Трудная книга

Я лично для себя вывел тезис: «Материнство — это подвиг». Пусть это порой и не осознано, но это так. Почему это так — видно из моей жизни.

Я — инженер-строитель, жена могла бы стать блестящим архитектором. Вспоминаю, в институте, где мы учились, старик Веснин восхищался ее проектами, но жизнь сложилась так, что я попал на отдаленные большие стройки, и жена 17 лет отдала в основном детям, и только в 1950 году стала работать в школе — преподавать черчение и рисование. Но зато дети чувствовали семью — мать. Меня они мало видели дома: я уходил на стройку — дети спят, приходил — также спят. Дети знали — «папа работает», а в воскресенье отдыхает, читает. Значит, дома мать. Она — все, она — первейший авторитет. От матери дети ничего не скрывают: и успехи и неудачи в школе, и дружбу, хорошую или плохую, и первые свидания с девушкой, — на все нужно обязательно мамино мнение, и в частности о той или иной девушке. И даже сейчас уже двое женатых, а обо всем докладывают, пишут, советуются с матерью. Не скрою, не все бывало гладко. Вот Станислав, который сейчас во флоте, тяжелый был парень, самолюбивый, нетерпеливый, обидчивый, ленивый, увлекался только футболом и хоккеем, с трудом кончил 10 классов, а сейчас образец дисциплины и трудолюбия.

Я возвращаюсь к своей основной мысли: мать — это подвиг, это долг перед обществом. И по-моему, эта мысль должна как-то найти свое отражение в вашей книге. Мне кажется, что и вы так же думаете. Может быть, я ошибаюсь, может, это «не типично», но в жизни это так. Такова действительность, что мы, отцы, мало видим детей, бываем с ними. Работаем, заседаем, а в свободное время нужно отдохнуть, почитать.

У нас в семье заведено правило, которое священно с ранних лет. Что бы ты ни сделал, приди и расскажи. Мы с женой принимали зачастую и грубость в школе, и драки, журили и, прощая, объясняли. Но стоило кому-либо соврать, тут уж пощады нет, вплоть до хорошей лупки. Я вспоминаю, как мой Игорь 10 лет назад, в Октябрьские дни, сказал, что идет в школу на вечер, а вместо этого пошел к ребятам, где его «угостили», и так, под хмельком, со школьниками пришел в школу. Я с женой тоже был в школе, обратил внимание на его состояние, потащил к директору и настоял, чтобы всей этой компании, и Игорю в том числе, снизили оценки по поведению, а дома Игорю еще было добавлено.

Теперь — о дружбе в семье, обязанностях каждого. Стройки наши всегда были в местах «отдаленных», глухих и таежных. Я утром уезжал в 8, а приезжал в 9—10 часов вечера. Семья большая, одной жене не управиться. Поэтому у каждого есть обязанности: один дрова рубит и печь топит, другой в магазины бегает, третий помогает стряпать, полы мыть и т. д. К тому же я должен признать, что недостаточная обеспеченность — это подходящий фактор для привития детям чувства бережливости, ответственности, заботы о ближнем — родителях, братьях и т. д. А так как моей зарплаты, как правило, не хватало, у нас в семье дети видели всегда трудовую, напряженную атмосферу — жена крутила на машинке туалеты «начальственным дамам», да и сейчас нет-нет да и пошьет что-либо, не говоря уже о том, что все от старшего перешивается младшему. Все на глазах, все поровну, нет лучших и худших. Принесешь, бывало, яблоки (а на Севере они редки), даешь младшей, а она тут же предлагает поделить Стасе, Ваде, Игорю, папе, маме. И так до сих дней. Недавно вот Иринка на областных школьных соревнованиях заняла второе место по прыжкам, бегу, толканию ядра. Ну, принесла грамоту, а с ней коробку конфет и шоколаду; дома все сладости были поделены на всех. Вот так у нас и создавалась дружная семья, хотя процесс ее создания был длительный и трудный. Вам может показаться, что я пропагандирую своеобразный «нигилизм», заранее прошу прощения, но в жизни у меня было много примеров: как обеспеченные родители — так дети оболтусы. Должен оговориться, что это происходило оттого, что либо и отец и мать занимались «общественно полезным» трудом, а воспитанием занимались няньки, либо любвеобильная мамаша, наделяя своих чад несвойственными талантами, держала их в пуху, ограждала от свежего ветра, — ну вот и получались эгоисты в лучшем случае».

А вот письмо молодого человека, сержанта Советской Армии тов. Галича, письмо большое и умное, посвященное многим вопросам воспитания. Но, пожалуй, как и в предыдущем, главное место занимает в нем образ матери, ее исключительной важности роль в воспитании детей.

«Я вырос без отца. Он погиб на фронте, когда я был совсем маленьким. Нас осталось возле матери пять человек. Каждому надо было дать образование, воспитать, а это в послевоенные годы было не так-то легко. И сейчас я с теплотой вспоминаю о своей матери, которая нам заменяла все: и отца, и друга, и старшего товарища. Что было не так, советовала, если появлялась необходимость, ругала. Я не могу не принести ей слова благодарности и любви, и забыть это все было бы бесчеловечно. Мать мне была наставницей и самым близким другом, от которого я мог получить все и не мог скрывать ничего. Я с нею делился всем: радостью и горем, успехами и неудачами. Взамен я получал помощь и совет, в чем я иногда больше всего нуждался. Но главное — воспитание. И я ей благодарен за это, что воспитан не пасынком, не белоручкой и не шарлатаном. Еще с детства мать привила нам любовь к учебе и к труду. Она не навязывала это и не читала нравоучительной морали, что надо учиться, надо быть примерным учеником, надо работать, не выводила это из-под ремня. За все совершенное нами она только напоминала: «Сумел совершать, имей мужество и ответить. Совесть можно быстро и легко растерять, гораздо труднее ее приобрести и завоевать у людей доверие».

Все это получалось у нее веско, хотя и не в резкой форме, спокойно. Эти слова действовали иногда больше на сознание, чем любые нравоучения. Она часто говорила: «Я и ваш отец не знали школы, не могли учиться. Учитесь вы. Помните только одно, что вы не для меня учитесь: учитесь для себя, чтобы быть полезными людям, чтобы не пользоваться чужим благосостоянием».

Она никогда не неволила, но умела так показать нам на дело, что оно казалось необходимым, и само собою появлялось чувство ответственности за себя.

И, видя ее усталой от работы, натруженные руки с мозолями, мы не могли говорить ей неправду, не могли обманывать самого близкого и родного человека. Беря в конце недели дневник, она смотрела его и вместе с нами радовалась нашим успехам. Так, учась в школе, мы хоть этим, своей учебой, облегчали ее труд, ее заботу.

И позднее, учась в техникуме, да и сейчас, находясь в рядах Советской Армии, я не могу забыть той материнской заботы, которую постоянно чувствовал.

Мать! Как много в этом выражено тепла, ласки и безграничной любви к этому человеку. А с этим словом у меня связано все. Разве я могу забыть свою мать?»

Вот вам и «безотцовщина»! Устои!

Так по-разному, со множеством вариаций звучит эта огромная, всеобъемлющая тема, которая именуется воспитанием человека.

В них, в этих вариациях, слышатся и радостные, торжественные хоралы, и раздирающие душу трагедии, и усилия, и поиски людей, и их большие достижения, и такие же большие и горькие ошибки.

Желторотики

…И большие и горькие ошибки. Это, пожалуй, самая тяжелая вариация той темы, о которой идет речь. Конечно, каждая ошибка тяжела: и ошибка врача, строителя, ошибка математика, военачальника, плановика — каждая имеет свои последствия и свою горечь. Но, пожалуй, самыми горькими бывают именно просчеты души, когда человек рос и, казалось, воплощал в себе большие надежды и устремления и, обманув эти надежды и устремления, вырос совсем не тем, каким его хотели видеть люди.

Так в чем же дело? Как и почему? Как начинает мутнеть светлая струя юности, всегда светлая, всегда чистая, даже если она и далеко не безоблачная?

Здесь мы опять приходим к тому, с чего начали, — к сложностям воспитания.

Среди читателей у меня есть хороший заочный друг, с которым, правда, мне еще не довелось увидеться, но с которым мы уже несколько лет ведем переписку. Нет, он не из числа обиженных или заблудившихся в жизни. Это старый коммунист, участник гражданской войны, боец еще Красной гвардии — И. В. Маликов. Теперь он на пенсии, но, как говорится, возраст определяется не по годам, а по делам, и Иван Викторович, несмотря на свои годы, продолжает напряженную и неутомимую работу общественного пропагандиста, лектора, борца за правильное воспитание детей.

Во взглядах мы с ним обычно сходимся, а кое в чем и расходимся, и иногда спорим, в том числе и о сложностях воспитания.

«Зачем усложнять? — пишет он мне. — Вопросы воспитания ясны. На протяжении столетий им посвящали свои труды мыслители и ученые мира, и все они говорили о воспитании ребенка, а мы почему-то отмахиваемся от этого и все свое внимание направляем на юношество. У нас, образно выражаясь, организовано своеобразное порочное производство: сначала различными способами и приемами морально разлагают ребенка, а потом изобретают способы, чтобы исправить этот брак. Изобрели «счастливое детство» и с пеленок прививают детишкам эгоизм, самовлюбленность и преждевременную зрелость, из которых потом вырастают паразитизм и тунеядство. Играют в «куколки», «лапушки», а когда «лапушка» начинает показывать коготки, тогда начинают либо закручивать гайки, либо пенять на «улицу», на школу, общественность и т. д. и т. п. Вот почему меня больше волнует корень вопроса, то есть воспитание ребенка в дошкольном возрасте».

Все это очень правильно, но где он и так ли он ясен, этот самый подлинный «корень вопроса»? Если бы можно было проводить дошкольное воспитание ребенка в лабораторно-стерильных условиях!

Основы характера закладываются еще в дошкольном возрасте, домашний быт — почва, на которой вырастают первые навыки неоформившегося человека, — все это так. Но что это за домашний быт и какие навыки он прививает? Каковы корни этого быта и идущих от него влияний? А мир, окружающий ребенка, со своими противоречиями и сложностями? Разве это все не элементы и не факторы воспитания? Ошибка заключается в том, что взрослые, а порой и родители считают маленького человечка неразумным: «Он еще глуп и ничего не смыслит». А маленький человек своим, пусть и не совсем разумным, умишком, по маленьким недомолвкам и всевозможным, казалось бы ничего не значащим, приметам старается по-своему отличать и правду от неправды, и подлинную любовь от мнимой и фальшивой, и разумную строгость от унижающей злобы и раздражения, учение — от педантизма и поучительства, и высокую справедливость от обидной и тоже унижающей несправедливости. И все это — результат мышления, пусть самого архипримитивного, архидетского, но, несомненно, мышления начинающего формироваться человека.

Но растет человек, и развивается его мышление и становится уже не таким примитивным, обостряются противоречия, выпирают острые углы, проявляются задатки будущей личности со всеми ее плюсами и минусами: и юношеский максимализм — «если правда, то вся и ни на каплю меньше»; и юношеский трагизм: получил двойку — разуверился в людях; и жажда подвига — «хочу проявить героизм, и негде»; и ложная взрослость, развязность или, наоборот, чрезмерная самолюбивая обидчивость; излишняя влюбчивость или, наоборот, показная гордость и ненависть к тем, кто может стать предметом любви; боязнь пропустить мимо жизнь, а в результате — досадные мелочи и ничтожества вместо идеала, и реальная опасность пройти мимо действительной, большой жизни; настоящее и показное, реальное и мнимое, воображаемое и откровенно циничное, чувственное.

«Я — существо женского пола по имени Надька. Мне 19 лет. До 9-го класса я жила и училась нормально, а потом стало что-то твориться со мной. Наверное, оттого, что стала мыслить. Учиться я стала жутко и, честно признаться, на учение смотрела как на бремя. На уроках я исследовала седьмое небо, да и дома то же самое. Но я любила книги, и всем хорошим во мне я обязана книгам. Когда я начала кое-что понимать, то увидела, что не все в порядке в мире сем, да нужно разобраться и в самой себе».

Смотрите, как все сложно и путано. Все только еще растет и проявляется, бродит вино юности, и многое, как многое (!) может случиться, пока оно перебродит, пока все вызреет и сформируется. Пусть их не так много, таких путаников и фанфаронов, но разве только прямые дороги ведут к цели? У каждой дорожки есть свои стежки, и пренебрегать ими тоже нельзя. Припомним двух мальчиков в великолепном фильме А. Довженко «Поэма о море». Один, мечтательно закрыв глаза, видит скачущих всадников, какие-то необыкновенные вихри и чудовища; другой не видит ничего. Этот другой может честно пройти по жизни, так ничего и не увидев и, может быть, ничего не свершив; а первого вихри фантазии могут забросить неведомо куда, потому что он ищет, и поиски эти могут привести его к большим победам и не менее крупным поражениям. Потому что каждый человек — это носитель разных возможностей, которые ищут своего осуществления. Вот в чем заключается подлинная сложность воспитания.

«Вы знаете, «мой» класс (кажется для меня теперь чужим, мои «дружки» стали мешать мне учиться, я из-за них бросил школу и неделю не учился. Вам может это показаться чепухой, а так получилось, — пишет мне Слава Никитин из города Энска. — Родители мои часто ругаются, отец мой раньше пил и не обращал на меня никакого внимания. От тяжелого настроения я много читал и слушал по радио музыку. И сейчас я очень рад, что научился слушать и понимать музыку. Внутреннее одиночество привело меня к философским размышлениям над жизнью, и все-таки в трудные для меня часы и дни я не заглушал уныние водкой и папиросами. Почему? — я сам не знаю. Может быть, потому, что у меня осталась какая-то капля силы воли. В трудные часы я люблю слушать хорошие песни, хотя мать считает это дурью и чепухой, но что поделаешь?

Мои «друзья», хотя они и не стоят этого названия, посмеялись бы надо мной, если бы узнали, как я в душе против них. Да и сами посудите, какой бы человек стоял за то, чтобы ломать, резать и всячески портить школьное имущество, насмехаться над хорошим и возносить плохое? Раньше я не понимал этого, а теперь понял. Когда не спишь ночи и думаешь о многом и многом, то поймешь то, чего не понимал раньше.

Я мечтал быть летчиком, но не знаю — сбудется ли моя мечта? Жизнь ведь иногда бывает зла и не щадит слабых. Да, возраст опасен, когда тебе шестнадцать лет и в кармане паспорт. Кажется, что ты самостоятельный человек и сам себе хозяин, а иногда этому «хозяину» встречаются на пути такие задачи, которые решать ему одному не под силу. И тогда он обязательно должен чувствовать рядом локоть друга. А если его нет — тогда что?

Я волнуюсь, и у меня все путается в голове. Я не могу учиться с моими «друзьями» и не могу не учиться, потому что знаю, что в наше время нельзя быть неучем. Но как быть? Пожалуйста, дайте мне совет».

Вот что иногда значат мальчишечьи шестнадцать лет! Паспорт в кармане, а в душе полное смятение. Как жить? Как идти? Куда идти? С кем идти? Хорошо, если рядом верные и, главное, надежные друзья и наставники. А если это не друзья, а «дружки»? Если рядом — пьяный отец и грубая, глупая мать, для которой музыка — дурь и чепуха? Тогда что? Куда человеку преклонить голову? На кого опереться? Кому подать руку? Вы понимаете эту трагедию, когда молодой человек бросает школу, чтобы оторваться от своих «друзей»? Он хочет учиться, потому что «в наше время нельзя быть неучем», но он не может учиться с «друзьями», которые «насмехаются» над хорошим и возносят плохое. А школа? Вероятно, ведь эту пропущенную неделю ему поставили в вину — «самовольное отсутствие». Вероятно, из-за этого отсутствия он в чем-то отстал, и получил, может быть, не одну двойку, и на классном собрании его стали прорабатывать за то, что он тянет класс вниз. Может быть, даже, его упомянут и в каком-нибудь докладе о нравственном облике советского молодого человека, а ведь парень-то ведет героическую борьбу именно за свой нравственный облик, за чистоту души. Так не в этом ли заключается первейшая задача школы — разобраться и помочь, поддержать здоровое, нравственное начало в этом не только формируемом, но и формирующем себя человеке, даже если чем-то другим придется и пренебречь и поступиться — отметками, процентами и какими-то мероприятиями. Все это будет оплачено с лихвой нравственным спасением человека. Вот почему и говорит народная пословица, что малое дитя спать не дает, а от большого и сам не уснешь. Вот почему и приходит часто беда, когда родители или учителя «уснут» и упустят самый важный и решающий этап вызревания человека в самом сложном, пожалуй, и шатком возрасте.

У Маковского есть картина: «В мастерской художника». На первом плане, на ковре, лежит рыжий пес — громадный, лохматый, добродушный. Он доверчиво и безмятежно спит. За ним — маленький, изящный столик, на столике — блюдо с фруктами. Яблоки, виноград, груша… Рядом с блюдом какой-то сосуд с узким горлышком, вроде графина. К столику прислонена музейная алебарда, на полу, — тоже старинная фарфоровая ваза. С другой стороны столика — кресло, на которое небрежно кинуто шелковое покрывало. Опершись ножкой на это кресло, на покрывало, стоит маленький мальчик в одной рубашонке и тянется рукой к блюду с фруктами, он уже дотянулся, ему нужно сделать еще одно маленькое движение, чтобы взять аппетитное, краснобокое яблоко. Но от этого движения, показывает художник всей композицией картины, соскользнет с кресла покрывало, упадет мальчик, за ним — и блюдо, и графин, и алебарда, будет разбита ваза, взвизгнет, залает и замечется пес, потом откуда-то, из другой комнаты, прибежит зазевавшаяся мама — одним словом, все рухнет, весь видимый покой, весь строй жизни.

Вот так же, иной раз из-за пустяка, из-за случайности или неразумия, или недосмотра, рушатся и молодые судьбы, неустойчивые человеческие жизни. И закрывать на это глаза, обходить и не исследовать эти вопросы, — значит, отказывать молодым, вступающим в жизнь людям в помощи и руководстве.

Я думаю, читатель меня правильно поймет и не обвинит в нескромности, если я, для начала, предложу здесь один анализ моей повести «Честь», ценный тем, что он сделан человеком, который сам прошел через испытания, выпавшие на долю Антона Шелестова, и осмыслил все это с точки зрения своего, теперь уже большого и очень трудного, жизненного опыта.

«Вот результат супружеского счастья ограниченных родителей. Они хотели видеть в сыне что-то особенное, а он стал уличным мальчишкой, зараженным грязным поветрием. Чего фешенебельные мама с папой не заметили, то заметил сын и больно, по-своему воспринял. Вот в чем заключается его трагедия. С раздвоенным чувством злости и стыда перед чистой девушкой Мариной Зориной, которая уже теперь становится его совестью, но еще не распознанной, Антон идет потерянный, с разливающимся чувством злобы, и мы видим, как человек невольно начинает скользить в яму, которая подготовлялась, складывалась из маленьких, почти незаметных жизненных неурядиц. Об этом говорит аллегория разыгравшейся бури, ибо не ветер закружил Антона, когда он шел по улице после дурацкого радиосообщения, а обида, не распознанная людьми, его окружающими; и застегнул Антон не пальто, а душу свою застегнул он на все пуговицы. Изломан он был уже не в меру.

Так начинают блуждать маленькие люди по задворкам глухих тупиков. Зло закрутило Антона в вихре призрачного счастья. Вот оно, «настоящее товарищество»! Вот они, «друзья»! Тут и сладострастная самка со своими липкими ласками, тут и убивающие в человеке все хорошее — «подначка», игра на не в меру развившемся самолюбии, водка, туманящая мозг. Всему конец — анархия: «я сам себе хозяин», «мое желание — закон для меня», и все это сдобрено умопомрачительными рассказами о проходимцах преступного мира. Человек пропал, он угорел в этом сонмище блатного омута со страшными, неписаными законами, подчеркнутыми ударом ножа. Таково начало почти каждой жертвы этого дна. Они бегут от наставлений, а подпадают под диктаторство умудренных негодяев, они бегут от общих норм поведения, а попадают в губительный разврат разнузданных нравов; наконец, они идут на преступление, чем связывают себя окончательно. С одной стороны — законный суд со всеми вытекающими отсюда последствиями, с другой стороны — страх перед возмездием братии из мрака. И что характерно, в большинстве случаев до этого момента все люди, вступающие на этот скользкий путь, идут весело, с улыбающимися рожицами, со смехом и шутками и, как правило, не раздумывают, к чему это приведет. А людям поверхностным и невдомек, что человек погибает».

«А людям поверхностным и невдомек, что человек погибает»…

Но мне не хочется останавливаться на этом самом простом, несколько даже шаблонном варианте, когда развратители из числа бывших заключенных вербуют неустойчивых малолеток. Правда, я сам использовал этот вариант в «Чести». Но в условиях того времени это было только подходом к теме и для меня, и для всей нашей литературы, и для начала этот вариант, очень сам по себе жизненный и распространенный, был вполне закономерен.

Это с одной стороны. А с другой — я все чаще встречался с признаниями: «Меня никто не вербовал, меня никто не совращал, я сам докатился до такой жизни». «Жажда приключений, только приключений, толкнула куда не надо. Меня никто не втягивал, вошел сам и заставил прислушиваться к себе» — так пишет человек, который, пройдя через это горнило, теперь кончил институт и вступил в ряды членов партии.

«Я сам!» Это что же, значит, получается — «самозарождение» зла? Да, видимо, что-то в этом роде: появление «нового преступника» из сложностей жизни и слабостей человека, не сумевшего в ней разобраться.

«Я не хочу обелять себя и никого не хочу винить: воспитать меня хотели честным, достойным человеком, а я свернул не туда. И до сих пор я не могу объяснить причину, толкнувшую меня на грабеж. Одно я знаю, что причиной этого не были материальные трудности. Так что же?»

«Был я честный молодой человек, скромный, тихий, в общем, простой парень, каких у нас много. Но у меня была другая жизнь, двойная жизнь, пусть и совсем короткая, несколько месяцев, и даже не жизнь, а темная ночь, которая загубила меня. А отчего? Что меня толкнуло на это? Я понимаю, было отсутствие воли, может, еще ряд причин. Но все же было ведь что-то главное, неуловимое? Ведь я не родился и не рос вором и жил, не помышляя ни о чем другом, даже не ругался нецензурными словами, и вот, когда я должен был уже выбирать жизненный путь, в этот ответственный момент я споткнулся. А почему? Ведь было же что-то? Было?»

Так что же все-таки было? Если они сами теперь, пусть с опозданием, пытаются это понять и осмыслить, тем более это должны сделать мы. Ведь мы — общество! А всегда ли и так ли мы это делаем? И всегда ли все в должной степени учитываем?

Итак, человек входит в жизнь. Когда-то он постигал тайны цвета, звука, формы, искусство движения. Теперь все это далеко позади: ему кажется — он все умеет и все как будто бы может. И он хочет поскорее утвердить себя: да, он все может! «Я сам!» Мы это слышим уже от трехлетнего карапуза, которого пытаемся подсадить, когда он карабкается на стул, и тогда он отводит вашу руку: «Я сам!» Утверждение личности. А для 15—16-летнего подростка это становится даже главным, он чувствует себя уже взрослым, когда ему так хочется быть по-настоящему взрослым.

«В том переходном возрасте от мальчика к юноше, который бывает у всех детей, у меня появилась тенденция к независимости. Я не хотел быть зависимым от отца и от матери, я хотел жить по-своему, жить и работать отдельно от них.

Наша семья жила не богато. Раздетым и разутым я, конечно, не ходил, но, смотря, как ходят в хороших костюмах мои сверстники, я тоже хотел быть таким. Но в семье работал всего один человек — отец. И он, конечно, не мог разорваться на части, чтобы удовлетворять всем членам семьи излишние потребности. Но я не мог понять этого, понял я это гораздо позднее, когда очутился на скамье подсудимых. В городе, в котором я жил, меня на работу нигде не брали, так как мне было тогда всего 14 лет. Но я хотел быть самостоятельным, независимым. Главное — независимость! Главное — самостоятельность! И я начал удирать из дому, ездил по разным городам и искал работы, искал свободы, независимости, самостоятельности — хотел быть взрослым!»

Но подросток еще не знает, он совсем не понимает, что значит быть взрослым. Он не представляет того бремени, которое лежит на плечах взрослого, — и труда, и жизненных тягот, и многообразной ответственности и перед собой, и перед семьей, и перед обществом. Для него быть взрослым — это значит, прежде всего, быть свободным от той ежеминутной опеки, которую он чувствовал, будучи маленьким. Для него быть взрослым — это быть независимым, да, и закурить, и выпить, как взрослые, и вообще распорядиться собой, как взрослые. Но что значит распорядиться собой — он тоже не знает, он видит внешнюю и часто отнюдь не самую лучшую сторону «взрослого».

«Тринадцатилетним подростком я совершил первое преступление. В то время я был ребенком и всегда старался подражать взрослым и все их плохие поступки воспринимал как должное».

Это еще и еще раз говорит о той громадной ответственности, которая лежит на плечах взрослых.

Для подростка быть взрослым — значит, далее, проявить себя и утвердить себя в жизни. Желая познать как можно больше, он часто бросается от одного увлечения к другому, — этим он как бы сам себя всесторонне развивает, накапливает опыт и в то же время проверяет, просеивает познанное, выявляя то, что ему наиболее по душе, к чему он наиболее способен. Он ищет свое место в коллективе, он вырабатывает свою личность.

«Мне сейчас очень плохо. Я учусь в 9-м классе, но у меня нет друзей. Мне хочется запросто поговорить с девочками, но, когда я подхожу к ним, я не знаю, о чем говорить. Почему у меня так? И я часто думаю: какая же я?»

«Кем быть, как жить, чтобы действительно жить, а не существовать. По-настоящему жить — значит гореть без дыма, полностью отдавать себя. Это возможно лишь тогда, когда найдешь себя, а я боюсь разменяться на мелочи, боюсь потерять драгоценное время на поиски моей «точки»».

«Я знаю, что вокруг нас очень много хороших, честных людей, но если встретишь на своем пути одного, двух, трех человек, которые рушат все твои представления, после этого не хочется даже верить людям».

«Дома я веду замкнутый образ жизни, все меня раздражает, всем я недоволен, мама моя из-за меня ходит больная».

«Я люблю спорт. Это борьба, но честная борьба, здесь люди занимаются серьезно, стараясь, добиваясь и оттачивая свою технику. А когда оглянешься назад, тебе будет радостно чувствовать, что ты добился того, чего не могут другие. То, чего ты добился в жизни, это законная вещь, ты должен был это сделать, если ты настоящий человек. И ты это сделал!»

Подросток ищет себя, сам стремится сформировать свою личность. Пусть даже отрицательную личность, даже сознательно, подчеркнуто отрицательную личность, лишь бы все-таки не потеряться, не превратиться в ничто. Но ему опять-таки невдомек, что это значит — личность. И тут его снова подстерегают опасности: перед парнем встают проблемы характера, трусости и храбрости, мужества и человеческого достоинства, и отношений с людьми, и положения в коллективе — и опять новые сложности, а вместе с ними и новые ошибки.

«Что же привело меня в заключение? — спрашивает себя один из таких желторотых юнцов и отвечает: «Я проанализировал все и пришел к выводу: дурость! Отец мой — военнослужащий, был тогда слушателем военной академии в Ленинграде; семья большая и хорошая. Я учился в школе, но, скажу прямо, не был в числе хороших учеников, хотя каждый год исправно переходил из класса в класс. Так я закончил семь классов, а с первых же дней занятий в восьмом перестал готовить уроки. Возомнив себя взрослым, я категорически заявил, что учиться дальше не буду. На семейном совете было решено, что мне лучше всего идти в ремесленное училище, что и было сделано, когда я с грехом пополам закончил 8-й класс. Потом я познакомился с одной девушкой, и мы полюбили друг друга. В том же году, осенью, я уходил в армию. Все было сделано, как положено призывнику, была масса наставлений, чтобы я был примерным воином, был и прощальный вечер, который мы провели вдвоем с Мариной. Слезы и обещание ждать».

И вот возникает конфликт между службой и любовью — «я не мог перенести разлуку с Мариной, это казалось мне настоящим адом». Конфликт разрешается просто — при помощи друзей обманным путем получается командировка в Ленинград, затем другая, третья.

«Какой гордостью светились глаза у отца, когда мы вместе шли по улице, два военных — отец и сын. Он явно гордился мною, и как я себя проклинаю, что обманул и опошлил отцовское чувство! Марине я тоже похвастался, что получил отпуск за «бдительную службу». Она, конечно, поверила, не зная того, что обманываю ее, чтобы выглядеть героем. Дурак! Какой дурак!»

Дальнейшая история этого «дурака», пожалуй, не заслуживает большого внимания, она довольно обычна: суд, наказание, досрочное освобождение, поза обиженного и новые ошибки.

«Я продолжал корчить из себя «героя». Теперь мне казалось, что только водка может заглушить мое горе. Какое «горе»? Ну, была сделана ошибка, так не повторяй ее больше и живи как следует. Но я был слеп!»

В результате — новые друзья-товарищи, пьянки, недостойное поведение и как естественный конец — новое преступление и новое наказание.

«Вот, пожалуй, я коротко и написал о своем дурацком прошлом. Иначе его не назовешь. Никаких материальных недостатков, никаких других причин и условий не было у меня для такой жизни. Все члены семьи только старались помочь мне найти свою точку в жизни. Коллектив Кировского завода, где я одно время работал, старался мне помочь вернуться к нормальной жизни, но… я смотрел на всех как на угнетателей. И как я теперь жалею то время, которое я по своей близорукости и нежеланию не мог использовать, чтобы стать полноценным членом нашего общества.

Теперь мне придется намного труднее, но я не падаю духом, потому что понял, как бессмысленно тратил драгоценное время.

Я уверен, что больше никогда не сверну с правильного жизненного пути, потому что самое страшное — это чувствовать себя отщепенцем, на которого смотрят с презрением все честные люди.

И я очень прошу вас: как можно больше создавайте таких полезных произведений, чтобы еще та молодежь, которая думает пройти по жизненному пути легким шагом, если можно так выразиться, в домашних тапочках, вовремя опомнилась и взялась за ум-разум».

Вот уже выявляется один из элементов, один из «корней», загрязняющих чистые истоки юности: стремление пройти по жизни легким шагом, «в домашних тапочках». А вот, следом, другое: тот же легкий шаг, но уже не в своих, а в чужих тапочках.

Это пишут две подруги из узбекского колхоза о своем товарище по школе:

«Он учится с нами в одном классе. Умный, отличная память… но… азартные игры — раньше карты, теперь — бильярд, выигранные деньги, поиски легкой тропки. В этом году мы ездили на хлопок всем классом. Жара, хлопковые ряды длинные-длинные. До обеда можно пройти только два ряда. Наберешь полный фартук хлопка, ссыплешь его тут же, на грядке, с тем чтобы к концу работы сдать его на приемном пункте. Кто собирает, а он (мы говорим все о том же нашем соученике) лежит в тени, в холодке. А потом идешь сдавать хлопок, и он тоже несет полный мешок. «Дядя (мы его зовем так за высокий рост), ты же лежал…» А он улыбнется:

— Кто умеет работать головой, тому не обязательно работать руками.

А он просто, ползая на животе между рядами, крал хлопок у своих товарищей. И мы невольно задумываемся: «Что же будет дальше?»»

А дальше получается вот что:

«Я себе все время задаю вопрос: почему люди выходят и опять попадают назад? — пишет вдумчивый человек из заключения. — Что их заставляет? Я сижу вот уже четыре года. За это время встречал людей, которые по два раза освобождались, — и опять здесь! Я интересовался: почему назад пришли? А они и сами не знают. Да, это так, большинство и сами не знают, почему так получается.

Вот Герман, мой товарищ. Молодой, развитый, умный. Отец — главный архитектор в большом городе; семья имеет все средства к жизни. Почему он такой? И сидит уже второй раз. «Меня, говорит, привлекала блатная жизнь». Все, мол, ново, доступно, а то ему что-то мешало в семье. Ведь жил же хорошо? «Во мне, говорит, очень много энергии, и я не знаю, куда ее девать». — «Неужели ты, Гера, спрашиваю, не найдешь свое призвание?» — «Какое призвание? Везде один обман» (?).

Такой умный человек, а так настроен. Ведь стихи пишет, и неплохие. Мы вместе с ним в литературный кружок ходим. Голос есть. Выступает на сцене. А в разговоре слышатся нотки высокомерия и развязная манера держать себя: «А пахать я не буду». Значит, опять хочет чего-то легкого. Но здесь-то ведь ходит на работу? Или все это делается под страхом?»

Значит, опять «чужие тапочки». «Пахать не буду». А кто же, спрашивается, будет пахать? У него, видите ли, много энергии, и он не знает, куда ее девать, а пахать — нет, пусть одни пашут, другие собирают хлопок. Значит, «хочет чего-то легкого» — правильный вывод делает его товарищ, автор письма. И именно к таким германам обращается и другой их однолеток и однокашник — оттуда же, из заключения:

«Среди современной молодежи есть какая-то часть, которая извихлялась вся, исковеркалась, ищет чего-то, а сама не знает, что ей надо.

И я хочу сказать этой молодежи, настоящей или будущей: не нужно вымогать из себя то, чего в вас нет. Вы все считаете себя сверхчеловеками, а фактически вы так пошлы перед обществом. Вы скажете, что родители вас испортили и т. п. Но ведь в 17 лет мы должны в какой-то мере думать о себе, а именно — что нас дальше ждет?»

И вот в этом главная беда: ребята не ставят себе вопрос — а дальше? Что дальше? Близорукость мысли, близорукость и безотчетность в жизни.

«Я долгое время собирался написать вам письмо, но все откладывал. И вот сегодня вечером стоял около окна, за которым шел дождь, стоял и смотрел, а на память приходила вся моя жизнь, перед мысленным взором проносилось мое небольшое прошлое. Мне казалось, что я слился с призрачным шевелением листвы, с каплями, стекающими по влажным стволам, с целым миром, будто вот сейчас я встану и пойду сквозь туман, бесцельно и уверенно, туда, где мне слышится таинственный зов земли и жизни. Я стоял около окна, туман льнул к стеклам, густел около них, и я почувствовал: там, за туманом, притаилась моя жизнь, молчаливая и невидимая… В такой момент я особенно остро понял, что самое страшное — это время. Время, мгновенья, которые мы переживаем и которыми все-таки не владеем никогда.

Мне хочется рассказать вам всю свою крохотную жизнь, без прикрас. Я опишу ее вам, как родному отцу и самому близкому человеку, не скрою ничего и не совру.

Когда началась война, отец мой, рабочий, имел бронь, но пошел добровольцем и погиб при обороне родного города — Ростова. Мать, работавшая медсестрой, была призвана в военный госпиталь, я остался на руках бабушки. Кончилась война, вернулась мать, а дедушка и отец погибли от рук захватчиков. Остались мы трое. Тяжесть послевоенных лет легла на плечи моей матери. Многого не хватало, но мы стойко боролись с невзгодами. Мать верила в будущее и часто говорила, что все это временно. Только сейчас я понял, как ей и бабушке было тяжело. Ко всему этому у меня обнаружили затемнение в легких. Мать старалась лучший кусок оставить мне; ее здоровье уходило, за эти годы она сильно постарела; гибель отца тоже оставила свой отпечаток. Но единственное, что поддерживало ее и вселяло силы, это — сын, то есть я. Она хотела видеть меня человеком, прививала только хорошее. Она верила в мое будущее.

Шли годы, вот мне уже стукнуло 16 лет, я получил паспорт. К этому времени я кончил 7 классов, горел желанием работать, мне очень хотелось помочь матери. Сначала я поступил учеником токаря, но эта специальность не влекла меня, и я понял, что ошибся. Меня тянуло к голубому пламени электросварки, музыкой для меня было веселое потрескивание электрода. Я пошел в ученики к сварщику и тут понял, что именно здесь мое место. Пусть у меня скромная специальность, но ей я предан на всю жизнь и горжусь ею. Я начал самостоятельную жизнь. Все было ново, но в то же время накладывало на меня ответственность. Я старался изо всех сил работать, гордился званием рабочего человека. Особенно мне памятен тот момент, когда пускали в эксплуатацию завод. Как замечательно, сколько радости, когда видишь, что это труд большого коллектива, в котором есть и твоя доля, вложены в строительство, и тогда я особенно остро ощутил смысл горьковских слов: «Превосходная должность — быть на земле человеком».

Я стал шире понимать жизнь, для меня открылись широкие горизонты, большие перспективы. В то же время я почувствовал, что мне не хватает знаний, и решил идти в школу рабочей молодежи.

И вот случилось ужасное. Как-то я был приглашен на товарищескую вечеринку, а когда кончился вечер и мы с компанией вышли на улицу, один из ребят предложил принять участие в хищении промтоваров с кожзавода. Я отказался. Он назвал меня трусом. Тут еще стояли трое. Раздался ехидный смешок. И меня взорвало. Во мне заговорило самолюбие. Я поддался ложному чувству. «Ну ладно! Я вам докажу!» — произнес я сквозь зубы.

«Ну вот, это деловой разговор», — подхватил «друг».

Я пошел не ради денег, уверяю вас, они не представляют для меня никакой ценности, а пошел доказать, что я не трус, — и результат — десять лет тюрьмы. И как глупо, как противно выглядит, когда я смотрю сейчас назад и вспоминаю тот роковой день!

Помню, мы сломали решетку, проникли в склад и начали выбрасывать кожу. Где-то в глубине души у меня копошилось сомнение, но остановиться не было никакой возможности. У меня не хватало сил протестовать, и я плохо понимал, что со мной происходит. Я никогда не забуду эту ночь. Лихорадочным блеском горели у них глаза, свистящий шепот «быстрей, быстрей» подхлестывал меня, как хороший кнут. Участия в реализации кож я не принимал, и мне ничего не нужно было от них. Мать заметила во мне какую-то перемену. «Ты не заболел ли, сынок?» «Нет», — отвечал я и опускал глаза. Я не находил себе места.

Через несколько дней я шел на свидание к девушке, с которой встречался несколько лет, и не дошел… Меня забрали.

Суд. Я никогда не забуду свой позор. Зал. Скамья подсудимых. Зал набит до отказа. Я видел глаза матери, в которых читал боль. Я заметил, как она постарела, осунулась. В глазах людей я читал осуждение и невольно под этими взглядами опускал глаза. Вот и последнее слово… но я не мог ничего сказать от волнения и только махнул рукой.

Свою вину я понял. Меня осудила моя совесть. Словно туман, словно туча повисли надо мной. Куда девалась та полнота чувств, все то трепещущее, светлое, сверкающее, все то, что было и чего не выразить никакими словами?

Невыносимо, мучительно больно сознавать, что лучшие годы проходят вдали. Мучительно больно находиться в стороне от дел, которые совершают все наши люди: строительство электростанций, прокладывание железных дорог, газопроводов, и там нужны руки. Сколько дел, трудовой романтики — и быть оторванным от всего этого! Что может быть страшнее и ужаснее этого?! В наш век, когда человек проникает в неизведанные пространства космоса, повышается сознательность, когда принята новая Программа партии — исторический документ нашей эпохи! И в такое время быть изолированным от общества?! Это ужасно!»

Утверждение своего достоинства недостойными средствами, путаница в голове, несоразмерность понятий, критериев и оценок — больших и малых, высоких и низменных, элементарный вопрос: что хорошо, что плохо — все еще не решен. В кармане паспорт, а в голове дурь.

И вот еще один, необычайно интересный пример такой путаницы понятий и вытекающих отсюда ошибок, пример редкий по остроте и глубине анализа, и потому я приведу его, несмотря на значительные размеры письма, почти полностью:

«Вам, конечно, пишут: «Исправился я, отпустили бы меня…» И ругают, плюют на себя с высоты своего исправившегося «я». А мне кажется, что не презирать себя нужно, а любить и уважать за то, что из негодяя стал человеком. Как можно жить, не уважая себя? Должно быть, это очень горькая участь — помнить свое место в жизни, находящееся где-то на задворках общества, возврат к которому раз и навсегда отрезан. Нужно быть гордым! Это не выработавшаяся защитная реакция закоренелого подлеца, который плюет на мнение окружающих; это не то, что здесь у нас называют «обморожением глаз»; это «допинг» всего моего существования, отсутствие которого равно моральной смерти. От меня ничего не останется, если я попаду под влияние сентиментальных книжек, где все преступники обливаются слезами…

Я никогда не был испорченным мальчишкой. С ранних лет увлекался книгами, зачитывался ими. Мать, неграмотная женщина, сама того не подозревая, дала мне правильное воспитание. В моем незавидном настоящем виноват только я, а ни в коем случае не мать.

Можно даже сказать, что я вырос на улице, но только не на такой, с которой связывают понятие «шпана». Это была гурьба простых ребят, детей рабочих; у них были хорошие наклонности, и среди них самым примерным поведением выделялся я. Но никто из них не попал в тюрьму, кроме меня. Как же случилось, что именно я — дважды преступник?

Как мне кажется, я представляю собой пусть не очень яркий, но все-таки типичный образ современного преступника. Вы спросите: почему современного? Сейчас отмирает один вид преступников и зарождается другой. Время лишений, вызванных войной, прошло; уходит в прошлое и вся так долго цеплявшаяся за жизнь воровская среда. Меняются обстоятельства, а с ними и люди. Бесшабашные рассказы о былой шикарной жизни, взвинчивающие людей до экстаза, вызывают сейчас не интерес у слушателей, а зубную боль.

На смену приходит новое, более «культурное» поколение преступников. Они вполне пригодны для перевоспитания. Что их толкает на преступление — скажу по себе.