Трудная книга

Вот почему одиночество сделалось родным для меня миром, родной моей стихией. Я уже не участвовал в жизни, я наблюдал ее со стороны. Настоящий мир казался мне непонятным и страшным, я жил в собственном мире — мире фантазии и грез.

Играя, я не играл. Сейчас мне двадцать четыре года, а я еще не наигрался; сердце просит настоящей, освобожденной от нелепого страха игры…

…Рыцари рубля и тюлевых занавесок, отцы и матери! Понимаете ли вы, что есть муки, кроме мук голода и холода, и что не хлебом единым сыт человек? Как часто, распираемые нравоучительным зудом, опьяненные дешевой властью над детьми, вбиваете вы словом и кнутом в их нежные головы клинья вынесенных вами из прошлой жизни и закоснелых со временем убеждений и взглядов на жизнь. Уверены ли вы в правильности вашего понимания жизни, отвечает ли оно современным требованиям? Верю, что во всех случаях вы руководствуетесь единственным желанием, чтобы ваш ребенок вырос счастливым. Но какое счастье вы ему готовите? Коммунисты понимают счастье так: жить для народа. Если у вас иное, отличное от этого понимание счастья, клянусь вам! — оно может обратиться в несчастье для предмета вашей любви. Не делайте же из семьи прокрустово ложе, не спешите учить детей, проверьте сначала себя. Ибо искалеченного вашей «учебой» ничто не излечит».

«А не сгустил ли он краски? — слышится мне скептический голос. — Что-то не верится, чтобы у нас, в наше время возможны такие самодуры родители. Сочинение! Так не бывает!»

О, великая сила заклинания! Если бы только она действовала! «Так не бывает» — если бы, действительно, после этого перестало быть то, что есть!

Однажды мне пришлось быть в Вязьме, интереснейшем старинном русском городе. Но, повинуясь давней привычке, я и там зашел в детский приемник. Туда собирают детей, оказавшихся по тем или иным причинам безнадзорными, совершивших какие-то тяжелые проступки, маленьких путешественников, задержанных на железных дорогах и т. д. Оказался таким путешественником и Володя Н., ученик 5-го класса, убежавший от своих родителей, живущих в Донецке.

Обратил он на себя внимание фразой, которую сказал воспитательнице: «Вы устройте меня в колонию, там из меня, может быть, человека сделают». Это было очень интересно, и я решил с ним поговорить.

Передо мной сидел очень приятный, как говорится, «семейный» мальчуган, с круглой, гладко остриженной головой и ясными, чистыми глазами. Он был в ученической форме, спокойно держал себя, скромно и разумно говорил, — одним словом, производил самое приятное впечатление. И вот он убежал из дому, от отца и матери, и никак не хотел возвращаться к ним. В чем дело?

Отец у Володи рабочий, мать — домашняя хозяйка, сын учится в школе — семья как семья, жизнь как жизнь. Но вот Володя перешел в 5-й класс, вместо учительницы Марии Ивановны — разные учителя по разным предметам, и все пошло по-другому. Раньше Володя любил арифметику, а с новой учительницей дело почему-то пошло хуже. «Непонятно как-то она объясняла, — говорит Володя. — И злая очень, правильно — неправильно, все равно кричит».

Одним словом, вместо четверок и пятерок Володя стал получать тройки и двойки. Родителям это не понравилось, и они решили строгостью восстановить положение. Но строгость полезна тогда, когда она справедлива, строгость несправедливая дает совершенно обратные результаты. Если мальчик, и вообще человек, понимает, что его наказали за дело, он любое наказание примет как должное, а несправедливое наказание не воспитывает, а озлобляет, — это нужно принять как закон.

— А главное, если б ремнем, а то он прямо по лицу, — говорит об отце Володя.

— Разве ремнем — лучше? — спрашиваю я.

— А как же? — убежденно отвечает мальчик.

Вы понимаете? Ремнем — это наказание, а по лицу — оскорбление. Значит, маленький человечек все-таки человек, со своей душой, гордостью и достоинством. А с этим никто не хочет считаться, над этим даже никто не хочет задуматься. Родителям нужны пятерки, а почему сын «съехал на тройки», почему любимая им когда-то математика стала ненавистной и он начал лениться — им до этого тоже нет дела. Им нужны пятерки. Мать, не желая ни в чем разбираться, жалуется отцу, а отец бьет.

Вот и получилось: сын не хочет жить дома. Один раз он, после очередной двойки, боясь расправы, не пошел домой и ночевал у кого-то из товарищей, но его нашли и избили еще больше. Тогда он сел на поезд и уехал из дому, направился в Ленинград. В пути его, конечно, задержали, и вот мы с ним в Вязьме ведем разговор.

— Ну ты очень-то не обижайся на папу, — желая внести некоторое успокоение в душу мальчика, сказал я. — Вот они за тобой приедут, и все будет хорошо.

— Они не приедут, — убежденно ответил Володя.

И мне сделалось очень горько, когда начальник приемника сказал, что это правда: он уже писал родителям, но те отказались приехать за сыном и просили прислать его обычным порядком, с провожатым. Как они встретят его, что ждет мальчика дальше?

Обо всем этом я написал им, Николаю Васильевичу и Вере Филипповне:

«Ну хотя бы примите его как следует, по-родительски. Нужно приветить мальчика, а не отталкивать его от дома. Если найдете нужным, напишите мне».

Но ответить они не сочли нужным.

Чем все это лучше того, что рассказал нам молодой человек в клетчатой ковбойке? Это, может быть, мельче масштабом и, кажется, незаметнее, но зло мелкое не перестает быть злом. Больше того, рассеянное и на вид незаметное, оно, пожалуй, даже опаснее явного — его труднее разглядеть и с ним труднее бороться. Особенно если не хотеть видеть и избегать борьбы.

И опять могут сказать, что «так не бывает», «не типично», и зачем об этом писать? А что же с подобными явлениями делать? Как выводить это зло? Или пусть остается где-то там, в глуши, в тени, лишь бы мы не видели его? Да мало ли что нам не хотелось бы видеть, а грязь и зло есть, и они не исчезнут, если мы будем прятать их или прятаться от них, если мы не поднимемся и не вырвем зла из своей жизни! Да и не потому ли оно существует, а временами и благоденствует, что мы слишком долго вуалировали наши недостатки занавесом хороших слов и заклинаний?

Так с кого же все-таки нужно начинать, если всерьез говорить о воспитании детей? И с чего?

Не с того ли, чтобы нам, взрослым, оглянуться вокруг себя и на себя, на свою жизнь и жизнь окружающих?

Не с того ли, чтобы признать и решить, что в огромном деле воспитания нет мелочей и все мелкое, как будто пустяковое может перерасти в очень большое и важное?

Не с того ли, чтобы покончить с недооценкой ребенка, с пренебрежительным взглядом на него и видеть в нем, с самого начала видеть в нем растущую личность и строить отношения с ним как с личностью?

— Почему ты не сдал дневник? — спрашивает классный руководитель ученика — воспитанника интерната.

— Я сдал.

— Зачем врешь? Его нет.

Оказывается, дневник, исправно, даже примерно заполненный, был сдан дежурному, но его незаметно взял другой мальчик, чтобы по его образцу заполнить и свой дневник, и на другой день вернул. Но обида нанесена: «Зачем врешь?» Как будто бы полагается извиниться, но разве можно извиняться перед каким-то мальчишкой. Авторитет! Самолюбие! Самолюбие удовлетворено, а обида осталась. Один большой, другой маленький, но моральные позиции-то разные.

Так рождается несправедливость, а несправедливость, может быть, по-разному, но одинаково гибельна как для одной, так и для другой стороны.

На урок физики переходят из класса в специальный кабинет, а класс нужно за это время проветрить и запереть, — это обязанность дежурных. А дежурных задержали ребята, которые их не слушались, долго не выходили из класса, и вот урок начался с опозданием, а дежурных вместе с настоящими нарушителями не пустили на урок физики. Новая обида. Вслед за ней такая же другая, третья… Мелочи превращаются в большое, несправедливые и невыясненные обиды — в настроение. Так не с этого ли нужно начинать — со справедливости, чуткости и внимания, внимания, прежде всего, к личности ребенка? А на деле именно она-то, личность ребенка, часто стоит на втором, на самом последнем месте. Недаром у нас много раз говорилось о «бездетной педагогике».

«Я — учительница, пенсионерка. Проработала в школе 37 лет и за это время была участником доброй сотни учительских конференций и, во всяком случае, нескольких сотен педагогических советов, методических совещаний, семинаров и т. д. и т. п. И обычно в центре внимания этих совещаний стоял методический вопрос или сугубо ученый доклад о каком-нибудь классике педагогики, говорили о «педпроцессе», о процентах успеваемости, о труде и политехнизации школы, о сахарной свекле и кукурузе, о пришкольных участках, о кроликах и цыплятах, выращенных ребятами, но я почти не помню случая, когда говорилось бы о самих ребятах, о детях, о живом маленьком человечке, именуемом учеником.

Один раз, помню, собрались мы, учителя, работающие в очень слабом и недисциплинированном классе, и попробовали обсуждать индивидуальные особенности каждого ученика, чтобы общими силами «подобрать к нему ключик». И что же? Те, кто всегда работали с огоньком, на этом совещании горячо обсуждали каждого ученика, делились своими наблюдениями, а кто никогда не горел, так и не зажегся.

— А к чему это? Такая трата времени из-за пустых разговоров! — возмущался один старый, весьма образованный и, как все считали, квалифицированный педагог.

Именно на этой почве игнорирования личности ученика таким пышным цветом разрослись в нашей школе горе-учителя, формалисты-директора и бездушные чиновнички, прикрывающиеся высоким званием пионервожатых. Именно оно, это безразличие к человеку, привело к тому, что мы, свидетели и современники величайших исторических сдвигов и потрясающих технических открытий, все еще вынуждены согласиться с гневными словами А. С. Макаренко о педагогической науке:

«Сколько тысяч лет она существует! Какие имена, какие блестящие мысли… Сколько книг, сколько бумаги, сколько славы! А в то же время — пустое место, ничего нет, с одним хулиганом нельзя управиться, нет ни метода, ни инструмента, ни логики, просто — ничего нет»».

Бесконечное множество вопросов возникает, одним словом, в связи с огромным делом воспитания. И не с того ли нужно начинать, чтобы, прежде всего, не уходить от этих проблем, не уходить от трудностей, не закрывать глаза на сложности жизни, на извилистые, даже путаные, но реальные пути развития ребенка, формирования его личности и характера и, наоборот, всемерно вникать и вдумываться в них, даже если внешне все в порядке и никаких трагедий не происходит.

Посмотрим, в этой связи, еще на один пример того, как сложно и напряженно складываются отношения подрастающего человека с окружающим его миром, и с малым и с большим, с отцом, с матерью, товарищами, с традициями и предрассудками и зовами нашей большой и кипучей народной жизни.

«Дом моих родителей бобылем стоял в лесу, отгороженный от деревни километровой стеной елового леса. Там я и провел свое детство до девятилетнего возраста.

Я был единственным сыном, первым и последним ребенком, родившимся от второго брака отца, когда ему исполнился уже 41 год. Меня любили, не чаяли во мне души, но баловали в меру и поэтому не испортили окончательно.

Отца я любил, уважал и побаивался. Но друзьями мы никогда не были: что-то лежало между нами такое, не имеющее названия, что мешало взаимной искренности и полному доверию, хотя внешне это никак не проявлялось. Большой, сильный и неглупый, он пользовался уважением всех, кто его знал близко или был просто случайным знакомым. Работал он в совхозе старшим механиком и считался лучшим специалистом, известным далеко за пределами района. В прошлом шофер, он был любителем и энтузиастом машин, хотя никакого технического образования не имел и до всего доходил самоучкой. Он мог по слуху, внешнему виду, по каким-то одному ему известным приметам определить болезнь любого механизма, будь то ручные часы, револьвер или швейная машина. Он всегда что-нибудь делал, и вне работы я его не видел.

Мать была прямой противоположностью отца и моложе его на пятнадцать лет. Ограниченная, с мещанскими понятиями о жизни, она была источником всех моих бед и огорчений, и не только детских. Вышедшая из крепкой крестьянской семьи, она до последних дней оставалась домашней хозяйкой, хотя далеко не образцовой.

Любила она меня ужасно, какой-то непонятной мне в то время дикой, животной любовью, от которой я не находил себе места и которой очень стыдился, избегая бурных ее проявлений. Она считала, что, не отвечая ей тем же, я проявлял черную неблагодарность: на меня сыпались упреки, обвинения и нередко побои чем придется. Била она меня до икоты, до судорог и истерики, а затем плакала и ласкала до изнеможения. Это навсегда отдалило ее от меня, и, если бы не отец, я, наверное, был бы постоянным обитателем детских домов и приютов.

Отец, наоборот, никогда не выказывал своей любви; был суров, справедлив и немногословен; но детским чутьем я подсознательно угадывал в этом большом и сильном человеке такую же сильную и большую любовь. Поэтому, даже внутренне с чем-нибудь не соглашаясь, я подавлял свое нежелание и поступал так, как хотел отец. Я был причиной семейных скандалов и ссор, иногда бурных, диких, с битьем посуды. Преклонный возраст и я удерживали отца от разрыва. Все это рано изломало мою психику, породило замкнутость и сделало чрезмерно чувствительным ко всякого рода несправедливости; я рос нервным, мечтательным ребенком и был очень одинок.

Избегая матери, я был предоставлен самому себе, так как никаких руководителей своим мыслям и поступкам не имел: отец сутками был на работе, а товарищей у меня не было. Кругом лес, и в лесу дом. Никто ко мне не ходил, хотя деревня Сосенки, где я значился рожденным, была недалеко. Мне запрещали туда ходить, но я ходил и всегда возвращался в синяках и царапинах: для мальчишек я был чужой, и каждое посещение деревни сопровождалось отчаянными драками с численно превосходящим противником.

Одиночество усиливало мою дикость, застенчивость, и, по-видимому, из-за него я рано пристрастился к чтению.

В школу я пошел семи лет. Писать, читать и считать я уже умел и поэтому интересного в этом хождении ничего не видел. Мой первый учитель, Николай Федорович, был груб, частенько приходил на уроки пьяным и даже дрался.

Мальчишки меня не любили не за мои недостатки, а скорее за то, что я жил другой, неизвестной им жизнью. Для деревни того времени я был сыном богатых родителей; приличная одежда и обувь, завтрак, который я приносил в школу, легкость, с которой я учился, усиливали неприязнь сверстников. Но меня неудержимо влекло к ним, и за каждый дружеский жест я, не задумываясь, отдавал все свои детские сокровища. Для того чтобы походить на всех, я по дороге в школу прятал под елью свои новые ботинки вместе с пустой бутылкой из-под отданного собаке Тузику молока, а возвращаясь, надевал, удивляя мать грязными ногами. И тем не менее драться приходилось каждый день, за что в школе получал наставления от учителя, а дома — нотации от матери и немногословные внушения от отца.

Во внешних событиях я уже разбирался: помню раскулачивание, организацию первого колхоза, непонятное слово «торгсин», карточки, боны и конскую колбасу.

В 1932 году мы переехали в совхоз. Вместо прежнего одиночества, я оказался в шумной компании мальчишек, от которых ничем не хотел отличаться, и всем своим поведением как бы возмещал упущенное за годы жизни на хуторе.

Мать я по-прежнему избегал, а отцу, как всегда, было некогда; у него в голове были «интера», АМО, коленчатые валы, посевные кампании… Меня замечали, когда я выкидывал очередной трюк, ругали, делали внушение, но, как правило, не убеждали. Взаимного понимания и взаимного доверия между мною и родителями не было. Я жил своей, обособленной жизнью, в которую никого из посторонних не допускал, а родители были посторонние.

Приятели, как правило, были из числа тех, с которыми мне не рекомендовали и даже запрещали водиться, а «хороших» я презирал только за то, что мне их навязывали; этим я как бы мстил матери, от которой все более и более отдалялся.

Школа была обязанностью, которую нужно принимать как лекарство. Но принимать не хотелось. Школа отнимала время от книг, которые я читал запоем.

Хотелось быть взрослым, сильным и обязательно смелым. Хорошим ростом и незаурядной физической силой я наделен был природой и поэтому всех сомневавшихся убеждал в кулачных драках; желание быть взрослым выразилось в том, что курить начал лет с двенадцати, — это было источником многих неприятностей и в школе и дома. Со смелостью было хуже, хотя представление о ней у меня было довольно своеобразное. Я боялся высоты, собак, в драках — ножа… но никогда даже себе не сознавался в этом и всегда шел навстречу своему страху: лазил по карнизам и деревьям, прыгал с трамплинов, дразнил собак, в драках лез на нож, ходил ночью на кладбище. Все это создало мне не совсем лестную репутацию: меня боялись, детям из «порядочных» семей со мной запрещалось дружить, со мной беседовали учителя и т. д. Это злило, и я снова делал все вопреки советам взрослых, хотя делать так не хотелось.

В глубине души я сознавал, что все это ненастоящее, многие мои младенческие поступки были противны мне, и втайне я их стыдился, так как они не всегда согласовывались с образом моих мыслей и желаний. Я постоянно был в конфликте с самим собой и, что бы ни делал, всегда был недоволен.

В школе считался способным учеником. Не знаю, был ли я им на самом деле, но учился неровно и без особого энтузиазма, хотя, по-видимому, без особого труда мог бы учиться отлично. Схватывал я все быстро, но, однажды запустив математику, так до конца и не смог одолеть эту науку, объясняя неуспехи своей нелюбовью к ней.

К шестнадцати годам мой характер несколько выровнялся, я стал больше задумываться над своими поступками, анализировать их и согласовывать с общепринятыми нормами поведения и морали. Я знал свои слабости и старался никогда не вступать в компромисс с ними.

На смену Жюль Верну пришли А. Чехов, Л. Толстой, А. Гончаров, М. Горький, А. Фадеев, М. Шолохов… Любовью к литературе я многим обязан Ольге Александровне Делициной, ее преподаванию. До настоящего времени я сохранил к ней глубокое уважение и любовь тех детских лет, хотя она и не догадывается об этом.

Физического труда не чуждался и даже находил в нем удовольствие: я косил, пилил, умел пахать, в летние каникулы корчевал в совхозе лес, разгружал железнодорожные вагоны и т. д.

Нашу советскую идеологию и мораль принимал беспрекословно, на веру, как есть, не раздумывая. Мечтал о подвигах, о большой, настоящей любви и настоящей работе.

Учебу закончил за несколько дней до войны, а на восьмой день после ее начала ушел защищать Родину. В огонь войны вошел прямиком из детства, переступив пору юности, и неповторимые годы ее исчезли навсегда.

Мечтал о подвиге. Но подвигов не совершил, это было главным огорчением. Война была повседневным, будничным, тяжелым трудом, и он, этот труд, стал моей внутренней потребностью, частью моего «я».

Было трудно: лишения, голод, гибель товарищей. Но была здоровая, спаянная вековыми традициями русских моряков морская семья, была настоящая, суровая «мужская» дружба. Эта семья стала моей семьей, ее традиции — моими традициями. Отдых был вынужденным, в лазарете, куда попадал трижды. Несколько раз правдами и неправдами отказывался от учебы: боялся, что война закончится без меня. Перед нами был враг, и его нужно было уничтожить или погибнуть. Это была цель нашего народа, она стала и моей жизненной целью. Все было ясно и просто».

Все ясно и просто, и все как будто бы хорошо — на наших глазах сформировался характер, человек и боец. Но посмотрите, через какие внутренние пороги и перепады прошла у этого человека река его детства, как сложно и трудно протекало формирование и воспитание характера. И кто же и что же его, в конце концов, воспитало? Отец? Его суровая справедливость и немногословная, как говорится, мужская любовь? Но почему к этой суровости, к этой заслуживающей всемерного уважения деловитости не прибавить душевной тонкости и участия? Мать?.. Но разве это не страшно, когда сын стыдится любви своей матери? Да та ли это любовь? Такая ли? И вообще, какое это сложное и противоречивое чувство — любовь. Как иногда вместо счастья и радости она несет страдания и даже гибель, как часто под флагом любви совершаются довольно постыдные вещи и даже преступления.

Так и здесь. Подлинная любовь неотделима от мудрости, иначе она вырождается или в примитивный животный инстинкт, или в гнетущую тиранию чувства. Родители должны любить детей, а как часто эта любовь превращается в любовь к себе, к собственным настроениям и переживаниям. Ах, он недоел! Ах, он переел! Ах, он простудился! Ах, она беспокоится, и у нее надрывается сердце! И вместо реальной заботы о реальных, правильно понятых нуждах и интересах детей, вместо мудрого проникновения в их мир, в их логику, в их действительное настоящее и в их будущее, возникают сентиментальные «ахи» и «охи» или грубый окрик и угроза — «я тебе покажу!» да «я тебе задам!». Но и в том и в другом случае любовь превращается в эгоизм, да, в своеобразный, бездумный, любовный эгоизм, не поднимающий, а подавляющий личность растущего человека. А воспитание-то как раз и должно формировать именно личность человека, его понятия и критерии, его понимание себя, своих сил и возможностей, своего места в жизни, в среде людей, в обществе.

Сначала это общество олицетворяют для него папа и мама, братишка и бабушка, семья, потом — детский сад, школа, двор, товарищи, комсомол и, наконец, — народ, государство, одним словом, коллектив — большой или маленький, но составляющий среду, в которой живет и проявляет себя личность и отношения с которой определяют ее нравственный облик.

А смотрите, как сложно складываются для подрастающего человека эти отношения в реальной жизни: бутылка молока, отданная Тузику, и спрятанные ботинки, и драки — обыкновенные, как будто бы ребячьи драки, и шалости, и озорство, а какой глубокий внутренний смысл кроется за всем этим! Как легко тут можно пройти мимо, и осудить, и наказать, и поставить двойку, и поставить в угол, и оскорбить незаслуженным упреком «хулиган», как много можно наделать ошибок, потому что не поняты внутренние пружины и мотивы поступка. А жизнь идет своим чередом, и растущий человек вбирает ее в себя и переваривает, преломляет, обдумывает и формирует, как-то, какими-то внутренними путями, формирует себя и вот уже выходит на большие просторы жизни. Вот уже мыслями овладели Чехов, Толстой, Шолохов, труд и «наша советская идеология», мечты о подвигах столкнулись с общенародным испытанием: война. «Цель нашего народа стала моей жизненной целью».

Знаем ли мы всю эту сложнейшую химию души?

«Человек начинается рано — как очень хорошо выразились в одной газетной статье, видимо, очень тонкие педагоги — Е. Кабалкина и И. Короткова. — Основы характера у человека закладываются в раннем детстве. Закладываются и многие привычки, которые потом остаются на всю жизнь. И думать об этом нужно сейчас, пока этим будущим людям по семь-восемь лет. Догадаться, что для ребенка легко и что трудно, разобраться, в чем он неправ, а в чем порою и прав, увидеть за плохим хорошее, а иногда за хорошим плохое. Нет, мы не вправе забывать, что очень многое зависит от того, сумеем ли мы понять своего ребенка, понять и помочь ему уже сегодня быть настоящим человеком. Ведь человек начинается рано!»

Всегда ли мы учитываем это? Не подходим ли мы к его миру, к его логике, к понятиям и критериям со своих позиций, вооруженные лишь своим опытом, далеко к тому же не всегда правильным и безгрешным. Замечаем ли мы, что кругом нас дети, что каждый шаг наш и каждый поступок тоже воспринимаются ими и ложатся в их души?

Пришлось как-то мне плыть пароходом от Горького вверх по Оке. Перед заходом солнца прошли Касимов, и вечерняя заря застала нас среди широких приокских лугов, овеянных запахами свежего сена. Она пылала вполнеба, постепенно меняя краски, с пышных, ярких и торжественных на мягкие, нежные, задумчивые. И прибрежные ивы так же задумчиво и грустно смотрели в спокойную гладь воды, расцвеченную нежными отсветами неба. Картина была так величественна, исполнена такой глубокой философской мудрости и в то же время так лирична и чиста, что зачарованные пассажиры безмолвно стояли на палубе, точно присутствуя при некоем высоком таинстве. И даже шумливые обычно школьники, ехавшие на пароходе с экскурсией, тоже притихли, любуясь открывшейся им красотою ее величества Природы.

И вдруг в эту торжественную тишину ворвался шум мотора, а потом сзади, со стороны Касимова, показалась моторная лодка. Она неслась с бешеной скоростью, перегнала пароход, обогнула его, ушла назад, опять вернулась, опять обогнула и снова сделала вокруг нас лихой вираж. Спокойное зеркало всколыхнулось, раскололось, раздробилось и пошло гулять свинцовыми переливами, по которым запрыгали тревожные, мигающие сполохи.

В лодке сидели две пары, полураздетые и, видимо, пьяные. Обнявшись, они что-то кричали нам, махали руками, горланили песни, делали какие-то жесты, обнажая свою разгулявшуюся пошлость.

Мы смотрели на эту вакханалию со смешанным чувством гадливости и гнева, сжав кулаки, но с горьким ощущением своего бессилия… И вдруг кто-то из притихших тоже школьников сказал:

— Во дают!

Трудно было понять, что заключалось в этом ребячьем «дают» — осуждение или восхищение. И я подумал: какой черный, грязный мазок лег на ту яркую, величественную картину, которой они только что прониклись! Что вынесут эти детские души из того, что им пришлось видеть? Считаемся ли мы с детьми, когда затеваем семейную ссору? Считаемся ли мы с ними, когда устраиваем пьяную гулянку? Когда отравляем воздух грязной, площадной бранью? Оцениваем ли и используем ли мы тот огромный запас добра, чистоты и нравственного здоровья, который несут в себе наши дети? Припомните просьбу Володи: «Отправьте меня в колонию, может, она сделает из меня человека». Значит, эта маленькая стриженая головка несет в себе идеал человека, которого нет у его родителей. Она несет в себе сознание опасности, которая грозит его жизни, — чего тоже нет у его родителей. И она несет в себе сознание своего достоинства, которого тоже нет у его родителей.

Значит, не следует ли иногда и глупой курице поучиться у своих цыплят? Ох, а какие же глупые бывают эти «курицы», несмотря иной раз на все их звания и ранги!

«В связи с тем что наши взаимоотношения окончательно зашли в тупик и я лишен возможности договориться с вами до какого-либо приемлемого результата путем непосредственных переговоров, я вынужден изложить свою точку зрения на некоторые важнейшие положения, требующие неотлагательного урегулирования, в письменном виде.

Наша семейная драма, как и бесконечное количество им подобных, возникла на биологической почве. Вам, как биохимику, должны быть хорошо известны те мощные биохимические факторы, которые обязаны своим существованием продукции желез внутренней секреции. Продукты половых желез, качественно и количественно варьируясь в организмах того или иного пола, и создают в конечном итоге весь психологический фон того или иного мужчины, той или иной женщины. С этой точки зрения нет «нормальных» мужчин и нет «нормальных» женщин, существует целая градация: мало, средне и сильно выраженных представителей того или иного пола. Счастливые браки определяются соответствием специфической валентности супругов, и неудача нашей семейной жизни явилась следствием разницы темпераментов, как вы сами констатировали еще три года назад, в памятные для нас обоих дни мая месяца».

Вы думаете, это цитата из «Крокодила»? Нет, скорее — для «Крокодила». Это начало письма, подлинного письма от мужа к жене. Они решили разводиться, и вот муж — профессор химии — пишет своей жене — профессору биохимии — эту «диссертацию» объемом в 41 страницу машинописного текста.

«Мы познакомились с вами в лаборатории Зоопарка. Наш роман развивался за лабораторными столами, среди пробирок, наполненных головастиками, претерпевшими ранний метаморфоз, и колбочек с мухами, освещаемыми всеми цветами видимого спектра. Нам есть что вспомнить с чувством печальной грусти. Это была первая любовь, всегда незабываемая и чистая».

Я не имею возможности, да и большого желания приводить здесь этот шедевр наукообразной пошлости, подменяющей живые человеческие чувства «эволюцией умозаключений», «экскурсией в область биохимии и литературы», «констатациями де-факто» и «де-юре» и «фактическими справками из истории наших отношений». А отношения развивались так, что «чрезмерно занятая по научной линии» профессор-жена, судя по претензиям профессора-мужа, была холодноватого темперамента, не проявляла женской заботы ни о нем, ни о появившихся, несмотря на это, детях, и на мужа легли «все заботы и хлопоты по вегетационной части». В результате «совместное существование эволюционировало в ненужную сторону», и наконец «волевые импульсы иссякли» и «вакуум был заполнен», как полагается, «по всем законам природы». Одним словом, в доме появилась «вторая жена», как она открыто именовалась в объяснениях между учеными супругами.

Супруга сначала смотрела на все это сквозь пальцы и даже в маленькой книжечке в кожаном, с бисером, переплете под заглавием «История нашего кризиса» тоже пыталась «анализировать состояние» и «формулировать выводы».

«Гениальность — вторично-половой признак мужчины, но я только теперь осознала, что для того, чтобы реализовать полностью свою научную потенцию, силу своего мозга, ему надо реализовать и свою мужскую потенцию»…

«У меня обида не на М., а на себя, обида не на то, что ему нужны другие женщины, а на то, что я до сих пор этого не понимала, была наивной дурочкой, несмотря на ученую степень доктора биологических наук».

Но потом этот научный туман, видимо, рассеялся, появились «взгляды, эквивалентные ушатам холодной воды», и наконец «завершающая фаза отношений» и это письмо на 41 страницу, как «взывание к вашему просвещенному разуму и былой вашей лояльности», предложение «во имя соображений высшего порядка пойти на уступки» и «сбалансировать отношения», — наконец, заявление в суд.

Прошу прощения, я все-таки увлекся и уделил этой истории больше внимания, чем предполагал. Но иначе трудно было бы воссоздать атмосферу этой, по всем видимым признакам, «интеллигентной», «культурной», даже ученой семьи, чтобы можно было сопоставить ее с той нравственной пошлостью, которая переполняла ее. Видимо, ни ученое звание, ни большие заслуги, ни высокий чин, ни партийный билет не предохраняют человека ни от глупости, ни от пошлости, ни от моральных уродств.

А ведь в этой атмосфере росли две девочки, и какими же миазмами наполнялись их души! Мы ничего не знаем об их судьбе, но произведем подстановку, и эта судьба, с некоторой, может быть, поправкой на среду, историю и предысторию, встанет перед нами во всей силе своей трагедии.

«Хоть я прожила только 16 лет на свете, я видела очень много плохого. У нас в семье царит разлад. Каждый день между бабушкой и матерью происходят скандалы. Однажды мама оказала мне такие слова: «Жалею, что не сдала тебя в детский дом, когда это было можно!» Я не могу простить ей этих слов. Отец бросил нашу семью, и мама часто повторяет, что я такая же подлая, как и отец.

Если бы вы знали, как иногда я завидую тем, у которых есть мать, которой можно все рассказать, посоветоваться. Бабушка смотрит на меня как на причину неудачной маминой жизни: ведь она больше не вышла замуж.

Во время летних каникул мне пришлось ехать на пароходе, и там вместе со мной ехала семья: отец, мать, дочь и сын. И когда я наблюдала, как хорошо отец разговаривает с дочерью, мне так захотелось иметь отца! Что бы я ни отдала, чтобы иметь отца или человека, к которому можно пойти и все рассказать!

Н. П.».

Приписка: «Дорогой товарищ Медынский, сегодня мать выгнала меня из дому. За что я так страдаю? Я ненавижу ее, и меня ничто, никакие ее страдания не трогают. А если бы вы знали, как мне хочется иметь мать, только настоящую. К сожалению, у меня нет друзей. Я выплакала все слезы. Порой мне так хочется плакать, и я была бы счастлива, если бы смогла заплакать. Но слез нет!»

Нет слез. По-моему, это очень страшно. Это — предел отчаяния.

Упоминание о хорошей, дружной семье, которую эта девочка встретила на пароходе, заставило меня найти письмо, которое прислал мне из Омска инженер Луговской уже давно, в ответ на первые, опубликованные в журнале «Москва», главы «Чести». Это письмо частично помогло мне дорисовать в повести семью Марины Зориной, а сейчас я хочу привести его полностью.

«У меня четыре сына и самая младшая из детей — дочь, ей уже 16 лет.

Самый старший — инженер, работает в научно-исследовательском институте, второй учится в МАИ, третий служит во флоте, четвертый после десятилетки работает на нефтезаводе, дочь перешла в десятый класс.

Вырастив пятерых ребят, я считаю себя вправе высказать свои соображения о воспитании детей.