего они живут и трудятся, чтобы жизнь для них была не поиском наслаждения, а борьбой. Только в борьбе крепнет и мужает характер человека».
Все это очень верно. И к молодому человеку, в первую очередь, нужно подходить не с вилами, а с колышком, чтобы вовремя подвязать и укрепить его в жизни.
Нельзя забывать, что молодость — особая пора в жизни человека, пора страстных увлечений и кипучей энергии.
Каждый в юности мечтает о подвиге, стремится к романтике, ищет точку приложения своих сил. И тут важно помочь молодому человеку не заблудиться в этих поисках, не наделать ошибок, а направить его энергию на полезные дела, на благо народа. Вот почему так ответственна роль комсомола.
Но и молодежи самой нужно думать и учиться из сотен дорог выбирать одну, правильную и никогда не забывать о главном — о достоинстве и назначении человека.
Припомним, как изумительно об этом сказано у Льва Толстого:
«Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке, — на искусство ли, на науку ли, на любовь ли к женщине или на практическую деятельность, — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя все, что он хочет, и, как ему кажется, и из всего мира все, что ему хочется. Правда, бывают люди, лишенные этого порыва, которые, сразу входя в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно работают в нем до конца жизни. Но Оленин слишком сильно сознавал в себе присутствие этого всемогущего бога молодости, эту способность превратиться в одно желание, в одну мысль, способность захотеть и сделать… Он носил в себе это сознание, был горд им и, сам не зная этого, был счастлив им».
А как часто юнцы, лишенные этого высокого ощущения своего «бога молодости», растрачивают, развеивают свою жизнь, а потом горько жалеют о ней.
На читательской конференции по книге «Честь» одна старушка читательница привела историю, запомнившуюся ей с детства. У одного, кажется французского, крестьянина был сын, который стал себя плохо вести. Испытав все способы влияния, отец придумал наконец следующее: он вкопал против дома столб и после каждого проступка сына вбивал в этот столб гвоздь. Прошло некоторое время, и на столбе не осталось живого места — он весь был утыкан гвоздями. Эта картина поразила воображение мальчика, и он начал исправляться. Тогда за каждый его хороший поступок отец стал вытаскивать по одному гвоздю. И вот наступил торжественный момент: последний гвоздь вытащен из столба. Но на сына это произвело совсем неожиданное впечатление: он горько заплакал. «Чего же ты плачешь? — спросил его отец. — Ведь гвоздей-то больше нет?» — «Гвоздей нет, а дырки остались», — ответил сын.
Вот в чем они настоящие ценности для человека: в цельности души, ее чистоте и незапятнанности, в праве жить, не опуская глаз.
Как часто юнцы, полные романтизма и самых лучших устремлений, но не подготовленные к сопротивлению злу и борьбе с обстоятельствами, ломают или складывают свои неокрепшие крылышки и камнем падают вниз, чуть только набежали вокруг тучи зла и осложнились обстоятельства. Чтобы этого не было, нужна общая закалка, не только физическая, но и моральная.
«С чего начинается полет птицы?» — спросил однажды К. С. Станиславский у своих товарищей артистов. «С того, что она отталкивается и, взмахнув крыльями, поднимается», — ответили ему. «Нет, — поправил Станиславский, — сначала птица набирает полную грудь воздуха, гордо выпрямляется, а уже потом отталкивается и взмахивает крыльями».
Так и человек. Ему нужно небо, ему нужен воздух эпохи, воздух, которого нужно набрать полную грудь. И все это есть — и небо, и воздух, нужна только сила, чтобы выпрямиться и, оттолкнувшись от всего, что мешает и держит, взять высоту для полета.
«Действительно, нужно иметь большую силу воли, чтобы не поддаться влиянию вредных факторов жизни, — пишет студентка Рая Таширяева. — Я презираю слабых людей и стараюсь не унывать в самую трудную минуту… И прежде всего человек должен уважать сам себя, и тогда он научится уважать других».
Очень важные принципы жизни — сила воли и уважение к самому себе. Не любовь к себе, не любование собой, не подчинение себе всего, что можно подчинить (это путь к измельчанию, к снижению и человека и его целей), а именно уважение к себе, к своему человеческому достоинству, и только это ведет к возвышению, к внутреннему росту человека. И тогда у него вырастают крылья, тогда он поднимается над тем, что гнет и прижимает к земле и заставляет дышать придорожной пылью и за этой пылью не позволяет видеть настоящего неба. Но вот у человека выросли крылья, и он с высоты увидел и землю, и жизнь во всей ее красоте и богатстве.
«Не знаю, что заставило меня написать вам это письмо, но, по-моему, наверно, любовь к жизни.
Мне 16 лет. Учусь в 9-м классе города Уфы. Я живу с матерью. Отца нет. Он умер в 1953 году, сказались ранения на войне. Сейчас у нас одна мать и еще четверо детей. Старший брат в армии. Мама не работает, надо ведь воспитывать братишек. Получаем пенсию за отца, и старшая сестра иногда присылает деньги. Вот так я и рос.
Когда я рос, воспитывался так, как хотел. Учился кое-как. До 4-го класса я плелся из класса в класс. Но вот я постепенно начал понимать, что я неправильно живу. Пусть даже, может, в такие годы у человека не бывает жизни и нельзя назвать ее жизнью. Но я смело называю ее жизнь, так как в 13—14 лет я знал, что такое кусок хлеба. И я, по-моему, правильно понял. Часто у нас дома не было даже хлеба. Мама очень старалась, чтобы он был, но негде было взять. И тогда я задумывался над тем, чтобы не было больше такого. Мои мысли равномерно развивались.
После окончания 7-го класса я хотел поступить в строительное училище, но мама сказала: учись дальше в школе, как-нибудь проживем. Тогда я понял, что такое мать и как она многого желает для своих детей и лично для меня. И тогда почему же я не взаимен? Отношение к учебе я переменил и думаю, что окончу школу без троек. Это будет большой радостью для мамы и для меня. По-моему, главное — верить в свои силы и поставить перед собою цель.
Мои любимые предметы — это литература, история. В эти предметы я вкладываю все свои знания. Я очень люблю читать. Главным образом меня интересуют книги о жизни, пусть очень трудной, но прекрасной жизни, проведенной в борьбе за все лучшее.
Я интересуюсь внешней и внутренней политикой, дипломатией.
Интересуюсь философией. Особенно эстетикой. По-моему, без прекрасного нельзя жить, если можно, то это не жизнь, а просто существование.
По-моему, когда у человека всего в достатке, жизнь не очень интересной становится. Вы скажете: разве жизнь определяется только куском хлеба? Я знаю своего одноклассника, у которого всего в достатке. Он одевается по последней моде, ходит с девчонками, ведет легкий образ жизни, имеет папину «волгу», жить не может без джаза и прочего. Я, конечно, не против модной одежды, дружбы с девушками и люблю послушать легкую музыку.
Но я не только не завидую такой жизни, у меня к такой жизни отвращение. Я не хочу быть жертвой жизни, я хочу дерзать, стараться преодолевать трудности; брать от жизни все, что мог выработать человек. А после все то, что ты взял от жизни, отдать людям, то есть обратно в жизнь. Я хочу, как горьковский Данко, отдать людям вместе с «сердцем» знания, умения, все, что накопил. Мой принцип жизни таков: «Пусть оттого, что ты живешь, другим людям будет легче жить». Как приятно видеть прекрасных людей! Когда я их вижу, у меня переворачивается все. И так светло и радостно становится! Как будто побывал в другом мире — в мире человеколюбия. Вот я хочу эту земную жизнь преобразить, сделать ее лучше. Ведь много еще нехорошего.
Как вы думаете, правильно я поставил себе вопрос о жизни или нет? Если нет, я вас прошу направить меня.
Правильно ли я думаю и представляю будущую жизнь?»
«Правильно, конечно, правильно, дорогой Ришат!» — так я ответил ему. Правильно думаешь и правильно представляешь себе будущую жизнь. Потому что будущая жизнь — это не только победа мира труда над «я» — единственным и его собственностью, — это победа над всем, что порождено этим «единственным» и веками его процветания — над частнособственническим интересом и эгоизмом, над злом, подлостью и грабежом, победа над всем мелким, низким и низменным, что отравляет человеческую жизнь. Это — установление того мира человеколюбия, о котором ты говоришь и мечтаешь. И пусть мечта эта не будет только мечтою. Будем работать над ее воплощением. Будем жить по этому очень хорошему принципу: «Пусть оттого, что ты живешь, другим людям будет легче жить». А это и составляет подлинный воздух нашей эпохи.
Итак, мы пришли уже к «черной» Арагве, и многие безрадостные слова утвердились на страницах книги. Правда, это только начало, впереди еще много предстоит и горестных судеб, и тягостных проблем, над которыми нам придется думать. Но и в том, что видено, многое достойно размышления. А потому можно, пожалуй, отложить снова в сторону дорожный посох и подвести некоторые итоги.
На наших глазах начинают мутнеть чистые и светлые истоки юности. На наших глазах у умных, культурных и любящих папы и мамы вырастает холодный себялюбец сын. На наших глазах, «дергаясь и бормоча что-то бессвязное», сидит под столом заруганный и забитый парнишка в своем овечьем страхе перед, очевидно, тоже любящими и по-своему желающими ему блага изуверами-родителями. На наших глазах совсем еще мальчик, пятиклассник, бежит из дому в надежде найти колонию, «которая из него человека сделает». Но это все еще только начало, первые вздохи надвигающейся бури. Правда, здесь еще не блещут молнии и не слышно громовых раскатов. Но не здесь ли собираются и нарастают те электрические заряды, которые потом будут содрогать души?
Значит, мало одних только умных писем и родительских бесед. Значит, мало одной биологической любви. Значит, мало и одних, пусть самых мудрых и хороших, книг. Значит, нужно что-то еще и еще: нужна тонкость души и зрелость мысли, и твердость требований, и разумность, и справедливость, и чистота собственного поведения, и что-то и что-то еще.
Но так же много, видимо, требуется и от самого молодого человека — ведь он не объект, он «субъект воспитания», он строитель своей жизни и судьбы. Нужна нравственная стойкость и твердость, и сопротивление злу, и высота нравственных оценок и критериев. Что он берет из того, что предлагает ему жизнь, и что отвергает? И почему? И во имя чего? И это самое главное — во имя чего?
Одним словом, судьба человека решается на подступах; а потому, как говорит народная мудрость, гаси искру до пожара.
ЧАСТЬ III
Пшенай
Расскажу теперь об одной судьбе, чуть не погибшей в разгоревшемся от непотушенной искры пожаре.
Память уносит меня к когда-то горячим, а теперь постепенно уходящим в прошлое годам работы над повестью «Честь». Эта работа шла по многим направлениям: начавшись с изучения жизни школы, она перекинулась потом в различные семьи, в отделение милиции, в суд, в прокуратуру, в тюрьму, в исправительную колонию и т. д. и т. п. Но наряду со всем этим я решил испробовать и прием глубокой разведки в жизни. Подобно тому как метеорологи исследуют высокие слои атмосферы при помощи так называемых радиозондов, я решил пустить в жизнь свои зонды, которые должны были разведать вопрос, над которым я начинал работать. Роль таких зондов сыграли статьи, помещенные мною в журнале «Юность» и в газете «Комсомольская правда». Я не обманулся в расчетах. На эти статьи читатели откликнулись большим количеством интересных писем. Но самым интересным из них было письмо, полученное в августе 1959 года и положившее начало той переписке, которая насчитывает сейчас уже больше 300 страниц и собрана у меня в красной папке с надписью: «Саша Пшенай».
«Здравствуйте, уважаемый Григорий Александрович! Наконец-то мне удалось узнать ваш адрес.
Попав в заключение, я очень много думал об ошибках жизни и о том, что толкает на эти ошибки, потому что я попал в заключение второй раз. И вот ваш ответ в «Комсомольской правде» — «Как спасти друга».
Прежде всего я обратил внимание на ваши слова: «Не молчать, не проходить мимо»… и далее… «Нет, нам с вами до всего должно быть дело, каждая судьба должна нас волновать и беспокоить». Зная долг писателя, который своим призванием имеет право вмешиваться в жизнь, я решил обратиться к вам, так как эти слова были девизом моей жизни, когда я освободился, после первого преступления, потом это красивое выражение привело меня ко второй судимости и заключению. Я в этом письме не буду вам описывать о себе, но, если вы найдете нужным мне отвечать и наша переписка примет неофициальный характер, я вам откровенно опишу о тех огорчениях, которые столкнули меня в пропасть. И тогда вы ответите мне, где справедливость жизни в обществе и в чем заключается истина коммунистической морали».
Я, конечно, ответил, и следом, одно за другим, от Саши пришло несколько больших и содержательных писем, точно натерпелся человек в одиноких думах, и вот — прорвало. Из этих писем, из последующих личных встреч и бесед, из писем родных и товарищей, из писем к товарищам, к родным и к девушкам, из газетных статей и заметок в течение ряда лет, шаг за шагом вырисовывалась предо мною личность этого паренька, личность интересная, но сложная, как и сама жизнь, из которой он вышел.
И главное, что, пожалуй, лежит в основе всех его злоключений, это противоречие между суровостями жизни и его очень чуткой, очень правдивой, детски-доверчивой, человеколюбивой и романтически-устремленной, но в этих устремлениях не во всем устойчивой душой.
Семья была сложная, трудная. Отец, выходец из состоятельной крестьянской семьи, овдовел, оставшись с двумя детьми, взял девушку из семьи, наоборот, очень бедной, которая пошла за него по нужде. Нрав у отца был крутой, суровый, даже жестокий. Он бил сына за все — за каждую мелочь, бил розгами, заставлял целую ночь стоять на коленях и читать «Отче наш», сажал в кадушку. А когда паренек подрос, стал учиться, его увлекли книги, мир фантазий, после которых то хотелось стать невидимкой, то самым сильным человеком в мире. Это был новый предлог для преследований со стороны работящего, но крестьянски-ограниченного, живущего только узкопрактическими интересами отца.
«Приду из школы, покушаю, учебники брошу куда-нибудь, сам заберусь в рожь или в кукурузу на огороде и давай читать, читать. А старик найдет, подкрадется незаметно, а я все внимание сосредоточил на книге, не слышу — и вдруг, как гром среди ясной погоды, колом по спине и — пошло!»
Но, может быть, с тем большей силой тянуло его в таинственный, необъятно-широкий и волнующий мир книг. Может быть, отсюда росло и противостояло жестокости быта чувство собственного достоинства и устремление «вперед и выше», и тяга к людям, к дружбе, к самоотверженности.
Был у Саши друг, Коля Синицын, друг с детства, когда они еще «в ляльки» играли. Только Коля был старше его на год и в школе шел на год раньше его и потому в четвертом классе нарочно стал плохо учиться, чтобы остаться на второй год и дождаться Сашу. Вот какая была эта дружба! А когда в школе кто-то совершил грубый хулиганский проступок, и учительница — очень злая — обвинила в этом хулиганстве Сашу Пшеная и велела прислать отца, Коля Синицын решил разделить с ним его участь: «Пойдем, повесимся и напишем записку: «Це не мы!»» Пришли в овраг, связали ремни, подстроили камни к дереву и решили тянуть «жеребки» — кто первый? Жребий достался Коле Синицыну, и тогда начались сомнения: «Мама плакать будет. Сестренку жалко». Решили — «нет, не будем вешаться». Такая это была дружба!
Кстати, когда Саша, уже взрослый, пришел к этой учительнице и спросил: «Помните, как вы линейкой били?» — та ответила: «Нет, не помню». — «А помните, как вы меня обвинили в том, чего я не делал?» — «Нет, не помню». И не отсюда ли пошла та лютая ненависть к несправедливости, которая до сих пор горит в Саше Пшенае?
Так прошли школьные годы, и, когда по окончании седьмого класса отец снова за что-то свирепо обрушился на него, Саша сбежал к бабушке, поплакал у нее, выпросил немного денег и уехал в Одессу. В Одессе поступил в ремесленное училище, и все, казалось, шло хорошо: был старостой группы, вступил в комсомол, участвовал в художественной самодеятельности. Но перед самым окончанием училища, на практике, случилась авария, и Саше выбило глаз. Заканчивал ремесленное училище он уже инвалидом, и начальство, по всем правилам бездушного формализма, не нашло ничего лучшего, как отпустить его на все четыре стороны: распределению на работу он уже не подлежал. Так на начавшие было заживать душевные раны легла новая и опять незаслуженная обида.
Пришлось искать работу где-нибудь, какую-нибудь. После долгих мытарств устроился на строительство холодильника. Из отдела кадров пришел к коменданту, комендант дал бумажку — направление в общежитие. Пришел в указанную в этом направлении комнату и остановился. Кругом дым коромыслом: на столах бутылки, разная «жратва», на кроватях сидят и лежат здоровые парни в обнимку с пьяными девками. Мест нет. Саша оставил свой чемоданчик, пошел опять к коменданту, возвращается — чемоданчик открыт. При помощи коменданта кое-как нашел место, устроился. На другой день купил, вместо украденных, брюки и рубашку, положил под подушку — снова исчезли. Пошел к коменданту, просил перевести в другую комнату: «Чего тебе еще надо? Где указано, там и живи». Потом украли деньги, а до получки две недели. Пошел к прорабу, попросил аванс: 25 рублей старыми деньгами. «Нельзя, финансовая дисциплина». — «Ну что ж мне, воровать идти?» — «Дело хозяйское».
А кругом — разливанное море: колбаса, ветчина. А главное — живут ребята, на работу не ходят, ничего не делают. Из разговоров узнал: почти все из заключения, по амнистии 1953 года.
— Что, пацан? Денег нет? Садись, ешь.
Сел, ел, так и прижился у них. А потом говорят: «Айда с нами». Пошел, даже интерес почувствовал, героем себя возомнил. А как же? Ночь, забор, в заборе дыра. «Постой здесь. Увидишь кого — свистни». Свистнуть не пришлось, никого не было. Получил пять дамских сумочек, продал на базаре, завелись деньги.
Почувствовал, что дело неладное, решил в общежитие не ходить, ночевал прямо на холодильнике, разложив на пол деревянные щиты. Ребята разыскали, прислали нарочного, опять звали на дело. Не пошел. Познакомился с девушкой. Хорошая девушка. Лорой звали, десятый класс кончала, отличница. Пошли с ней в театр, купил билеты, пригласил в буфет. Разговорились — о том о сем, о жизни. «А сколько зарабатываешь?» — спросила Лора. Сказал. «А откуда же у тебя такие деньги, чтобы в театр ходить и девушек угощать? Как распределяешь заработок? Что покупаешь? Как обедаешь? Что берешь на первое, на второе?» До всего докопалась и все, как видно, поняла. «Больше не делай этого».
А тут, как нарочно, дали отпуск. Не хотелось домой показываться нищим, да и без подарков являться обычай не велит. А опериться еще не успел. Ребята снова пристали: «Еще раз поможешь, и — концы! Тогда и в другую комнату переведут». Видно, с комендантом сговор был.
— И как это у меня получилось, сам не знаю. Малодушие? Нет, не малодушие. Тут что-то больше, — пытается теперь задним числом проанализировать тот свой поступок Саша и не может.
Одним словом, пошел. Ограбили магазин, получил он кирзовые сапоги и отрез на костюм — решил везти в подарок отцу. Подал уже телеграмму о выезде, в последний раз пошел на свидание с Лорой и не дошел, был арестован. А те, настоящие бандиты, думали, что это он «продал» их, и потому все стали валить на него: он в свои восемнадцать лет оказался чуть ли не главным организатором всего дела и получил 15 лет сроку. Возмутился, стал протестовать, буянить, искать правды. Ну а на это в тюрьме есть управа: штрафной изолятор. Но что значит изолятор для поруганной справедливости? Сашка разделся догола и лег на цементный пол: помру, а свое докажу!
Вот в таком состоянии он поехал в колонию. Перед отправкой приехала мать, привезла передачу. Об этом пронюхали «воры», стали присасываться, запугивать, рисовать безвыходное будущее: «Ты наш!» Но конвоир-солдат — помнится, его фамилия Киселев — всячески отбивал его от них. Приехали в колонию, начальник командует: «Воры — к ворам, мужики — к мужикам!» «Воры» потянули Сашку к себе, но Киселев опять его не пустил.
А тут, в колонии, «революция» произошла против «воров»: «мужики», доведенные до крайности их насилием и безразличием начальства, отказались входить в зону, пока не выведут воров. Два дня стояли на снегу против зоны, пока их требование не было удовлетворено. Было сменено и начальство.
Начальником колонии стал капитан Рогов. Он начал больше вникать в дело, лучше относился к заключенным, постепенно сколачивал коллектив, и жизнь пошла другая. Заметил он и Пшеная, его старательность, стремление к коллективу. Порасспросил о всей его прошлой жизни, поверил в него и назначил сначала приемщиком досок, потом десятником и, наконец, бригадиром тракторной бригады. Сашку это еще больше окрылило. По ночам он читал технические книги, ездил в управление, добывал горючее, даже один, без конвоя, разъезжал по колхозам за сеном. Временами даже забывал, что он в заключении, а просто — работал и одновременно присматривался к людям, изучал их. Один раз не хватило горючего, это грозило срывом плана лесовывоза. Сашка помчался в управление, поднял ночью снабженцев, к утру привез горючее, а на другую ночь кто-то пробил бочки, и половина содержимого вытекла. Расследовали, искали виновных, обсуждали в коллективе. Больше всего горячился Сашка Пшенай, горячился совершенно искренне: здесь, в заключении, ему открылась правда жизни, здесь он почувствовал дух коллективной деятельности.
«В заключении я уже начал понимать многое и старался жить справедливым человеком, не отставать от жизни, читал политические и художественные книги, газеты. В колонии меня за это уважали. Безусловно, были и огорчения, и трудности, но здесь я шел той жизнью, о которой писали газеты. И вот с такими стремлениями я в 20 лет досрочно освободился».
Вернувшись домой, в колхоз, Саша увидел то, чего раньше как-то не замечал. «Мне тяжело было сживаться с теми недостатками, с какими они живут, потому что я видел и на себе ощутил силу коллектива, который не проходил мимо несправедливости, заботливо поправлял ошибавшегося человека, без обиды указывая на его ошибки. И я в этом коллективе понял, в чем заключается цель жизни и счастье».
А здесь — даже дико: родной дядя, бригадир, чуть ли не на виду у всех, вез домой колхозные доски, солому, бурак, подсолнух. Используя свое положение, люди злоупотребляли своими должностями и тянули кто что мог. Собрали большую партию арбузов, повезли сдавать государству, а продали на сторону. Хотели втянуть Сашу в расчете на его затемненное прошлое. Он отказался, а когда вопрос об этих арбузах всплыл на колхозном собрании, то выступил и обвинял и председателя, и собственного дядю Степана, бригадира. Но его обозвали тюремщиком и не дали говорить. Сашка пошел в райисполком, попал к какому-то начальнику, и тот ему сказал: «Не вмешивайся не в свое дело, а делай, что велят. А будешь куда писать, все равно к нам пришлют».
За эти поиски правды на него напал и отец. Драться он теперь не дрался, а попрекал: «Мне строиться нужно, у председателя того-другого просить, а ты мне все дело портишь».
Поделиться книгой: