Трудная книга

Преступность — слишком сложная общественная и даже историческая проблема, чтобы ее можно было решить административным указом. На пути решения этой проблемы человечество использовало все: и костры, и нож гильотины, топор палача и одиночные камеры, вечное заключение и разные типы тюрем. Но оно не могло решить эту проблему, потому что сохранялись порождавшие ее железные закономерности жизни — угнетение, порабощение и эксплуатация человека человеком — жизнь, уродовавшая природу и характер человека. И только коммунистическое общество, которое мы строим, основанное на совершенно других принципах и началах, может преодолеть то историческое зло, которое, как и войны, преследовало человечество на всем протяжении его истории. Но это общество только еще строится в тяжелых боях и трудах, а пока дают себя знать и живучие, точно осот, пережитки прошлого, и цепкое, как повитель, влияние гнилого зарубежного мира, у нас есть и собственные несовершенства и недостатки в воспитании и сознании людей, — все это живет и действует и создает условия, поддерживающие преступность.

Вот вдумчивое письмо матери, пытающейся понять то, что случилось с ее сыном.

«Сейчас очень трудно разобраться в причинах, приведших нашего сына на скамью подсудимых: и педагог, классный руководитель, неправильно подходивший к нему; и чрезмерная обеспеченность товарищей, которым он завидовал; и девушка, с которой он дружил и хотел ей сделать приятное, угощал мороженым, часто водил в кино, а она все это принимала, не задумываясь; и товарищи, подтолкнувшие его на преступление; и наш недосмотр, родителей, веривших в его самостоятельность и своевременно не оградивших его; и, конечно, его собственное неразумие».

Комплекс. И только многосторонняя деятельность общества по преодолению этой множественности условий может победить зло.

Не могу я не коснуться и еще одного очень серьезного упрека, который кинул мне тов. Иванов в дополнение к совету «не нужно распускать слюни»: «Не нужно водить читателя по истоптанным и захламленным тропам неотолстовской философии всепрощения».

Я не стал бы спорить с критиком, да и дело здесь вообще не в упреках, не в обидах и оправданиях, а в выяснении истины, и вопрос этот глубоко принципиальный. Мы решительно против и толстовства, и неотолстовства, и всех прочих попыток религиозного решения вопроса. Но мы ставим своей конкретной, земной задачей ввести добро в жизнь и, искоренив классовую мораль эксплуататоров, утвердить в жизни «самую справедливую и благородную мораль, выражающую интересы и идеалы всего трудящегося человечества» (Программа КПСС). А отсюда вытекает вопрос: как это сделать? Как утвердить добро в жизни? Можно ли это сделать, не веря в добро, не веря в силу добра и доброго начала в человеческой натуре? Ведь одной из характерных сторон буржуазной идеологии является именно неверие в человека, утверждение его природной и непреодолимой порочности. А ведь это же самое утверждает и наш уважаемый оппонент:

«Я отлично знаю условия, в которых люди могут стать преступниками, но также знаю, что вне зависимости от условий преступниками становятся, как правило, только от наличия определенных психических и моральных качеств, на которые наше «бытие» редко влияет».

Следовательно, есть навеки клейменные печатью Каина носители преступности и есть «элита», самой природой забронированная от этих задатков и потому призванная, видимо, вслед за автором этой теории, «засучив рукава», «голыми руками давить» всех недостойных сынов Каина. Впрочем, я оговорился, назвав нашего проповедника «автором» такой кровавой добродетели. Подлинным автором этой теории предопределенности преступных качеств и, следовательно, обреченности человека является итальянский мракобес Ломброзо, давным-давно осужденный всем прогрессивным человечеством. Он тоже предлагал «засучить рукава» и «уничтожить этих диких зверей» даже без суда, на основании измерения высоты лба и соотношения костей черепа.

А если нет обреченности, тогда в чем же дело? Почему, взлетая в космос, совершая самые высокие и самоотверженные подвиги, человек в то же время барахтается в грязи пороков? И вот я уже вижу презрительные гримасы и слышу протестующие голоса: «А зачем?.. Зачем в эру подвигов напоминать о пороках? Что за пристрастие к грязи? А мы не хотим! Не хотим мы слышать о всякой грязи!»

Можно не слышать, можно не слушать, но от этого она не перестанет быть.

Вот сколько возникает вопросов, и отсюда следует первый вывод: без философии все-таки нельзя. Лозунг «Долой философию, давайте, засучив рукава, возьмем вилы и…» привел его автора к полному абсурду, вернее, привел туда, откуда он и исходил. Это — тот же инженер Иванов, о котором шла речь выше, для которого проблема покоя и безопасности закрывает все остальное. Это — примитивный взгляд на борьбу с преступностью как на набор все более ожесточающихся и, следовательно, — к сведению тов. Иванова — ожесточающих репрессий. При этом некоторые иногда ссылаются на Ленина. Да, Ленин требовал суровой борьбы со всякими врагами, и в том числе, конечно, с преступниками. И правильно требовал! Но он также настойчиво говорил о воспитании и борьбе за нового человека. Отвечая на меньшевистские «аргументы» о несвоевременности революции из-за неподготовленности, невоспитанности народа, он говорил, что мы вынуждены иметь дело и строить новую жизнь с тем живым человеческим материалом, который дала нам история, и в процессе изменения жизни будут меняться и люди. Этот процесс продолжается, этот процесс, может быть, усложняется, но с тем большим вниманием и настойчивостью, вдумчивостью и заботой мы должны бороться за каждого человека. И в этой борьбе мы прежде всего должны решительно отбросить, как совершенно порочную, ту, с позволения сказать, «философию», согласно которой, очищаясь от навоза, нечего жалеть и попадающиеся здоровые зерна.

А где мера этому «очищению» и где критерии?

Это — порочная философия, «философия без философии», без истории и перспективы. А для борьбы за нового человека нужна и человечная философия.

Передо мной полное трагизма письмо — отклик на одну из статей в «Литературной газете» о борьбе с преступностью. Пишут отец и мать, старые члены партии: «В день, когда была помещена статья, мы похоронили сына, лейтенанта, летчика-истребителя, Щеглова Роблена Владимировича. Возвращаясь поздно вечером из дома офицеров, он услышал крик женщины, бросился ей на помощь и в борьбе с хулиганами был убит». И еще не пережив до конца горечь утраты, родители-коммунисты имеют мужество писать: «Могут сказать, что гибель сына придает нам некоторую пристрастность к этому вопросу. Возможно, она будет иметь место, но нам искренне хотелось бы избежать этой пристрастности и объективно оценить события, которые имеют место сегодня, тем более что сына нам никто не вернет и никакое сочувствие не поможет нашему горю. Но из нашего несчастья надо сделать серьезные выводы и извлечь уроки».

А вот письмо молодой учительницы Н. Крымской из города Рубцовска. Она сама была жертвой нападения, когда возвращалась с концерта из Дома культуры. Она видела нож у своей груди и слышала грубый воровской полушепот: «Молчи, раздевайся!» В письме описано все это со всеми подробностями и все-таки главное — ее выводы.

«Горькое ощущение я испытывала после этого события. Я чувствовала себя оскорбленной, мне казалось, что я получила общественную пощечину. Месяца два я ходила с ощущением, как будто с меня сняли кожу».

Может быть, она жалеет похищенное пальто?

«Нет, меня волнует другое, — пишет она. — Пальто — это пустяки, нищей я от этого не стала, а через некоторое время приобрела другое. Меня беспокоит самый факт: вот такие люди омрачают счастливую жизнь. Мелкие, гнусные существа с человекоподобными контурами!»

Какая великолепная фраза: «Пальто — пустяки, нищей я от этого не стала». Гордая фраза!

А вот тот, который приставлял нож к ее груди и, сняв с нее пальто, бежал потом и жил потом, пугаясь каждого звука, каждого стука в дверь, как затравленный зверь — да, да! — как затравленный зверь (это я знаю из многих и многих откровеннейших признаний, и устных, и письменных) — он безнадежный нищий. И пусть он не сетует, когда, ужаснувшись своей нищеты, он в свой грозовой, решающий час издаст вопль, и люди, ожесточившись, не поверят этому воплю! Пусть не сетует!

Письмо учительницы Крымской интересно еще и с другой стороны. Передав во всех подробностях страшную картину происшедшего, она не кричит «Караул!» — она думает.

«И все-таки самая главная причина всего этого — воспитание», — пишет она, и дальше идут ее большие и горькие размышления о недостатках нашего воспитания, о водке, о грубости, о тяжелых семьях, обо всем, от чего «сердце обливается кровью».

Вот это и есть глубоко-гражданский и высокочеловеческий уровень мысли, когда сердце, которое могло перестать биться от ножа бандита, обливается кровью от боли за них же, за тех, «кто на всю жизнь могут остаться уродами, прожигающими жизнь».

И наконец, еще одно, очень интересное письмо. Пишет учитель Белинский из Николаевской области:

«Вся моя семья из шести человек (я, жена, четверо детей) — учителя сельской школы. Прошу поверить в искренность нашего желания не проходить мимо недостатков в воспитании наших детей и взрослых граждан. Это — целая педагогическая проблема для всей нашей советской общественности, ибо мы хотим построить коммунизм и воспитать нового человека, достойного принять и во много раз улучшить созданные нами материальные и духовные ценности.

Советский человек неизмеримо вырос по сравнению с прошлым, он дал сотни тысяч героев труда и обороны родной земли. Моральный облик нашего народа стал образцом для лучших людей многих народов земного шара.

Но в самой лучшей семье, говорят, не без урода. Есть и у нас различные уродцы. И растут и зреют эти ядовитые «растеньица», цветут и рассеивают свои живучие семена в народе нашем великом, как упорный, дикий бурьян на цветущих нивах прекрасной земли советской. Упорно и настойчиво боремся мы с различными сорняками и вредителями полей, садов и лесов наших. Каждый разумный хозяин систематически уничтожает бурьяны, предупреждая их появление на возделываемых землях. Ни один из них не проходит мимо врагов культурных растений. И наше социалистическое государство ценит, благодарит и славит таких рачительных хозяев народного хозяйства.

Но не так обстоит дело с людьми, с людским бурьяном. Здесь многие и многие «проходят мимо» него. Ворует, к примеру, председатель колхоза, кладовщик, сторож, продавец магазина, завхоз или другой «хозяйственник» — и много видящих и знающих это «проходят мимо». Грабят человека на улице города — и прохожие притворяются, что не видят преступления — спешат «пройти мимо». Хулиганят разложившиеся люди в общественных местах, бьют жен пьяные мужья, курят подростки, а окружающие солидные граждане «не видят», «проходят мимо». Издеваются бюрократы и самодурствуют самодуры — все подчиненные молчат и покорно улыбаются, поддакивают, одобряют — «проходят мимо». Лишают жизни человека под окнами дома, а живущие в нем обыватели ради покоя плотнее прикрывают двери, ставни, чтобы не слышать и не видеть преступления — «проходят мимо».

«Чистых» типов, уклоняющихся от воспитания людей, у нас, конечно, не так много, но до некоторой степени даже те, кому поручено дело воспитания, проходят мимо случаев, где надо вмешиваться, останавливать, давать отпор, решительно пресекать неправильные действия и злые поступки, кто бы их ни совершал, невзирая на лица. Самую важную «персону» следует остановить, если она явно неправа в своих поступках, а тем более в злонамеренных действиях. Честный гражданин поймет и, когда опомнится, поблагодарит за хорошее предупреждение. Ведь его сделали лучше, чем он был. Нечестный и злой постарается отомстить помешавшему совершить плохое дело. Он может пойти на черную неблагодарность к тому, кто захочет исправить его, сделать хорошим человеком. В этом случае надо проявить воспитателю гражданское мужество.

Давно это было, а помнится, как мой дед, мирный и безобидный на вид старик, сурово останавливал расшалившихся не в меру мальчишек, как он позорил грубиянов, пакостников, как зло высмеивал взрослых хвастунов, лгунов, задир, похабников и прочих безобразников.

Помню случай, когда дед мой вмешался в драку родных между собой взрослых людей, остановил их дикую расправу друг над другом, за что был привлечен этими разбойниками к судебной ответственности за «оскорбления», нанесенные им, и был оправдан мировым судом как истинный гражданин.

Я помню много таких стариков: они не «проходили мимо» крупных и мелких нарушений общественного порядка, общественной морали. Остановит, бывало, тебя такой старичок и спросит: «А чей ты такой, сорванец? Кто тебя научил так поступать? Вот я тебе покажу, как безобразничать!» И остановится, как провинившийся школьник перед строгим учителем, и не знает, куда глаза девать, шалун и пакостник. Замрет взрослый парень, как Андрий перед суровым Тарасом Бульбой, провалиться бы ему сквозь землю от стыда, да земля не раскрывается.

«А что скажут люди, бесстыдник ты такой?» — спросит мать гневным тоном, и пригрозит отец: «Вот сведу тебя на сход, пускай судят».

Вот так было в недоброе старое время, когда школ в нашей стране было мало и правительство дворян не воспитывало народные массы, а если и воспитывало, то лишь через религиозные учреждения в своих интересах. Лишь бы массы смиренно повиновались и работали на хозяев. И народ инстинктивно, своими силами защищал свой основной «капитал», свою духовно-нравственную силу, которая сохраняла его и поднимала над паразитирующими классами. В труде и лишениях воспитывался рабочий и крестьянин. В них выковывался могучий, здоровый дух народа, ощупью искавшего пути верного воспитания человека. Народ сам создавал и хранил все то лучшее в нравственном облике русского человека, которым мы гордимся и поныне. Тем более у нас. Это же высший долг советского гражданина — всемерно содействовать совершенствованию нового, общественного человека.

Советский человек стал надеждой, опорой и образцом лучшего в мире. Чтобы приблизить, ускорить пришествие прекрасного будущего, необходимо всему нашему обществу упорно бороться за все лучшее, и в частности за лучшее воспитание новых поколений граждан, достойных принять, укрепить и умножить созданное отцами в тяжелой борьбе и лишениях».

Вот это действительно, можно сказать, философия — стремление понять, познать, осмыслить и в чем-то, в меру своих сил, помочь обществу в преодолении зла.

Одним словом, борьба с преступностью — это вовсе и далеко не только административная, это — широко общественная, народная проблема. Это и проблема подлинно философская, связанная с пониманием человека, личности и ее отношения к обществу, то есть связанная с пониманием всего того, что входит в широкое понятие гуманизма.

Об этом и будет идти речь в следующей главе.

Ценность жизни

Не выходит у меня из памяти один случай. Был я как-то в колонии, выступал там в клубе и, как обычно, после выступления оказался в окружении слушателей, заключенных, с их вопросами, горями и нуждами, и кто-то из них сунул мне в руки сверток бумаг: «Прочитайте, тут вся моя жизнь». Произошло это очень быстро, и я даже не рассмотрел как следует лицо просившего. Придя в гостиницу, я развернул сверток. Это была пачка плотной, почти как картон, бумаги, исписанной убористым почерком. Я начал читать и обнаружил, что ничего интересного и нового по сравнению с тем, что мне уже известно, здесь нет. Вскоре нужно было уезжать, со мной был только портфель и без того уже туго набитый, и пачку эту просто некуда было девать. Мелькнула мысль выбросить ее в корзину, делать с ней мне все равно было нечего. Но, почувствовав какую-то внутреннюю неловкость, я этого сделать не решился и все-таки привез эту исповедь домой, положил на полку, и так она у меня и лежит с пометкой «Архив-два», то есть неинтересная, лежит и не дает покоя.

А ведь это чья-то жизнь! В этой неинтересной исповеди заключалась такая же неинтересная жизнь. А так ли это? А не пропала ли здесь какая-то человеческая ценность? Не погиб ли здесь талантливый скульптор, или педагог, или врач, или какой-то еще мастер — золотые руки?

Вот почему так трудно согласиться с той бездумной «философией без философии», о которой шла речь в предыдущей главе. Она, конечно, далеко не всегда выражается до циничности резко и определенно, как это мы видели выше, но сущность ее остается той же, хотя и скрывается иной раз за тонкостью и неопределенностью формулировок.

Передо мной письмо писателя В. А., не пожелавшего, чтобы его имя было раскрыто, письмо по поводу моей книжечки «Не опуская глаз». Указав мне на неправомерность слияния двух факторов: преступления как совершившегося факта и преступности как явления, он берет под защиту сторонников «вил», «заталкивания, чтобы не вылезали» и вообще максимальной жестокости.

«Они в своем гневе исходят из конкретного, совершенного перед их глазами преступления, когда оно может быть и таким, что иной позиции и не займешь, как топить. А вы отвечаете им на пафосе отношения к преступлению как к явлению… Уточняю свою позицию: я за предельную жестокость к определенному преступнику, исходя из общих наших принципов гуманности. Ибо гуманизм наш должен прежде всего защищать наше святое общество. И я яростно против всего в нашем обществе, что содействует преступности».

А что содействует преступности? Ведь в этом весь вопрос, но его мой оппонент полностью обошел, ограничившись неопределенным упоминанием об «определенном» преступнике.

Конечно, факт преступления и явление преступности — не одно и то же, но дело в том, что и инженер Иванов, и его анонимный сторонник из Магнитогорска, и все ярые проповедники «вил» как раз говорят не о конкретных фактах, а именно обобщенно, как о явлении — о «них», о «навозе», об «остатках прошлого», и по отношению к «ним» как к явлению они предлагают применять свои «искоренительные» меры.

Но даже если исходить и из конкретных фактов, то гражданин и мыслитель должен подняться над конкретностью факта и осмыслить его, как это, повторяю, сделала учительница Крымская из Рубцовска, видевшая совершенно конкретный нож у своей груди, или родители погибшего от руки хулигана летчика Роблена Щеглова. Даже в предельно ясном, не вызывающем никакого сомнения случае, как дело Ионесяна, мы не можем не задуматься: как, в какой среде и в каких условиях мог вырасти такой садист? И тем более мы не можем ставить на одну доску того же Ионесяна и его подругу Алевтину Дмитриеву, как это сделал в своей статье В. Ардаматский, хотя на суде обнаружилось, что это совершенно разные люди и разные явления. Так отношение к явлению переплетается с отношением к факту, и наоборот. А это все, в свою очередь, упирается в понимание наших общих принципов гуманности, чем, кстати сказать, всегда обосновывают свою позицию и проповедники «вил». И потому о проблеме гуманизма и его понимании, видимо, нужно поговорить поподробнее.

Как это громко на первый взгляд и красиво звучит: «Наш гуманизм должен защищать наше святое общество»! Простите, но разве личность, человек не менее святы для нас? Можно ли любить общество, не любя человека? Разве не для личности, не для ее жизни существует общество? И разве не от ее расцвета зависит и расцвет всего общества? И можно ли говорить об обществе вне связи с личностью? Защищая ее, помогая ей, борясь за нее, мы боремся за живую и творящую клеточку нашего святого общества. И не тем ли, в конце концов, оно свято, что именно жизнь, благополучие, расцвет и счастье личности ставит своей программной целью? И не этим ли оно свято, что мысль и свободное творчество человеческой личности оно ставит условием своего развития?

А в чем же другом заключается сущность гуманизма, возникшего как решительный протест против церкви, против папства и его принципа непогрешимости папы, принципа, который сделал католичество самой реакционной силой в мире. «Гомо» — человек, «гуманус» — человеческий — вот что на исходе средних веков человеческая мысль противопоставила божеству и все подавляющему гнету церкви. Живого человека, его потребности и интересы положила она в основу нового понятия. Зародившись, это понятие не оставалось, конечно, неизменным, время вкладывало в него свой смысл. Гуманизм XV века не то, что гуманизм Шекспира, и не то, что гуманизм эпохи просвещения, и совсем не то, что гуманизм XIX и XX веков. В процессе исторического развития росло и расширялось содержание понятия, и это случалось даже в рамках одной эпохи. Уже при самом своем возникновении, противопоставляя античеловеческому гнету католицизма свой общий принцип внимания к человеку и его внутреннему миру, гуманизм объединял и поэзию Петрарки с ее чистыми и высокими чувствами, и проповедь эпикуреизма Лоренцо Вала, и идеализацию сильной, подавляющей всех личности у Паджо Браччолини, и даже Макиавелли с его учением о диктаторском государстве был сыном того же XV века.

Потом уже буржуазия стремилась приспособить гуманизм, сделать его соответствующим своей классовой сути. Человека она превратила в отдельный, независимый от общества, эгоистический индивид, гуманизм — в культ этого индивида, а индивидуальность — в индивидуализм, она привела человеческую мысль к социальному атомизму. Все это нашло свое оправдание в целой философской концепции. «Единственный и его собственность» — так назвал свою книгу Макс Штирнер.

«К чему сводится мое общение с миром? Я хочу наслаждаться им, и поэтому он должен быть моей собственностью, я хочу завоевать его. Я не желаю ни свободы, ни равенства людей. Я хочу только моей власти над ними, хочу сделать их моей собственностью, способной дать мне наслаждение… Мое общее с миром состоит в том, что я наслаждаюсь им, пользуюсь им для моего самонаслаждения».

«Кто не за меня, тот против меня», «для меня ничего нет выше меня», «власть — это я сам, я — властен, я — обладатель власти», «власть и сила существует только во мне, властном и сильном» — вот основы этой совершенно законченной идеологии эгоизма.

Отсюда — прямой переход к Ницше с его человеконенавистнической философией сверхчеловека, стоящего «по ту сторону добра и зла». «Жизнь и есть жажда власти… Жизнь по существу своему присвоение, нанесение вреда, насилие над чуждым, над более слабым, подавление, жестокость, навязывание собственных форм…» Это — философия презрения и ненависти, презрения к человечеству и ненависть стоявшего над всеми сверхчеловека ко всем низшим, составляющим толпу. Самого Ницше эта философия привела к убийственному одиночеству, отчаянию и в конце концов к безумию, а класс, воспринявший эту философию, — к такому же массовому безумию фашизма и развязанной им кровавой войне.

Передовая человеческая мысль пошла по другому пути, по пути дальнейшего роста, формирования, углубления и обогащения нравственного, именно гуманистического идеала и вместе с тем — по пути распространения гуманистических идей вширь, среди народных масс, среди все новых и новых общественных слоев. Трудно сказать, какие из этих направлений важнее — «ввысь» и «вширь», — но все это вместе связано и обусловлено.

Все это сказалось и на развитии литературы, которая по-своему отражает общественные процессы и идеалы и для которой человек всегда является центральной фигурой. Поэтому естественно, что именно к литературе придется чаще всего обращаться в нашем разговоре.

Если взять, например, нашу русскую литературу, то после многострунного, очень богатого и, казалось бы, всеобъемлющего гуманизма Пушкина появляется Гоголь со своим Акакием Башмачкиным и Макар Девушкин Достоевского, творчество Толстого, Некрасова, Короленко и затем, если взять самые общие вехи, Ванька Жуков Чехова и, наконец, Горький со своими совершенно новыми героями и проблемами. Пока это развитие гуманизма «вширь» идет в рамках классового общества, за счет расширения своей социальной базы: все новые и новые общественные слои вовлекаются в сферу влияния и роста гуманистических идеалов, и в этом отношении Горький является несомненной и своего рода эпохальной вершиной. Он безгранично расплеснулся «вширь», черпнув жизнь до самого дна человеческого общества, захватив в сферу своего внимания, влияния, познания и любви самые низшие слои этого общества.

И в то же время именно у Горького мы видим вдохновенный и пророческий взлет «ввысь», утверждение высочайших нравственных идеалов человека, «когда люди станут любоваться друг другом, когда каждый будет как звезда перед другим» — так мечтает о будущем Андрей Находка («Мать»).

Каждый человек — звезда, каждый человек — творец и венец жизни!

А сопоставим с этим другие, ленинские слова: «Каждая кухарка должна научиться управлять государством». Или понятия нашего времени: «Человек человеку — друг, товарищ и брат», «Свободное развитие человеческой личности». Вот вам как бы пунктир, но пунктир ясный, «жирный», определяющий линию нашего общественного развития. То, что раньше, у великих гуманистов, было предметом высокой мечты и глубоких прозрений, то теперь записано в программе строителей коммунизма как пункт, подлежащий реализации: как нам вести жизнь, как строить отношения человека к человеку, и человека к обществу, и общества к человеку. Этим определяется и лицо нашей жизни, и ее воздух, развитие общества и самочувствие человека, и наш сегодняшний день, и завтрашний день, и конечное осуществление наших высоких целей!

И в этом отношении мой анонимный оппонент из Магнитогорска абсолютно прав: «Нужно повернуть гуманизм к большинству, к народу», ибо в счастье большинства, в благе народа и заключается основная, высшая цель коммунизма. Все дело в том, как это понимать.

Интересна в этом отношении дискуссия по вопросам гуманизма, проходившая в Институте мировой литературы имени А. М. Горького на тему «Гуманизм и советская литература». Остановлюсь на ней в той мере, в какой она имеет не узколитературный, а общий, принципиальный интерес.

Возражая, например, против принципа безоговорочного приоритета общего над личным и вытекающей отсюда страдальческой жертвенности, В. Ермилов, выступая на дискуссии, увязывает это с не изжитой еще до конца «философией» периода культа личности, когда «односторонность проявлялась в тенденции к игнорированию счастья живущего и работающего сегодня поколения людей; счастье современников сводилось иногда лишь к счастью думать о счастье поколений грядущих; историческая необходимость героических жертв и лишений абсолютизировалась порою до такой степени, что возводилась во всеохватывающий этический принцип»[7].

Это последнее положение очень ярко в той же дискуссии выразил писатель Чингиз Айтматов ссылкой на одну повесть, где героиня тонет, спасая колхозных овец во время наводнения.

«Ягнята есть ягнята, даже если они колхозные, — справедливо замечает писатель, — а человек есть человек, и если он погиб случайно или умышленно, надо об этом уметь говорить так, чтобы это не оскорбляло человеческого достоинства».

Все это очень правильно. Но, отрицая «односторонность» и «абсолютизацию» жертвенности, нельзя в то же время абсолютизировать и обратное и вытекающую из них концепцию, если можно так выразиться, даже какого-то «разумного», расчетливого гуманизма, как это получается у Ермилова: «когда люди станут действительно необходимыми каждый всем и все каждому»; «когда каждый человек становится жизненно нужным другому»; «когда каждый бережет другого, потому что каждый материально и духовно необходим каждому и всем вместе. Может ли быть более высокий гуманистический принцип?»

Может! Александр Матросов знал, на что идет, он знал, что через минуту ему уже никто и ничто не будет нужно. Знает об этом и Гусев, герой умного, можно сказать философского, фильма М. Ромма «Девять дней одного года». Знает и герой поэтической пьесы Александра Левады «Фауст и смерть», так же как будет, видимо, знать об этом и тот реальный герой, который, например, подобно Гусеву, попробует еще больше углубиться в далеко не безопасные тайны материи.

Этот подвиг, а иногда, может быть, и жертва «нужны» им, этим героям, и будут нужны совсем не из материальной и даже не из духовной, по концепции В. Ермилова, взаимно-расчетливой заинтересованности, а из той высокой, творческой, самоотверженной активности, без которой человек перестает быть человеком. Почему же тогда это — «страдальческая», как квалифицировал ее в своем дальнейшем изложении Ермилов, а не героическая жертвенность? Почему — обязательно «отвлеченное», а не подлинное и благородное человеколюбие? Почему это — «субъективная» благожелательность? К чему, вообще, все эти принижающие эпитеты по отношению к понятиям, которые нужно не принижать, а возвышать?

Односторонность и догматизм вредны всегда и во всем, и абсолютизация личной заинтересованности как «всеохватывающего этического принципа» тоже ведет к своим логическим крайностям и абсурдам. Могут быть обстоятельства и положения, когда, как это сказано даже в «Общественном договоре» Руссо, «государству нужно, чтобы ты умер», и человек должен умереть. Но это же положение, возведенное в принцип, ведет к гипертрофии роли государства, к обесцениванию человека и превращается в общественную трагедию. Могут быть обстоятельства и положения, когда человек обязан пойти на жертву во имя общества, которое в других случаях, может быть, так же обязано пойти на какие-то жертвы для спасения человека. Это является одной из существенных граней двуединства личного и общего, проблема, которая и решается нашей жизнью.

Общество и человек, коллектив и личность… Да, коллектив — это среда, в которой растет личность, он создает условия и обстоятельства и, следовательно, в значительной мере определяет пути развития личности. Поэтому воспитывать в коллективе, для коллектива и через коллектив, как говорил А. С. Макаренко, — все это правильно, но это только одна сторона вопроса. Разве коллектив состоит не из личностей? Разве рост личности не имеет и своих, внутренних закономерностей? И разве развивающаяся личность не становится, в какой-то мере, и внутренним фактором развития самого коллектива?

Да, чем выше люди, чем богаче личности, индивидуальности, составляющие коллектив, тем богаче и совершеннее сам коллектив. И наоборот, человек, не сложившийся как моральная и устойчивая личность, может стать жертвой нездорового, ложного, по сути дела, коллектива, которому он не сумел противостоять. А в других случаях человек один противостоит целому коллективу как носитель здорового морального начала и в конце концов побеждает и становится фактором оздоровления самого коллектива.

Припомним возмутивший всю нашу общественность случай, когда на одном из заводов разрезались на части и сдавались на свалку совершенно новые машины. Одни руководили, другие выполняли, была видимость деятельности и видимость коллектива с парторгами и профоргами, а потом обнаружилось, что все это ложно, и правым оказался один человек, личность — механик, проявивший честность и твердость и вскрывший все это вопиющее преступление. Или возьмем литературный образ — колхозный конюх Егор Дымшаков в романе Е. Мальцева «Войди в каждый дом», выстоявший в борьбе против лжи и подлости, скрывавшихся под вывеской большого организованного коллектива.

Поэтому в концепцию гуманизма входит рассмотрение и личности и общества во всей сложности их взаимных связей и влияний, и, предъявляя требования к личности и ее долгу в отношении коллектива, мы, с другой стороны, не можем игнорировать, забывать о лице коллектива и его обязанностях по отношению к личности. Между тем и другим есть тесная двусторонняя связь: личность не может быть счастлива без того, чтобы общество было благополучным и процветающим, это — условие ее гражданского достоинства и личного счастья. Но и общество, коллектив не может почитать себя благополучным и совершенным, пока не будут благополучны и совершенны составляющие его члены.

Именно это гармоническое единство личного и общего и лежит в основе тех великих предначертаний, которые заложены в Программе партии: «всестороннее и гармоническое развитие человеческой личности»; «воспитание человека, гармонически сочетающего в себе духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство»; «всемерное развитие свободы личности и прав советского гражданина»; «гуманные отношения и взаимное уважение между людьми». Вот те сияющие вершины нравственности, которые открылись как реальные и практические цели нашего времени.

Но цели должны быть достигнуты, и вершины должны быть взяты. А мы видим, как много для этого нужно! Одними призывами вершины не берутся. На пути к ним лежат очень трудные и крутые подъемы и трещины, скрытые под сверкающей снежной гладью, провалы и обвалы и масса других непредвиденных трудностей, для преодоления которых нужен точный взгляд, и реальное мышление, и самоотверженный труд, и нравственная высота критериев. Вот почему борьба за человека, за каждого, и тем более трудного человека, является и должна быть для нас не лозунгом-однодневкой, а первостепенной и насущной общественной и политической задачей.

В этой связи возвратимся к тем двум направлениям в развитии гуманизма, которые выше условно были названы — «ввысь» и «вширь», в сторону роста, углубления и обогащения нравственного идеала и в сторону распространения его, охвата им все новых и новых общественных слоев.

Прежде всего о высоте идеала. В свое время кульминацией в этом отношении являлся Горький, выросший на гребне величайшей из революций.

«Все в человеке и все для человека… Не жалеть, не унижать его жалостью, уважать человека нужно. Человек — это звучит гордо!»

Теперь, в результате и на основе побед и достижений этой величайшей из революций, такой кульминацией стал гуманистический идеал, сформулированный в Программе КПСС, в ее моральном кодексе строителя коммунизма. Уважение, даже возвеличивание человека, взгляд на него как на творца и хозяина жизни, ответственность за настоящее и устремленность в будущее — все это является для нас неотъемлемыми чертами того высокого и возвышенного идеала, который определяет гуманизм нашего времени. Больше того, вполне естественно и необходимо и стремление к дальнейшему росту и развитию этого идеала, исследование его возможных новых нравственных высот. Но вместе с тем нужно избежать опасности отрыва этих высот от их исторического и жизненного основания. В этой связи естественно будет коснуться довольно распространенного у нас термина «ложный гуманизм».

Да, «культ жалости и проповедь всепрощения», да, «оправдание протеста личности против среды как ее стремления к самоизоляции», да, «отвлеченное человеколюбие» и «христианский альтруизм», всякая подмена подлинного внимания к человеку его видимостью, подмена дела пустым лицемерным словом — все это ложь и фальшь, и разговоры гоголевского Ивана Ивановича с нищими на паперти божьего храма являются великолепной иллюстрацией этого добродетельного ханжества. Ну а если это не «культ жалости», а просто жалость, не всепрощение, а прощение, простой, но высокий акт благородного великодушия, не «отвлеченное человеколюбие», не «христианский альтруизм», а просто — человеколюбие и альтруизм? Всегда ли мы, справедливо ополчаясь на «ложный гуманизм», сохраняем чувство меры, здравого смысла и не подрываем ли тем самым основ подлинного гуманизма?

Вдумаемся, например, в то, что говорил тот же В. Ермилов об альтруизме:

«…Социалистическому гуманизму противен альтруизм, основанный на случайности, субъективных капризах «любви к ближнему», на отвлеченной либеральной «симпатии» к человеку, а не на реальной необходимости каждого отдельного человека для всех… Альтруизм деспотичен, он требует благоговейного преклонения перед собою, как перед чем-то возвышенным, он самодоволен и, следовательно, глубоко эгоистичен… Альтруизм унизителен для человеческого достоинства… Не пора ли понять пошлость высокомерной, милостиво жалующей, благодетельствующей «любви к человеку»…»

Посмотрите, сколько унижающих, даже уничтожающих эпитетов применено здесь и в адрес каких понятий! Но позвольте, какой же гуманизм без симпатии к человеку, без любви к человеку, в конце концов, без альтруизма?

Ермилов ссылается на Маркса, который, по его словам, «приходил в негодование, когда слышал мещанские, мелкобуржуазные сентиментальные вопли о том, что настоящий социалист должен занимать позиции альтруизма», и, видимо, на этом основании он приходит к итоговой формуле: «альтруизм буржуазен».

Но прочитайте письмо Маркса Мейеру: «Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о собственной шкуре»[8].

Разве это не альтруизм?

Перечитайте работу Энгельса «Положение рабочего класса в Англии» — сколько там той же самой муки о человечестве, о человеке, превращенном в машину, о страдающих матерях и голодающих детях. Разве это не альтруизм?

А вдумайтесь в те характеристики, которые, в противовес эгоизму буржуазии, Энгельс дает английским рабочим: «Рабочий значительно более отзывчив в повседневной жизни, чем буржуа… Бедняки больше подают друг другу, чем богачи беднякам»; «для них каждый человек есть человек». Он очень одобрительно говорит о гуманности рабочих, об их обходительности, приветливости, об умении сочувствовать тем, кому плохо живется, обо всем, что с точки зрения этического максимализма, вслед за Ермиловым, нужно было бы взять в кавычки.

А откуда вырос Радищев? «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человеческими уязвленна стала».

А Ленин?.. В одной дискуссии, например, завязался совершенно удивительный спор: был ли Ленин добрым? Люди слышали и люди читали, что Ленин был против добреньких, бесхребетных либералов, против слащавого сюсюканья и всепрощения — и вот догматизм и начетничество привели их к этому странному спору. Но разве «добренький» и «добрый» одно и то же? «Добренький» предполагает мелкость души и отсутствие высоких нравственных критериев в оценке людей и, в конце концов, утонченную эгоистичность; «добренькому» не хочется тревожить, утруждать себя исследованием и оценкой людей и обстоятельств, решением трудных вопросов, и потому он старается угодить и тем и этим. А «добрый» — это человек широкой и большой души, человек, отзывчивый на горести и нужды людские, готовый разобраться и вмешаться в эти нужды и помочь людям. «Добренький» не может ненавидеть, потому что ему все равно. У «доброго» ненависть — оборотная сторона его добра, он принципиален и активен, он не может терпеть то, что мешает добру. Поэтому он способен на действия, усилия, даже на жертвы, на которые «добренький» никогда не пойдет. Истинная любовь деятельна.

Великолепным примером этого и является деятельность В. И. Ленина. Нет, его доброта не сентиментальность, не простое, пассивное сочувствие к страданиям трудящихся людей, это — активное стремление к преодолению таких страданий, это — воля, непримиримость, твердость и непреклонность, это — решимость идти на действия, даже на революционное насилие во имя уничтожения гнета эксплуататоров и осуществления высоких целей коммунизма.

Вот в этом-то, в действенности, и заключается сущность подлинного гуманизма. Абстрактный гуманизм умозрителен и сентиментален, это гуманизм на словах, без борьбы за человека, без ненависти к его врагам и ко всему, что мешает ему быть человеком. Подлинный гуманизм активен, действен и потому по-настоящему добр. Ленин потому и не любил добреньких, что сам был добрым в большом и благородном смысле слова. Все мы знаем о его отзывчивости, чуткости к людям в самые тяжелые времена для страны.

В своей записке секретарю он, сторонник самого непримиримого, самого безжалостного насилия над эксплуататорами, пишет об одной сотруднице, что если она «далеко живет и пешком ходит, то ее жалко» и ей в какие-то дни, когда нет вопросов, над которыми она работает, «можно раньше уходить и даже не ходить».

О «сокровенном понимании душевных страданий подневольного человечества», о «сострадании к тяжелой участи масс», как исходном чувстве, из которого вырастала вся революционная концепция Ленина, говорит в своих воспоминаниях Клара Цеткин. Да и как могло быть иначе? Как без самой простой, но сильной, настоящей любви к людям возможна революционная деятельность, требующая от человека полнейшей самоотверженности, отдачи самого себя? Да и что же тогда революция, как не воплощенная в действие любовь к обездоленным, страдающим от угнетения людям?

«Я возненавидел богатство, так как полюбил людей», — пишет пламенный Дзержинский в одном из своих писем. И богатство он возненавидел потому, что золотой телец «превратил человеческие души в скотские и изгнал из сердец людей любовь», а мы, говорит он о людях революции, «научились любить людей, как любим цветы». В другом месте он уточняет, о какой именно любви идет речь:

«…Ты говоришь, будто наши чувства относятся в большей мере ко всему человечеству, чем к каждому человеку в отдельности. Не верь никогда тому, будто это возможно. Говорящие так — лицемеры: они лишь обманывают себя и других. Нельзя питать чувства только ко всем вообще: все вообще — это абстракция, конкретной же является сумма отдельных людей… Человек только тогда может сочувствовать общественному несчастью, если он сочувствует какому-либо конкретному несчастью каждого отдельного человека…».

А разве не то же самое, не «конкретное несчастье», не вид порки и крепостного угнетения, не песни волжских бурлаков породили Герцена, Некрасова, Репина?

«У одного разорванная штанина по земле волочится… у других локти повылезли, некоторые без шапок; рубахи-то, рубахи! Истлевшие — не узнать розового ситца, висящего на них полосами, и не разобрать даже ни цвета, ни материи, из которой они сделаны… Лица угрюмые, иногда только сверкнет тяжелый взгляд из-под пряди сбившихся висячих волос, лица потные блестят… Вот контраст с этим чистым ароматным цветником господ!».

Так Репин описывает свою встречу с бурлаками, послужившую толчком к созданию его знаменитой картины.

А разве не то же самое, не сочувствие к истязаемой женщине в сцене «Вывода» вызвало у Горького тот энергичный, но самый человеческий протест, из которого, может быть, выросла потом вся концепция активного, боевого горьковского гуманизма.

А вспомним М. И. Калинина: