Трудная книга

И только факты последних лет пододвинули, меня к пониманию истинной значимости для тебя этой неумной «жалости» — жалости старушек, живущих представлениями прошлого столетия. Я не верил, что это может повлиять на тебя столь пагубным образом. Но, видимо, иждивенческие струны твоей натуры отзывались на эту «жалость». Эти зерна проросли позднее. Только через ряд лет получился «урожай» таких эмоций и настроений, которые привели тебя к печальной памяти дню 26 июля. В этот день ты не только смертельно обидел мать, но и унизил самого себя. В моих глазах ты упал ниже того уровня, с каким я еще мог мириться.

Когда-нибудь ты с горечью вспомнишь этот постыдный факт своей жизни. Жаль, но мать вряд ли доживет до этого дня.

После Суворовского училища, до окончания института, в тебе происходит окончательное формирование основных черт твоего характера. Именно этот период определил переход иждивенческой психологии в мировоззрение.

Начать следует с истории твоего поступления в институт. У тебя были затруднения в приеме. И на этом, действительно решающем, этапе твоей биографии мать превзошла не только меня, но и самое себя. Это было вершиной ее материнского подвига. Я не смог бы сделать того, что заставила ее сделать единственная, но могучая сила — материнская любовь.

Для того чтобы отвоевать тебе место под солнцем высшей школы, ей пришлось дойти до министра.

Ты не знал этому цены. Ты не знал, как много юношей считали бы за счастье узнавать все то, что давал тебе институт. Не зная цены своему счастью, свой путь по ступеням высшей школы ты начал с вызывающей халтуры. Ты пропускал занятия, не готовил заданий, начал с троек, а бывало, хватал и двойки. И не потому, что тебе было трудно. Ты просто не хотел поступать иначе, как те колхозники, которые вырабатывали обязательную норму трудодней и ни одного больше: только бы не выгнали из колхоза. Им не было дела до колхоза. Им всего важнее был свой огород. Наконец я заметил в тебе интерес к общественной жизни. В этом новом качестве ты уже считал возможным «критиковать» всех и все.

Я ужасался, слушая эти высокомерные рассуждения. Я бранил тебя за них. Ты умолкал, но оставался при своем мнении. Тогда эти суждения в моих глазах имели характер изолированных вывихов, подслушанных тобою обывательских рассуждений, которые ты с апломбом выдавал за свои. Тебе эта позиция всемирного критика казалась даже революционной.

И только теперь, осмысливая весь твой путь, я в состоянии оценить эти факты в их связи и развитии. К сожалению, это не было проявлением только мальчишеской незрелости. Это были, пока первые, факты, выражающие качество твоего мировоззрения. Я старался воспитать в тебе гордость наследника правящего класса, учил тебя уважению к труду, ибо только он создает все ценности и блага, учил мужеству в преодолении трудностей учебы и привлекал на помощь авторитеты.

Я приводил тебе много цитат. Они подтверждали мои слова, что для советских людей работа — это не должность, а место в борьбе, боевой участок. Я учил тебя презирать тунеядцев и иждивенчество, как самое презренное, что может обесславить жизнь человека, и воспитывал гордость, стремление быть на переднем крае в труде и в бою.

Ты не можешь этого отрицать. Все это правда. И только ты можешь сказать, в чем я ошибся, почему это не привилось тебе в полном объеме. Почему ты, соглашаясь со мной, тем не менее в практической жизни руководствовался совсем другими заповедями.

Беспринципность начинается с пустяков.

Я помню твою наивную гордость, с какой ты хвалился тем, что участвовал в загородном пикнике со своими молодыми преподавателями. Тебе льстило, что тебя в эту компанию приглашали как равного для… пьянства. Для тебя это было, какой-то победой.

Будучи внештатным комсомольским инспектором по проверке предприятий общественного питания, ты считал допустимым обратить это доверие комсомола во зло. Ты шантажировал содержателей питейных ларьков, и они откупались от тебя выпивкой и угощением. А ты ведь не корыстный человек по натуре. Ты убежденно доказывал мне справедливость своего «принципа», позволяющего тебе без любви и угрызений совести отобрать невинность увлекшейся тобой девушки и т. д. Ты убеждал себя, что надо быть только смелым, и, не понимая, что такая «смелость» именуется в общежитии наглостью, привыкал к этому как форме взаимоотношений с внешним миром.

Это уже не просто факты. Это уже не ошибки юности беспечной. Ведь одна ошибка — это ошибка. Две — совпадение. Три — уже линия. У тебя их уже не три, а тридцать три, и все одного знака.

Все это звенья одной цепи, имя которой иждивенчество. Ты слишком рано понял выгоду отношений всадника и лошади. При условии, что ты будешь всадником.

3.XII. Я жду писателя, который возьмет на себя труд шаг за шагом проследить всю жизнь подобного тебе молодого человека, чтобы показать неопытным или неумным родителям, как формируются равнодушные, безыдейные обыватели из их мальчиков и девочек. Вероятно, такой отец, как я, будет выглядеть в этом романе в очень неприглядном свете, если не преступником.

Вот у меня сейчас квартира, дача, первоклассная машина — все, о чем можно мечтать, но нет главного: нет сына-друга, сына-единомышленника. И я понял, что не так-то уж эти удобства мне необходимы. Я обошелся бы без многого, лишь бы не утратить ощущения хорошо прожитой жизни. А видимо, эти обывательские заботы об удобствах отняли у меня то время и внимание, которые я должен был отдать твоему воспитанию.

Быть может, наличие этих удобств с ранних лет свихнуло мозги и тебе? Ты, еще ничего не сделав, считаешь себя вправе претендовать на «чайку», на квартиру, на нейлоновую шубу.

И вот теперь я обречен жить с неспокойной совестью за то, что где-то недосмотрел, чем-то способствовал этим твоим вывихам, и думать: смогу ли теперь убедить тебя, что серьезно болен ты, болен социально опасной и презираемой болезнью, что при этой болезни не будет тебе настоящей жизни, которой ты гордился бы на склоне лет?

У других молодых людей жизнь начинается осмысленно. Чувствуется, что человек этот тянется вперед и вверх, его пытливый ум бьется над лучшим решением задач своей жизни. Он не жалеет своих сил, не рассчитывает их, боясь издержек в преодолениях. А есть и такие, которые живут как трава растет. День за днем без горячности, без борьбы, без цели. Невесело живут. И вино, и ресторанная музыка не дадут радостного ощущения жизни такому, без стержня, человеку.

Как итог собственной жизни, могу подтвердить сказанное кем-то, что смысл жизни отнюдь не в ее удобствах. Это постигают не все. А когда постигают, бывает поздно что-либо исправить. И тогда с горечью вспоминают Лермонтова:

Таких две жизни за одну, Но только полную тревог Я променял бы, если б мог…

5.XII. Я уже устал от того напряжения мыслей, таких мыслей, которые не дают покоя и удовлетворения. Но, увы, я должен этот жребий вынести до конца и до конца договорить то, что необходимо сказать.

Завершение формирования твоего мировоззрения я отношу к последнему году учебы и первому году самостоятельной жизни.

Напомню твое намерение во время дипломных каникул совершить путешествие на Кавказское побережье. В самом этом желании нет решительно ничего предосудительного. Но ты не задал себе вопроса: за счет каких средств? Подразумевалось, что я тебе помогу. И я, быть может, помог бы тебе, если бы ты об этом просил. Но ты не просил, а объявил как свое решение. Я уже к тому времени почувствовал твое легкое отношение к тому, что делают для тебя другие, и такая форма расчета на мою помощь меня возмутила.

Второе. Ты целый год получал зарплату, семья от тебя ничего не требовала, и ты жил на всем готовом. Однако тебе была известна благородная традиция юношей из трудящихся семей — первую получку приносить матери. Первые, своим трудом заработанные деньги! Для каждой матери это радость, которая бывает только один раз в жизни. Ее сын уже на своих ногах! Он уже зарабатывает свои деньги! Ты лишил свою мать этой радости, хотя знал, что она ни на что не израсходует этих денег, кроме как на тебя. Я не помню, чтобы ты сделал подарок матери, няньке, сестре. Я не упрекаю, не обвиняю. Я констатирую. И знаю, что это не от скупости. Но не оказалось в тебе благодарного внимания к близким, которым ты столь многим обязан.

Видимо, надо долго жить и немало потрудиться самому, чтобы оценить трудолюбие других и услуги, оказанные тебе. А счет услуг, оказанных тобою, слишком мал, чтобы ты узнал истинную цену услугам. Ты еще слишком мало жил, чтобы рассчитаться за все, что получил сам. А за добро, сделанное тебе, надо отплачивать с процентами. Пусть, как гласит поговорка, лучше твой рубль пропадет, нежели за тобой копейка.

5.XII. Теперь я могу подойти к финалу этого однобокого развития твоей психологии. День твоего рождения 26 июля в нашей семье всегда отмечался особо торжественно. Мать никогда не забывала об этом дне и готовилась к нему задолго. С «Алешиной» вишни никому не разрешалось сорвать ягодки. В этом году день твоего рождения имел особое значение. Он ознаменовал твое фактической совершеннолетие, женитьбу и вступление в самостоятельную жизнь. С этого дня ты отпочковывался от семьи, взрастившей тебя, и начинал жить своей семьей. У тебя была своя комната на даче, которую Вера, твоя молодая жена, любовно превратила в свое гнездышко. С любовью и гордостью мы готовились к встрече этого дня. Вера несколько дней знала только одну заботу: памятный подарок для тебя. Как мы ни уговаривали ее обойтись тем, что можно легко купить, — ей хотелось сделать что-то приятное тебе своими руками. Но ты не только не заметил всех этих хлопот, но и бездумно обесценил их своей ворчливой ссорой с Верой. Ты не поддержал торжественности атмосферы, которую мы все любовно создавали вокруг этого дня. Ты не приласкал Веру, не обогрел своим вниманием мать, няньку, бабку, с раннего утра занятых приготовлениями к обеду. Какая-то снисходительная высокомерность для всех нас оказалась в той обыденности, с какой ты отнесся к этому торжеству. С утра ты в грязном дачном костюме занимался своим выпрямителем. Тебя с трудом уговорили побриться и переодеться. Твое поведение как бы говорило всем этим суетящимся вокруг твоей персоны людям: «Ладно, валяйте, валяйте, доставляйте себе это удовольствие, так и быть, я не возражаю, хотя мне очень некогда и это не имеет для меня значения». Ты милостиво подставлял щеку для наших поцелуев.

Но наконец наступает час торжества. Тебя окружили с поздравлениями и подарками. Ты принимал их с видом восточного владыки, разрешающего курить себе фимиам.

Хотя размолвка ощутимо стояла между вами, Вера, повинуясь велению сердца, не смогла устоять в стороне от этого чествования ее любимого. Неловко, со слезами на глазах и, вероятно, с болью в сердце она пыталась вложить в твои руки и свой, любовно готовившийся подарок. И ты высокомерно оттолкнул ее и произнес обидные слова. Девочка, не помня себя от горя и обиды, убежала из дому. Все мы, ошеломленные, растерялись и не успели ее удержать, а когда опомнились, стали ее искать, она бесследно куда-то исчезла.

Вероятно, ты и до сих пор не представляешь себе, какой ошеломляющей силы пощечину нанес всем нам этим поступком? Праздник превратился в поминки. Стали искать Веру. Пережитое в эти два часа трудно забыть. Это действительно был траур по той преждевременно погибшей радости, к какой мы долго готовились.

Вера наконец нашлась, внеся успокоение в наши сердца. Именно для того, чтобы дать тебе возможность в самой узкой среде помириться с Верой, успокоиться самому, я пригласил в свою спальню мать, тебя и Веру. Но оказалось, я совсем не знал, на что ты способен. Произошло прямо-таки ужасное. Ты перешел в наступление, как будто виноваты во всем были мы, а не ты.

Слово за слово, мать вспылила, перешла в упреках к резкостям, и тут тобой опять овладело слепое бешенство. Ты закусил удила и понесся, не глядя куда. Ты наговорил матери таких гадостей, что с ней сделалось плохо. Мне пришлось заняться матерью, а ты удалился, так и не поняв, что произошло. Через несколько томительно тяжких часов я пришел в твою комнату, чтобы подвести итоги этому дню, а по сути дела, всему твоему двадцатипятилетию. Я еще надеялся, что ты осознал всю дикость своих поступков. Но ничего похожего, никаких проблесков сознания. И тогда я объявил тебе свое решение: покинуть отчий дом не позднее утра.

Я понимал, что это конец. Конец моим надеждам на сына-друга, который не бросит меня, поймет и утешит в горький час. Сердце мое обливалось кровью, и в него холодной змеей заползала тоска. Я знал себя. Знал, что даже голос крови не заставит меня помириться с тобой иначе, как на принципиальной основе. У меня оставалась еще только слабая надежда, что любовь окажется выше твоего самолюбия и приведет тебя ко мне самого. Только надежда! Но напрасны были эти надежды.

Прошел ряд нелегких месяцев. Дом опустел. На даче стало тоскливо, как на неубранном поле поздней осенью. Много слез выплакала мать, снова и снова переживая эту недостойную сцену и обиду. Год за годом перебирала она дни твоей жизни, ища тот злосчастный миг, который начал твое отдаление от нее и привел к такому позорному финалу все ее усилия и всю ее любовь к тебе. Ты не приходил…

6.XII. Через всю эту грустную повесть красной нитью проходит мать. И не потому, Алеша, что я хочу преувеличить ее заслуги перед тобой или как-нибудь примирить тебя с ней. Нет. Просто это та правда жизни, от которой никуда не уйдешь и которую ты презрительно растоптал. Следует тебе знать, что уже вскоре, когда еще не все слезы были выплаканы, когда она еще не перестала хвататься за больное сердце, она подталкивала меня, чтобы я как-нибудь помирил вас. Она охала и горевала о вашем с Верой бытовом неустройстве. Она непрестанно искала возможность устроить вас более удобно. А когда Вера в часы своих горестей высказывала ей свои обиды на тебя, она учила ее терпению и снисходительности, терпению строить семью, как это ни трудно при твоем характере.

Мать! Великое это слово! Мать всегда остается матерью. При любых обстоятельствах ее даже бородатое дитя всегда остается для нее ребенком.

Но я смотрел дальше. Я видел твою жизнь в грядущие годы. Я понял, что смысл жизни матери в том, чтобы сын вырос, а для меня важнейшее значение имело — как вырос. Я не хотел и не мог помирить тебя с ней как-нибудь.

Прошло почти четыре месяца. Для меня эти месяцы были полны предельных напряжений. Я готовился к отъезду в новую экспедицию и много недель пробыл в командировках. Но я все время помнил о тебе. Я думал, что мое молчание наказывает тебя более жестоко, нежели все другое. Но эти месяцы показали, что мое молчание не развязывает тебе языка и не будит твою совесть. Однако мне все же думалось, что у тебя не хватает мужества осознать свою вину и сделать первый шаг к дому. Я пригласил тебя к себе для разговора по душам. Но не получилось такого разговора.

Здесь мне кажется необходимым снова отвлечься для объяснения того, что происходит в твоем внутреннем мире при его столкновении с внешним миром. Как и при объяснении причин твоего «высокомерия», мне кажется, что ты в своем поведении усвоил некую защитную форму от требований окружающей среды. Эта форма выражается в постоянной, я бы сказал, наступательности. Прав не прав, а держи себя всегда правым — вот, мне кажется, смысл твоего поведения. Это защитный рефлекс пещерного человека! Это защита слабых! Просто удивительно, что воспитало в тебе такое отношение к окружающим? Жизненные позиции у тебя сильные, характер волевой, среда, воспитывавшая тебя, казалась мне нравственно здоровой. Интеллект у тебя развитый. В чем дело? И опять выводы наталкивают на мысль о безудержном, безграничном эгоистическом себялюбии, переросшем в вывихнутое набекрень мировоззрение.

Я намеревался к моменту твоего отделения от семьи дать тебе «приданое», чтобы ты, вступая в самостоятельную жизнь, не чувствовал острой нужды в элементарном. Я кое-что отделил из своих запасов, кое-что привез из-за границы и хотел купить хорошее зимнее пальто и шапку. Уже наступила зима. Я обошел несколько магазинов и нашел хорошее пальто с каракулевым воротником. Но ты высокомерно заявил мне, что тебя «не устраивает» обычное пальто. Что тебе по плечу только нейлоновая шуба. Такие запросы я удовлетворить не только не мог, но и не хотел. Таким образом, ни одно, ни другое мое благое пожелание не привели к успеху. Мы расстались, не помирившись и не поняв друг друга. Однако я понял, что пропасть между нами слишком глубока и что вылезать ты из нее не хочешь. Более того, ты убежден, что именно там твое место.

8.XII. Я должен довести до конца разговор о твоем отношении к матери.

Я говорил уже, какой примерной наседкой она была, выращивая своего птенца, и, мне кажется, нет надобности составлять список заслуг матери перед тобой, ее нужно ценить уже за то, что она мать, и ты слишком много должен ей, чтобы когда-нибудь расплатиться. Я хочу обратиться к твоей совести и показать с другой стороны твое иждивенческое отношение к матери. Скажи честно, самому себе скажи, в чем проявилась твоя забота о матери? В чем ты оказал ей внимание и сыновнюю любовь?

Не припомнишь ты ничего. Не было ни любви, ни заботы, ни внимания! И даже теперь ты не хочешь замечать, что мать твоя серьезно больной человек. У нее больное сердце и совершенно потрепанная нервная система. Ты не даешь ей никакой скидки ни на возраст, ни на болезни, ни на то, что она мать. Совсем наоборот, ты усиленно изыскиваешь: что еще не было сделано ею для тебя. Ты упрекнул ее даже в том, что она якобы не водила тебя в кино. И ты забываешь спросить себя, что ты для нее сделал.

Я не говорю о материальном. Я говорю о простом, элементарном внимании к самому кровно близкому человеку. Я не припомню ни мальчишеской ласки, ни предложения своей силы, когда стал юношей, ни понимания своего долга, когда стал мужчиной. Но я припоминаю такой факт самого последнего времени: мать чистила ягоду для варенья. Вера, со свойственной ей предупредительностью, взялась помогать. Ты возвратился с работы и, небрежно приласкав Веру, сказал: «Ну что, тебя уж и сюда запрягли?» Никто ничего не сказал. Но как много всем, и больше всего матери, сказала эта пустячная реплика? Ты никогда не отказывался от домашнего вина и варенья. Но ты не хотел знать трудов и забот, связанных с удовольствием потребления. Ты не брался за ведра, чтобы принести из колодца воды, и даже не раз высказывал мнение, что я, главный добытчик, глава семьи, неправильно себя веду тем, что помогаю матери и старой няньке. Тебе казалось, что это унизительно для меня.

Но если тебя не убеждают эти мелкие факты, я могу привести пример совершенно неопровержимый: твое отношение к няньке. Никому, и тебе в том числе, не надо доказывать, какую самоотверженную любовь она пронесла через все 25 лет твоей жизни! Не только бескорыстную, но и прямо-таки самоотверженную. Она всегда была готова сделать для тебя возможное и невозможное. Прожив большую трудовую жизнь, благодаря своей неприхотливости и исключительной бережливости, она накопила какую-то сумму, и эти сбережения она разделила и завещала вам с женой.

Скажи, Алеша, чем ты заплатил за это великое самопожертвование? Не ведая, что творишь, ты позволял себе насмехаться над ее произношением, но, будучи учеником, не помог ей преодолеть малограмотность. Ты ни разу не подарил ей и часа своего времени, чтобы прочитать книжку. Позднее, когда стал понимать значение традиций, ты не дарил ей подарков в день рождения и даже не знаешь, когда этот день бывает (кстати, это относится ко всем твоим близким). Ты снисходительно принял к сведению факт завещания ею скромного достояния, но ни разу не задал вопроса: почему нянька твоя так плохо обута, одета, почему ее уголок в кухне завешен рваной простыней? Что, она не заслужила лучшего или мы так бедны? Нет, все это проходило мимо тебя.

Сущность иждивенчества в мелкобуржуазной психологии — «взять побольше, дать поменьше», в эгоцентрическом, а проще говоря, шкурном культе собственной личности, в неблагодарности ко всем: и к тем, кто дал жизнь, и к тем, кто давал и приют, и сердечное тепло. Такие люди ведут себя так, как будто мир существует лишь для того, чтобы любоваться ими и услуживать им. Их запросы к жизни никогда не балансируются с тем, что они сами хотят и способны дать. Я думаю, что ты просто не задумывался пока над этими вопросами и не отдавал себе отчета в том, что теперь стало чертами твоего духовного облика. Поэтому мне до сих пор хочется думать, что все это наносное, неосознанное и что, осознав, ты не захочешь оставаться прежним.

10.XII. Ты можешь сказать (или подумать), что я и сам заражен многими пережитками, что мои взгляды и поступки порой далеки от идеала, что у меня, например, слишком много вещей для одной семьи — не есть ли это порок стяжательства? Да, это будет в значительной мере правдой. Но эта правда не дает оснований тебе наследовать все мои недостатки. Сознавая собственную неполноценность, я имею не только право, но и обязан предостеречь тебя.

Говорят, что человек без мечты как птица без крыльев. Но мечта мечте рознь. Я тоже мечтал, но достиг далеко не всего, что мог бы в свою эпоху. Сосредоточившись на практически нужной и увлекательной работе по освоению Арктики, я упустил возможность стать образованным человеком.

Когда ты стал подрастать, я стал утешать себя тем, что моя жизнь теперь не кончается на мне. Ее мечты, несвершившиеся желания, неосуществленные возможности найдут воплощение в тебе.

Дети не выбирают своих родителей. Отец мой дал мне в наследство пролетарское происхождение потомственного москвича, но он же оставил мне не очень благозвучную фамилию. Я переменил ее. Я принял фамилию, обагренную праведной кровью комсомольца, который отдал жизнь за то, чтобы ваше поколение могло учиться и строить жизнь, не боясь кулацких обрезов, от которого погиб он сам.

Но, приняв эту фамилию, я как бы принял знамя, которое нес ее обладатель на фронте классовой борьбы тридцатых годов. Всей своей жизнью я пронес это знамя, не запятнав, не уронив его. Вначале это была борьба за Арктику. Я горжусь тем, что у меня хватило патриотической настойчивости вырваться из брони военного времени и стать в ряды активных защитников Отчизны против ее поработителей. Я воевал, не щадя жизни, для того, чтобы ты не стал рабом и принял наше знамя как боец, когда придет твое время сражаться.

К этому, к воспитанию в тебе гордости рабочего человека, бойца, строителя, стремился я, когда писал тебе большие (серьезные, поучительные) письма. Но, видимо, я опоздал или они оказались слабее той брони эгоизма, которой ты уже был укрыт к тому времени.

Очевидно, письма эти ты воспринимал как оторванное от жизни морализирование. Вряд ли ты перечитывал и вряд ли ты сохранил их как отцовские завещания.

Не скажу, что жизнь для меня оказалась мачехой. Трудностей и опасностей было много, но в основном моя жизнь прошла в завидных преодолениях. И достигнуто немало. Я первым прокладывал воздушные тропинки над местами, недоступными до тех пор человеку, я обеспечивал жизнь и безопасность коллектива дрейфующей станции, я был в Арктике и Антарктике, мне посчастливилось видеть четыре полюса мира и участвовать в их исследовании. Все страны света прошли перед моими глазами, и планету я видел со всех боков. И в то же время я оставался человеком своего времени, во многом еще зараженным родимыми пятнами капитализма. Выросши в нужде и в трудное время, я свои высокие заработки обращал на комфорт, каким не могли еще пользоваться люди моего поколения. Начиная жизнь без лишней пары белья, я имею сейчас дачу, первоклассную машину, квартиру, заставленную дорогой мебелью и набитую вещами. И теперь я начинаю думать: не много ли это для одного человека? И нужно ли все это мне для счастья? Быть может, именно благодаря этим низменным заботам я не дал заслуженного счастья своим близким и не сумел воспитать бойцом и строителем своего сына?

И я очень виню себя, что не удалось мне осуществить свою главную мечту: воспитать из тебя человека большой цели и щедрого для всех таланта. Пользуясь чужим образом, скажу, что мне хотелось бы сделать из тебя клинок для войны за счастье всех, а боюсь, что может получиться из тебя прозаический консервный нож для открывания своих банок.

Я заметил у тебя наличие мечты. Но невысокого роста эта мечта. Потребительская мечта о «чайке», о нейлоновой шубе, о возможностях «красивой» ресторанной жизни. Все для себя! Ничего для всех!

Я хотел бы, чтобы ты, вырастая, не только понимал, а каждой клеточкой своего существа ощущал, что есть в жизни человека ценности, за которые и на смерть он пойдет, как на праздник. А я все больше боюсь сейчас, что в тебе угрожающие размеры принимает скептик и даже циник, для которого нет ничего святого.

Зная в тебе немало по-настоящему хороших качеств: доброту, отзывчивость, развитое чувство товарищества и другие, я с удивлением наблюдал, как это совмещалось с самодовольством и гордыней. Не вижу я признаков того благородного беспокойства, неудовлетворенности собой, какие свойственны людям поиска, а вижу много всяческой коросты: болезненного самолюбия, пустого тщеславия и мелких желаний. Много ошибок сделает человек и много раз ушибется, пока отшлифуется его характер, пока зрелостью и обдуманностью окрасятся его поступки. Я хорошо это знаю по личному опыту. Но все же очень важно, чтобы человек смолоду знал цель и смысл своей жизни. И не ошибки страшны. Ошибки даже неизбежны. Но настоящий человек сам критикует себя больше всех, если ошибается дважды на одном и том же. Он учится на ошибках и поправляет себя.

Мне хочется, для наглядности, прибегнуть к запомнившемуся мне образу. Вот перед тобой в отличном переплете лежит книга с чистыми страницами. На тисненой обложке красивая надпись с твоим именем и фамилией. В этой книге заполнены лишь первые страницы. Что же будет написано на следующих? Что станет с героем? Каким будет его конец?

И если меня не обманывает предчувствие, ты должен стать человеком труда! Творческого труда! Твое неровное отношение к труду я хочу объяснить тем, что ты в работе, как и во всем остальном, разбросан и недисциплинирован. Твое отношение к работе пока определяется степенью интереса к данному конкретному труду. Если работа увлекает, у тебя появляются и трудолюбие, и настойчивость, и страсть, и творческий поиск.

Но этого мало, чтобы быть человеком труда. Такой человек должен быть одухотворен идейным пониманием общественной значимости своего труда.

Подвиг может быть раз в жизни, а черная работа — каждый день. Но и черная работа, если она выполняется с сознанием долга, добросовестно, талантливо, день за днем много лет, тоже становится подвигом. У тебя на практике нет такого понимания труда и такого благородного к нему отношения. Я не хочу приводить известных мне фактов, чтобы не краснела бумага. Я выставлю к позорному столбу только одну твою иждивенческую фразу: «Через мои руки проходят ценности на сотни тысяч рублей. Тем, что я их не загубил, я уже оправдал свою зарплату». Отвечу на это мягко, хотя на язык просятся очень резкие слова. Дело в том, что ценность человека определяется не отсутствием недостатков, а наличием достоинств. Человек всегда красив в работе. Какова его работа — такова и красота. Один поэт сказал по этому поводу следующее: «И еще запомни, друг мой милый, нынче мало Родину любить, надо, чтоб она тебя любила, а таким не просто стать и быть».

Напомню тебе то, что не раз говорилось комсомольцам от имени партии: родился ты не просто для того, чтобы прожить положенные тебе годы. Ты родился в социалистическом обществе и живешь не только для себя, но прежде всего для общества, идущего к великой цели. И поэтому все дела твои, помыслы и поступки должны быть подчинены этой благородной цели.

В заключение мне хочется сказать, что я еще не привык к этому твоему образу, который здесь нарисовал, и не совсем верю, что ты действительно являешься таким, каким рисуют тебя твои поступки. Ты, мне кажется, еще не безнадежен. Но, как говорится, самый лучший способ поумнеть — обнаружить в себе дурака. И я советую тебе этим заняться.

Конечно, трудно что-либо исправить за один день, тем более свой характер, свое мировоззрение. Но этого никто не ожидает. Тому, кто знает жизнь, она известна как цепь преодолений. Только безнадежные кретины могут считать себя непогрешимыми. Только душевно добрые люди не раздражаются от каждого несогласия с их суждениями. Только сильные духом не останавливаются и перед каменными барьерами.

Ты можешь многое сделать, если пойдешь правильным путем. Для того чтобы далеко идти и не заблудиться среди ресторанно-потребительских интересов и соблазнов, надо знать свою цель и средства ее достижения. Согласись, Алеша, что «чайка» и нейлоновая шуба — это не та цель. Обидно прожить жизнь ради этого.

Я хочу, чтобы ты запомнил мой отцовский наказ: «Болезнь и смерть не самое страшное. Муки позора и бесчестья тяжелее смерти».

Мне очень хотелось бы надеяться, что ты будешь не только потребителем, что ты будешь рваться на передний край борьбы.

Только такая линия может помирить меня с тобой.

Желаю тебе мужества в преодолении того, что я так — с болью душевной, быть может, резко, но справедливо критикую в тебе».

…Поистине, отцом легче стать, чем остаться.

Тема с вариациями

На подступах… Мы только что проследили, что совершается «на подступах», как исподволь и незаметно в хорошей семье, с хорошими людьми и правильными как будто бы принципами жизни, вдруг вырастает трагедия, и трудно в конце концов докопаться, где же и когда она началась. Все шло хорошо и как будто бы правильно и обещало светлую жизнь, и радости, и счастье, и вдруг все рушится.

Так, может быть, мало одних принципов? Может быть, суровые законы Арктики не во всем и не всегда подходят к жизни? Может быть, не хватало души, тепла, мягкости? Но ведь их больше чем достаточно было с другой стороны — со стороны матери? Так, может быть, их слишком было много? Может быть, не было согласованности? Может быть, не хватало вдумчивости, анализа, прови́дения того, что к чему идет и к чему приведет? Может быть, недоставало культуры или душевной тонкости? А может, сказались какие-то другие, не учтенные, привходящие влияния со стороны? А может быть…

А может быть, мало глубины и настоящей, большой честности и в анализах, и в самой вашей жизни, простите меня, дорогой мой и хороший друг! Нет, не ищите здесь намеков на что-нибудь плохое и предосудительное. Все было правильно и законно. Но вдумайтесь сами в ту диаграмму своей жизни, которую вы перед нами рисуете: «пролетарское происхождение потомственного москвича», «принял фамилию, обагренную праведной кровью комсомольца, погибшего от кулацкого обреза», «начинал жизнь без лишней пары белья» и — «я имею сейчас дачу, первоклассную машину, квартиру, заставленную дорогой мебелью и набитую вещами». Конечно, у вас немало заслуг. Но не слишком ли велики блага, которыми они оплачены? И целесообразны ли они? И потому меня радует прямота последующего, хотя, может быть, и запоздалого, признания: «Не много ли это для одного человека? И нужно ли все это для счастья?» Или в другом месте: «Как итог собственной жизни, могу подтвердить сказанное кем-то, что смысл жизни отнюдь не в ее удобствах». Здесь я узнаю вас, ваше мужество и гражданскую честность. Ну а если разбираться до конца, эта склонность, по вашему выражению, к «низменным заботам» — не вступала ли она в слишком явное противоречие с теми высокими принципами, которые вы пытались внушить сыну, и не это ли помешало воспитать в нем бойца и строителя? Не это ли породило в нем нелепый идеал о нейлоновой шубе, так справедливо возмутивший и испугавший вас?

Одним словом, не оказались ли забытыми за «низменными заботами» те высокие нравственные ценности, без которых немыслимо воспитать человека. Вот вы упрекаете сына за то, что он не замечал, как плохо обута и одета нянька, вырастившая его, какой рваной простыней занавешен ее уголок в кухне. Простите, а сами-то это замечали? Почему же вы не повесили вместо рваной простыни хотя бы простую, но крепкую и красивую занавеску? Вы говорите, что она чистила ему ботинки, а почему допустили это? Даже в те краткие и заполненные делами наезды домой это нужно было заметить и исправить.

Я не говорю ничего нового, все это ваши собственные слова и признания, делающие вам честь, но давайте вскроем их внутренний и педагогический смысл. А тогда окажется, что те большие и поучительные, а иногда, видимо, и поучающие письма с цитатами действительно могли выглядеть морализированием, и сын имел основание именно так их и воспринимать. Так же как он, может быть, имел основания для суждений о некоторых сторонах и явлениях нашей жизни.

Вы много говорите о честности сына, но разве вся история со взрывом в Суворовском училище не вступала в вопиющее противоречие с ней? Ведь она была вся построена на лжи. Да, сын ваш проявил себя в ней мужественным человеком, здесь вы правы. Но когда для объяснения происшествия была придумана версия, которая выгораживала товарищей и «выручала начальство перед высшими инстанциями» и потому была принята как официальная, хотя и заведомо ложная, когда в угоду ей Алексея не исключили из училища, а дали возможность его закончить, хотя было ясно, что выпускать его придется «с белым билетом», — разве это не вступало тоже в вопиющее противоречие со всеми рассуждениями о честности, с которыми вы обращались к сыну в своих наставлениях? И не это ли легло в основу того нравственного разлада, который теперь вы наблюдаете у него? Если могут лгать старшие, если могут лгать высшие, почему не лгать мне?

А возьмите его отношение к институту. Вы осуждаете его за «вызывающую халтуру», за то, что он пропускал занятия, не готовил заданий. Но ведь он не поступал в институт, он попал в него ценой героических материнских усилий, за счет тех многих юношей, которые сочли бы за счастье войти в его аудитории. Институт не был выстрадан им, и он получил его, как те ботинки, которые чистила ему нянька.

Так обыкновенные, даже обычные жизненные явления приобретают глубокий нравственный и мировоззренческий смысл, который вы не предвидели и даже не предполагали в ходе своей жизни и который обнаружился самым неожиданным образом.

Многое еще можно было бы сказать и подсказать и автору этих писем, пытающемуся разобраться в своих родительских ошибках, и его тоже умной, культурной и тяжело страдающей супруге. Вот они сидят передо мною и в который раз взвешивают и перевешивают эти бесконечные «как» и «почему». У нее открытое, мягкое, живое лицо, он — весь как бы собран в кулак, сухой и жесткий.

— Если бы он позвал, я бы пошла, — говорит она.

— А я бы тебя не пустил. Пусть признает ошибки — пойдем вместе, — стоит на своем он.

Но разговор пока беспредметный — сын как ушел в тот роковой день, так и не приходит и не дает о себе знать, живет у жены, которая его боготворит. Это его, очевидно, устраивает.

Я вспоминаю письмо Ирины А., возненавидевшей свою мать, мне бесконечно горько и обидно за ее мать, и я думаю: как мучаются люди! Мучаются одни, замкнутые в своем горе, а где-то рядом также сидят и мучаются другие, может быть, над тем же самым: как и почему? И пишут писателям, в журналы, в газеты, спрашивают: как быть, как жить? А ведь можно было бы как-то преодолеть эту разобщенность и найти какие-то формы совместных решений, не чураться и того, что уже создано, и вместе думать над тем, что делать дальше, — и это является первейшим долгом и Академии педагогических наук, и наших общественных организаций. Ведь отдельная квартира не создает отдельной, изолированной жизни, и там, за дверями этих квартир, формируются будущие люди, которые пойдут в жизнь. И нам далеко не безразлично, кто из этих дверей выйдет.

Вот что пишет об этом молодой человек в клетчатой ковбойке, по имени Сергей, пришедший ко мне в писательский Дом творчества, когда я работал над второй частью «Чести». Он пришел поговорить о жизни и дал мне объемистые записи, итог первого двадцатипятилетнего отрезка своего жизненного пути.

«Материнский метод воздействия отличался иезуитским ханжеством и провокационностью. Она раздувала величину нечаянного проступка до размеров злоумышленного озорства: «Ах, свинья, опять весь в грязи» (это у меня пятнышко на рубахе). «Что с ним делать? Целый день пропадает со шпаной» (это я играл с ребятами в «колдунчики»). «Замучил, окаянный, совсем от рук отбился» (играл с мальчишкой из «враждебного» ей лагеря). Спекулируя таким образом на моем отвращении ко лжи, она добивалась того, что я в порыве отчаяния забывался и пылко оспаривал несправедливые обвинения. Но пререкание только разжигало ее и подбавляло масла в огонь. Со словами: «Тварь, матери слова не дашь сказать!» — она с новой силой обрушивалась на «мучителя».

Но материнский гнев был лишь прелюдией. Главное наступало с приходом отца. Отец!.. Он всегда приходил с работы усталый, угрюмый. Сидя под столом, глотая слезы, я мучительно размышлял: донесет или нет? Отец прежде всего следовал на кухню, где хозяйничала супруга. Я замирал. Наконец раздавался мерный, гулкий ритм шагов (наверное, как у Каменного гостя, когда тот шел убивать Дон-Жуана), и сердце мое леденело: донесла! Дверь открывалась… секундная тишина… и — обвал, сметающий тишину нечеловеческий выкрик: «Выла-а-азь!!!» Заискивающе дергаясь, бормоча бессвязные слова оправдания, я выползал из своего убежища; с гвоздя снимался ремень, и разыгрывался второй акт трагедии.

Что переживал я в такие моменты?.. Овечий страх. Вяжущей смолой растекался он по членам, отбитая окровавленная душа отрывалась от тела и падала в бездну, из глаз лились ручьями слезы. Скорее упасть к ногам громовержца и по-лакейски, по-рабски обнимая их, повторять одно и то же: «Папочка… миленький… Не на-адо!.. Про-о-сти-и…» — и ползать возле ног, обезумев от ужаса. Вот это ежедневное, ежечасное ожидание неотвратимого акта рано заставило меня погрузиться в омут тоски и самоунижения.

Вот какие истории разыгрывались иногда за обыкновенной крашеной дверью.

А игра… Представьте себе пятилетнего мальчика, по милостивейшему снисхождению родителей отпущенного погулять. Мать снабжает его напутствиями: «Смотри, сынок, штаны не пачкай, плохо будет. От крыльца не отходи, замечу — убью! С Юркой не водись, с Витькой не играй, к Вовке не подходи, увижу — запорю! Не бегай, не ори, если кто-нибудь пожалуется, не приходи домой! Ну, ступай, милый». И вот он стоит, прижавшись к дверям подъезда, маленький, бесправный человек, по-стариковски жалкий и неподвижный. А во дворе — веселая игра. Мальчишки носятся как угорелые, спорят, заливаются беспричинным хохотом. Мозг фиксирует моменты игры: «Ах, не так, не так… Что ты делаешь, дурень? Куда бежишь? Эх, мне бы… Я бы показал, как надо играть!» Мысль непрерывно работает, принимая невидимое участие в игре, отмечает промахи и тут же находит удачные решения. Ему бы самому кинуться в вихрь озорного движения, бегать, перегонять, увлекать за собой (вот он, закон соревнования!). Но он не двигается. Над ним тяготеет проклятие — страшный образ кнута. Да избавит бог многих и многих потомков от созерцания этого кошмарного образа!