Трудная книга

При Сталине аполитичным для него было одно, после Сталина — другое, но он не смущался, и формула в его устах звучала так же категорически, как формула слепого послушания и исполнительности. Подлинная партийность, мне кажется, не имеет к этому никакого отношения. Что литература должна быть партийна — это азбука, истина, не требующая доказательств. Но как понимать ее в практическом, живом выражении?

Помощник… Какой? В чем? Помощники могут быть разные, и степень и характер помощи — тоже разные. Ученый, осмысливающий какой-то большой вопрос, проблему, — помощник; инженер, разрабатывающий в большой теме конкретный проект, — помощник; мастер, кузнец, практически выполняющий определенную, может быть и мелкую работу, тоже помощник, — нужно и то, и другое, и третье.

В такой же степени различной, мне кажется, должна быть и роль писателя в многообразной и многогранной работе партии по строительству коммунизма. Да, писатель — и проводник, и пропагандист, и знаменосец. Но в то же время он и разведчик, исследователь и мыслитель. Искусство без мысли — не искусство, или, как хорошо сказал Леонид Леонов, «литература — искусство мыслительное».

Писатель, в подлинном его значении, не повторяет, он добывает знания, исследует правду жизни, и, на мой взгляд, это — главное, соответствующее и тому историческому величию, которым славна была русская литература, решавшая всегда большие и самые узловые вопросы жизни, и ее современным задачам. Ибо литература нашего и будущего времени должна быть, как и была, активной, действенной силой в ходе развития общественной жизни, происходящих в ней процессов, в формировании характеров и коммунистических идеалов. Поэтому широта мысли, активность мысли должны быть не только правом, но и обязанностью писателя, ибо в том и заключается основная задача искусства, видение и осмысливание жизни во всем ее разливе и бурлении, во всей сложности и богатстве, в движении и борении. Видеть жизнь не в смотровую щель какого-то укрытия, а прямо, ясно и широко, чтобы лучше познать ее, понять и воздействовать на нее.

Значит, за бегущими днями нужно видеть большую правду жизни и большую правду партии и, опираясь на нее, над чем-то подняться и через что-то иногда и перешагнуть, преодолеть пусть существующее, установленное, но временное, преходящее и отживающее, какие-то догмы, принципы или формы, не выдержавшие испытания временем, но живущие благодаря привычке или традиции. Писатель должен иметь на это силу и право. Видеть проблемы и ставить их, быть оком и слухом народа, оком и слухом партии и ее помощником в исследовании и осмысливании явлений жизни, быть непримиримым врагом всякой косности и мертвечины и, наоборот, быть носителем того святого беспокойства, которым живо наше общество, которое является выражением его внутренней силы, залогом здоровья и условием движения вперед, — вот что значит для писателя быть помощником партии.

Да, для всего этого нужна и преданность, и смелость, и мудрость, и риск, и самостоятельность. Без риска не может быть исследования, как не может быть его и без мудрости и творческой самостоятельности. Ведь разведчик, получив задание, осмыслив, по суворовскому выражению, «свой маневр», действует потом сам, на свой риск и страх, применительно к местности и обстоятельствам, и возвращается и докладывает командованию, и командование кладет его донесение в основу своих планов.

Поэтому самостоятельность не есть «независимость» и «самостийность». Это вовсе не пресловутая буржуазная свобода творчества, не свобода от законов общества, его жизни, целей и требований. Наоборот, очень строгая, крепкая и сознательная увязка своих представлений, целей и творческих поисков с общими законами и задачами общества, умение и способность разграничивать общее и частное, мелкое и большое, отживающее и нарождающееся — вот что такое самостоятельность. Ее можно сравнить с самостоятельностью бойца, осуществляющего замысел командования и принимающего на себя всю ответственность. Это — личный творческий вклад в общее дело. А он немыслим без доверия, партийного доверия к партийному художнику, доверия к солдату, ведущему бой.

Одним словом, быть разведчиком, быть советчиком партии и ее помощником в формировании человеческих душ — так рисуется мне роль писателя в нашем историческом походе из прошлого в будущее.

Вот так и здесь, на том трудном участке фронта, где ведется борьба со всем злобным, низким и бесчеловечным, что держится еще среди нас, но подлежит решительному преодолению и искоренению. Встают вопросы большие и больные, может быть, иногда не очень «презентабельные», даже грубые, но жизненно важные, над которыми нельзя не думать, если не фальшивить перед собой, если не жить текущим днем, а смотреть вперед.

Смотрящие вперед, идущие вперед должны измерять глубину фарватера и, строя высокую жизнь, поднимаясь в космос, устремляясь к вершинам нравственного совершенства, должны повнимательнее присмотреться и задуматься над тем отсталым, огрубелым людом, который болтается у подножья нравственных вершин. Потому что нельзя подняться к этим вершинам в одиночку, нам туда нужно подняться всем народом, вместе, и потому нельзя не думать о тех, кто мешает нам в победном марше из прошлого в будущее и задерживает его.

Нам нужно учиться жить друг с другом. А это, оказывается, очень и очень не просто. Веками и тысячелетиями человеческие отношения складывались и уродовались в атмосфере вражды и угнетения человека человеком. Так как же преодолеть их? Как на месте вражды создать царство дружбы и человеческого понимания? Мечтанием? Созданием полуромантических, полуутопических проектов о «Главном Штабе Доброго Расположения Духа» и «Лечебницах-Развеселителях»?

Все это так, все это, может быть, и нужно, но не лучше ли сначала добиться ликвидации лечебниц-вытрезвителей? Давайте преодолеем и уничтожим причины и источники недоброго расположения духа, а тогда и доброму легче будет прийти и утвердиться в душе человеческой, потому что человек сам по себе, по природе своей оптимист, и он не может не быть оптимистом, потому что он человек.

Но я уже слышу, я даже вижу тех, кто в ответ на это кинет мне ядовитые слова упрека: «Какая проза! Вытрезвитель… Какая приземленность и нищета души! Давайте мечтать!»

Ну конечно, мечтать! Давайте мечтать! Разве можно без мечты? Но к ней нужно знать дорогу. Больше, к мечте нужно пробить дорогу. Вертолеты в будущее не ходят. Дорога в будущее лежит по нашей грешной земле, со всеми ее шипами и обломками. Не видеть или забывать это — значит впадать в благодушие, а сознательно скрывать — значит обманывать и себя, и людей. Дорогу в будущее нужно пробить, и, пробивая, нужно расчистить преграждающие ее завалы. Нужно исследовать жизнь. Исследование, осмысливание жизни, вообще, мне кажется, является одной из задач нашего времени, как и всякого мыслящего человека. Мы многое сделали, мы очень многое сделали, но у нас было и немало ошибок, кое-что перепуталось и перемешалось, новое вырастает из старого, но старое проникает в новое, а иногда теряются грани между тем и другим, смещаются критерии оценок. Во всем этом нужно разбираться и разбираться!

Попыткой этого и является настоящая книга.

Оговорюсь сразу же: в книге много внимания уделено вопросам преступности. Но они, как и в жизни, не главные здесь. Нет, нам нужно думать шире и глубже, думать о том, как жить в обществе, как строить отношения друг с другом, думать о вопросах морали, гуманизма, о формировании нравственной, общественной личности и общества, обеспечивающего всестороннее развитие личности, одним словом, нам нужно думать над тем, как воплотить в жизнь наши коммунистические идеалы. Но в решении всех этих вопросов никак невозможно обойти проблемы преступности, где обнажаются все сложности и противоречия жизни. Не могу миновать их и я. Предупреждаю: я не осмеливаюсь и думать, что разрешаю громаднейшей сложности проблемы, — это могут сделать только коллективный разум и коллективные усилия народа. Я хочу только попробовать подойти к ним с той стороны и в такой степени, в какой они открылись мне, какими-то своими гранями, как писателю. Исхожу я из глубокого убеждения, что это вопрос не узкий, не частный и, во всяком случае, не ведомственный, касающийся милиции, прокуратуры и прочих органов охраны общественного порядка. Тем, кто так думает, я отвечу словами пожилого человека, заслуженной учительницы В. В. Кузьминой, у которой племянник, не внушавший никаких подозрений, которому было отдано все внимание и все лучшие чувства хорошей и культурной семьи, вдруг оказался вовлеченным в преступные дела.

«Сознаюсь по чистой совести: пока страшное горе не поразило нашу семью, я глубоко не задумывалась над этими вопросами, хотя через мои руки прошло множество буйных головушек с самыми различными судьбами. Теперь мне кажется, что большинство окружающих меня людей также равнодушно проходит мимо этого тревожного явления, так как непосредственно дело их не касается».

Но ведь это может коснуться каждого, не говоря уже о том, что каждый может сделаться предметом преступного нападения. Поэтому каждый, как человек и гражданин, должен думать и о путях жизни не с обывательской — «куда милиция смотрит?», — а с широкой общественной и даже исторической точки зрения. Ясно, что хулиганам и ворам в коммунизме не место. А куда мы их денем? Ведь для этого мало их посадить, их нужно искоренить. А каковы пути искоренения? Будучи порождением многих и многих общественных, бытовых и нравственных причин, явлений и факторов, преступность, в свою очередь, является, конечно, фактором тормозящим, влияющим на дальнейшее развитие состояния нравов. Одним словом, это вопрос широчайшего общественного значения, и к нему нужно привлечь такое же широкое общественное внимание и, прежде всего, повторяю, исследовать, идя по проверенной логической цепи: факты — явления — причины и от причин обратно, через искоренение их, — к преодолению явлений и исчезновению фактов. Ведь только исследование превратило древнюю мечту о ковре-самолете, о полете Икара к солнцу в действительность, позволило человеку преодолеть извечную силу земного притяжения и взлететь в космос. Только исследование позволило осуществить мечту средневековых алхимиков, проникнуть в недра материи, познать тайну атома, получить новую энергию и новые вещества.

Так и здесь, при взлете к вершинам нравственного совершенства, нам нужно многое исследовать, понять, разобраться — в себе, в человеке, в обществе. Да, и в обществе! — я не оговорился. Общество наше живое и растущее, на наших глазах в нем отмирает одно и появляется другое, на наших глазах оно изменяется применительно к требованиям времени и нуждам человека. И литература, как форма и выражение общественной мысли, не может не принимать самого активного участия в становлении общества. Все это, конечно, очень сложно и очень трудно и потому легкого чтения я читателю не обещаю: книга, видимо, будет не легкая и для писателя, и для читателя. Трудная книга.

И еще одно замечание. Читатель пошел у нас умный, заинтересованный, остро и самостоятельно мыслящий, умудренный диалектикой жизни, которая, отвечая на один вопрос, ставит другие. А потому он — въедливый, а иногда и недоверчивый. Читая книгу, он начинает разбираться в ней, сравнивает ее со своими наблюдениями и выводами, ищет границы между правдой и домыслом или вымыслом и определяет природу вымысла. Отсюда-то иногда рождаются читательское недоверие и настороженные вопросы: а то, что вы написали, — правда или вы придумали? А почему вы это написали? Сами вы сочинили или вам кто указал или приказал? — этими вопросами полны читательские письма. В журнале «Юность», а потом отдельной книжкой вышла моя трехлетняя переписка с Витей Петровым. Там ясно значилось: Григорий Медынский и Виктор Петров, «Повелевай счастьем», повесть в подлинных письмах, кроме того, в редакционном примечании было сказано, что повесть построена на подлинных письмах, с сохранением подлинных имен и фамилий, а в журнале были помещены даже фотографии обоих авторов. Несмотря на это — поразительное явление! — в очень многих читательских письмах ставился полный сомнения вопрос: «А был ли в действительности Виктор Петров? И не является ли он выдумкой писателя?»

А Седа Нарьян из Новых Гагр начала свое письмо к Петрову следующим вступлением: «Я не знаю, получите ли вы это письмо, Витя, и существуете ли вы на самом деле, ваши ли письма, слова, мысли опубликованы в журнале?» Получил Виктор ваше письмо, дорогая Седа, и мысли и слова, опубликованные в нашей с ним переписке, — его собственные слова и мысли.

А говорят — писатели выдумывают. Да разве такое выдумаешь?

Поэтому я считаю необходимым оговорить следующее. Книгу, посвященную конкретным вопросам жизни, и нужно, видимо, строить на таком же конкретном, взятом из живой жизни, материале. Писатель обычно оговаривает свое право на вымысел. Я от этого права отказываюсь. В этой книге не будет ни одного вымышленного положения и ни одного вымышленного лица или героя и только имена и фамилии, глядя по обстоятельствам, иногда могут быть изменены.

Вот, кажется, и все, что нужно сказать при выборе пути, здесь, у края стремнины, глядя как сливаются, борются и текут вместе Арагва «белая» и Арагва «черная».

…Ну что ж? Пора трогаться в путь!

Философия без философии

Пора трогаться в путь… Я бесконечно завидую С. С. Смирнову в его самоотверженной и неутомимой работе по прославлению героизма. Его розыски героев Брестской крепости вошли в нашу народную жизнь как великолепная страница той книги правды, которую пишет история, как яркий пример гражданского и писательского подвига. Завидую я Леониду Леонову и высоко ценю в числе прочих его несомненных заслуг светлое и благородное дело борьбы за сохранность нашей русской природы; Ираклию Андроникову, восстанавливающему золотые крохи биографии Лермонтова и вообще истории нашей культуры; Константину Лапину, исследующему по живым человеческим документам и судьбам прекраснейшее чувство любви. Все это — путь вверх, прямой путь вверх, ступени к вершинам, утверждение благородного начала в жизни, «белая» Арагва.

Наш путь, повторяю, — другой, каменистый и сложный, путь — я уверен! — ведущий туда же, но идет он через трудные судьбы и не менее трудные, тяжкие проблемы, причем главная тяжесть их — в моральной стороне дела. Припомните писателя Шанского в «Чести», когда он вынужден был прервать разговор и расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Это было со мной, когда в детской колонии я разговаривал о разных вещах с одним приглянувшимся мне пареньком и вдруг узнал, что он — убийца. В пьяной драке он пырнул товарища ножом, и тот умер. И мне стало душно.

— Подожди, Юра, давай отдохнем! — сказал я и, также расстегнув воротник, вышел на воздух — прогуляться и одуматься.

Но как же быть?.. Как быть? Передо мной был чудесный, обаятельный на вид парень, высокий, плечистый, с открытым, ясным лицом, плясун, весельчак, организатор, хороший производственник и ученик, любитель птиц, цветов, общий любимец, душа-человек. Нужно было, помнится, ехать на станцию за каменным углем, собрать для этого надежных ребят, и воспитатель, выйдя из корпуса, крикнул: «Юрка!» «Эй!» — откликнулся Юрка откуда-то из кустов, где он возился со скворечниками. «Поехали за углем!» И вот Юрка подобрал ребят, и они поехали — без конвоя на станцию, приехали оттуда черные, как негры, но с песнями, смехом, и, разгрузив машину, отправились опять, и Юрка, сверкнув в улыбке белыми зубами, помахал нам рукой. Все это так, но… но он убийца… И вот в этом — главная моральная тяжесть вопроса.

Я не искал этой темы, я не стремился к этому, как некоторым может показаться. «Ходят у нас мрачноватые писатели, переполненные желчью», — сказал как-то один мой критик. Нет! Неверно! Не желчь, не поиски грязи, повторяю, не смакование и не любование ею заставили меня взяться за эти горькие вопросы. Наоборот, после «Повести о юности»[3], книги о благополучной, светлой и чистой молодежи с ее высокими целями и благородными устремлениями, я хотел продолжать эту тему. Но логика жизни и логика мысли привели меня к проблематике «Чести».

Работая над «Повестью о юности», я изучал архивы «Комсомольской правды», многочисленные письма читателей, участвовавших в дискуссии на важную тему: «Как стать хорошим человеком?» Много светлого, умного, чистого взял я из этого кладезя народного разума и многое использовал в книге. Но вот среди всего светлого, умного, чистого мне попалось письмо. Писал молодой человек, который, лишившись во время войны отца, сбился с правильного пути в жизни. А теперь, чтобы предостеречь кого-то из предполагаемых читателей от повторения своих ошибок, написал большое, на много страниц, письмо-исповедь. Впрочем, зачем мне пересказывать историю писателя Шанского? «Вот тема!» — сказал я тогда сам себе, сказал и испугался: «Как это можно? Разве я могу об этом писать? Разве сумею? И нужно ли? Зачем?»

Года два я отмахивался от этой темы, пытаясь заняться другим, ходил по школам, изучал, присматривался, примеривался, и вот сама всемогущая владычица — жизнь — из хорошей школы-новостройки, от интересной истории борьбы за коллектив привела меня в детскую комнату милиции.

В детской комнате я встретил Степу — вполне приличного на вид парнишку, аккуратного, джентльменски вежливого, но, как потом оказалось, хитрюгу страшного, «специализировавшегося» на газетных киосках. Это был, конечно, мелкий, ничтожный факт в нашей большой жизни. Но для исследователя важен не только факт, но и то, что вокруг факта. И я стал изучать все, что было «вокруг». И оказалось, что Степа — ученик 8-го класса, что многие школьные товарищи знали о его похождениях, но они вызывали у ребят не возмущение, а восхищение: «Вот молоток, Степа! Вот молоток!» Оказалось, что многое из своей добычи: картинки, открытки, значки, даже авторучки — Степа раздавал в своем классе направо и налево просто так, от широкой души, и ни у кого это не вызывало вопросов — ни у товарищей, ни у их родителей, ни у учителей, ни у комсомольских так называемых вожаков. В довершение всего Степа оказался в школе председателем учкома; и директор, и завуч потом, в беседе со мной, разводили руками, пожимали плечами, но ничего толком не могли сказать, потому что сказать им было нечего — в свое время они чего-то недосмотрели, что-то упустили, как многое упустила и мать Степы.

Так мелкий факт превращался в проблему. Проблема углублялась, когда в дальнейшем исследовании мне пришлось столкнуться с делом, ставшим основой «Чести» и по которому на скамье подсудимых оказались тринадцать человек. Во главе компании был ученик 10-го класса, сдававший уже экзамены на аттестат зрелости. У девяти из этих тринадцати ребят родители были членами партии, у шести — работниками МВД, у четырех — педагогами. В чем дело?

Конечно, можно было пройти мимо и отмахнуться: «Это не типично! Это не показательно! Это не характерно! Я лучше буду писать о комсомольцах-отличниках!» Да, это было бы веселее, радостнее и, во всяком случае, спокойнее. Но поступить так не позволила мне моя совесть. А кто же будет писать о Степе? И что нам делать с ним и со всеми ему подобными? Что нам делать со всей этой проблемой? Закрыть глаза? Не заметить? А там пусть идет как идет — на это милиция есть? Так, что ли?

Так именно и рассуждают те, кто желает только одного — спокойствия и безопасности, что, конечно, житейски понятно и совершенно законно. Каким бы обаятельным ни был Юрка, о котором я рассказал, человека, которого он убил, все-таки больше нет. И жизнь, и спокойствие, и труд, и отдых советских людей — первейшая забота общества. И нельзя не понять поэтому и не поддержать тех претензий и требований, которые предъявляет в этом отношении народ к своему государству.

И потому так понятны напряженные поиски путей, как преодолеть это дикое и позорное явление.

Естественно, прежде всего мысль человеческая устремляется на то, что лежит на поверхности — «куда смотрит милиция?». Нет, читатели не проходят мимо «бдительной и ответственной работы людей из милиции. Часто с риском для жизни, бойцы «незримого фронта» твердо стоят на своем посту, выкорчевывая оставшуюся гнилую поросль и сорняки. Отважные, стойкие, имеющие большой опыт, они распутывают невероятно сложные комбинации, и результаты их работы у всех на виду». Таких оценок можно встретить очень и очень много, и все-таки надо признать: в адрес милиции говорится и немало горьких слов и упреков.

«Мы уже привыкли критиковать руководителей хозяйственных, партийных, советских и прочих организаций, и почти никогда наш критикующий голос в печати не раздается в отношении милиции, призванной обеспечить одну из основных статей нашей конституции — нашу безопасность», — пишет В. Иванов.

И вот в письмах в газету, в письмах к писателю читатель «отводит душу» и говорит о разных вещах — больших и малых, правильных, а порой, может быть, и не совсем правильных, но выражающих гражданскую активность народа. Говорится о грубости и формализме, встречающихся у работников милиции, об их пассивности, даже бездействии в борьбе с хулиганством, а порой, наоборот, о чрезмерной активности и административном восторге без разбора, о неправильном распределении сил и усилий, когда «днем они (милиционеры) на каждом перекрестке торчат, помогают светофорам регулировать движение, старуху штрафуют, если она улицу перейдет не там, где нужно, а ночью их всех точно ветром сдуло, не докличешься». Говорится и о других, более серьезных вещах и не всегда достойных примерах, подрывающих авторитет милиции. «А для того чтобы бороться с нарушителями, надо и самим выполнять свой долг, нельзя быть нарушителями своего долга, а нужно своими действиями заслужить уважение народа». Отсюда вытекает предложение, что «гражданам необходимо дать возможность тоже смотреть за поведением милиции» и, вообще, найти какие-то формы общественного контроля над ее работой.

Одним словом, как подводит итоги своим размышлениям читатель Н. Волков, «милиционер — олицетворение общественного порядка, и он должен быть всегда, везде и на своем месте».

А не обстоит ли дело как раз наоборот, товарищ Волков? И не является ли милиционер олицетворением некоего, если можно так выразиться, не изжитого еще общественного беспорядка — хотя звучит это, конечно, как парадокс. Но давайте разберемся с точки зрения большой исторической перспективы. Да, милиционер — олицетворение государственной власти, но сама государственная власть в ее старом, обычном смысле подлежит отмиранию, и мы постепенно к этому идем — через народное государство к общественному коммунистическому самоуправлению. Но это — перспектива, наше будущее. Чтобы его приблизить, нужно еще много и много работать и над ростом уровня жизни, и над воспитанием человека, его сознательности и организованности, и над перестройкой человеческих отношений, а пока… Да, пока, очевидно, нужно думать и о милиции, и о повышении ее прав и обязанностей, и о том, чтобы, по дедушке Крылову, «там речей не тратить по-пустому, где нужно власть употребить».

Но давайте же смотреть дальше и глубже. Нельзя же всерьез думать, как это пишут некоторые чрезмерно встревоженные граждане: «Дайте милиции право и инструкцию действий — и от бандитов останется лишь печальная память! Улучшить работу милиции — и все это исчезнет как дым». Как это было бы просто!

Поэтому другие, более вдумчивые читатели идут дальше, смотрят глубже: дело, конечно, не в «инструкции действий»; «на каждом углу милиционера не поставишь»; «что может сделать милиция, если ее не будет поддерживать народ и люди не будут принимать участия в искоренении безобразий?»

Они говорят об общественности, о формах ее участия в охране порядка, о преодолении равнодушия, той психологии «моя хата с краю, я ничего не знаю», которая, по сути дела, и лежит в основе всех полуистерических требований поставить около каждой этой хаты по милиционеру. «Ведь только трус может отвернуться от безобразий. И что это за души, которые даже там, где нет никакой опасности, и то придерживаются принципа «моя хата с краю»».

Читатели пытаются разобраться в причинах этого обывательского равнодушия, больших и малых: «Откуда же взялся этот обыватель?» Все мы знаем о беспримерных случаях самоотверженности, героизма советских людей и удивляемся подчас, когда простой уличный скандал они обходят стороной. Почему?

И здесь, среди других голосов, я не могу не выделить очень обстоятельный голос научного сотрудника Сухановой:

«У нас много пишут об отдельных случаях, достойных публичного осуждения, но мало… о явлениях. Я бы добавила еще — «и о причинах», об источниках такого равнодушия, пассивного отношения к жизни.

Если обывательская психология «моя хата с краю» проявляется столь часто и, казалось бы, у вполне советских людей, то можно ли отнести это только за счет пережитков капитализма в сознании людей? А не было ли в нашей действительности реальных условий, питающих эти пережитки? По моему мнению, были и до сих пор еще полностью они не изжиты.

Советские люди долгое время испытывали влияние культа личности, что было связано с принижением демократического начала. Мы знаем, как уродливо отразилось такое положение на хозяйственной деятельности страны. Мелочная опека связывала инициативу масс, приучала человека ожидать решения свыше, и у людей создавалось убеждение, что порядок сверху и донизу обеспечивается соответствующими организациями.

А ведь если человек ничего не может сам сделать для улучшения своей работы, если он не в силах устранить свои мелкие помехи без санкции свыше, у него вырабатывается пассивность.

Мало еще у нас говорят и пишут о том, как подобные условия отразились на психологии людей! Преступная деятельность Берия изуродовала жизнь многим людям. Но, кроме того, она изуродовала психику многих людей, которые были уверены в невиновности своих близких, но не сумели вступиться за них из страха быть обвиненными в поддержке «врагов народа». Справедливое наказание преступника воспринимается народом как должное, несправедливость же запоминается больно и надолго.

Если советский человек теряет ощущение, что он хозяин жизни, то он будет стоять в сторонке. Вы сумеете привести мне множество примеров того, как по-хозяйски относятся советские люди к нашей жизни. Да, знаю, ведь это закон нашей жизни. И вместе с тем, сколько можно привести примеров обратного, когда советский человек (и вовсе не из «равнодушных») из хозяина превращается в просителя и чуть ли не в обвиняемого! Женщина помогла задержать хулигана, указала в милиции свой дачный адрес, а ей посылают повестки в суд по городскому адресу и штрафуют за неявку. Пьяного сотрудника ресторана отправляют в милицию, но он не доходит туда, так как сопровождающие его милиционеры подкармливаются в этом ресторане. Два комсомольца, разоблачившие председателя колхоза, попадают в тюрьму по встречному ложному обвинению.

Это факты, которые попали в печать. В жизни их можно насчитать множество. Как вы полагаете, разве не способствовали такие факты формированию взгляда: «Неужели мне больше всех надо?»

Поэтому, поднимая вопрос об активном вмешательстве в жизнь, следует не только привлекать внимание общественности к отдельным случаям проявления психологии равнодушия. Нужно ставить вопрос о такой перестройке работы, чтобы человек действительно чувствовал себя полноправным хозяином.

Бытие определяет сознание. И нужно бороться с такими формами нашего бытия, которые питают всякие «пережитки» и противоречат демократической сущности нашего советского строя».

Думается, что так по-хозяйски и нужно нам подходить к решению тех больших и в то же время таких больных вопросов, о которых идет речь. И решать эти вопросы нам нужно, действительно, «раз и навсегда, под корень», как пишет рабочий Сандер из Самарканда. Все дело в том, где и в чем видеть этот корень.

«Я считал бы нужным поставить вопрос так: смерть за смерть… смерть и только смерть!» — с ходу же определяет свою позицию тов. Сандер.

Правильно? Правильно! Хотя борьба против смертной казни всегда была одной из благороднейших традиций гуманизма вообще и, в частности, великой классической литературы (Гюго, Толстой, Короленко). Но я понимаю: бывают моменты и ситуации, когда общество вынуждено идти на эту крайнюю меру. Я знаю, что бывают преступления, за которые человек, по требованию самой высокой справедливости и разумности, достоин поистине собачьей смерти.

Я был на процессе Ионесяна, совершившего шесть зверских, кровавых преступлений, я слышал его наглый тон, видел, как он, не опуская головы, смотрел в глаза родителям убитых им детей, и я подумал: да, гуманизм должен иметь свои пределы. И когда речь идет о садистах, закоренелых, профессиональных преступниках, что, кроме мер социальной защиты, можно для них требовать? Все правильно! Об этом говорят даже они сами.

Вот передо мною большая и горькая исповедь человека, отдавшего тюрьмам 32 года, то есть, по сути дела, всю свою жизнь. Сейчас ему 55 лет, и вот он, подводя итоги, пишет:

«Я не изыскиваю каких-либо льгот и помилований. Гуманность к нам — это значит негуманное отношение ко всем советским людям. Во имя высшего понятия гуманности всем злостным уголовникам, которые ведут паразитический образ жизни, если это потребуется, надо совсем закрыть ворота свободы».

А вот что пишет бывший вор по кличке «Вова Прокурор», а теперь рабочий-слесарь и отец семейства:

«Я всех их видел и знаю и всех ненавижу лютой ненавистью. Из-за них 14 лет жизни прожиты так, что вспоминать стыдно, и я понял, какие это звери. Как волки голодные поедают друг друга, так и они. У них нет ничего святого: ни семьи, ни Родины, ничего! А есть среди них и такие, для которых и слово «волк» будет слишком мягким. Их давно нужно перестрелять».

Сначала я не решился назвать подлинную фамилию «Вовы Прокурора» и попросил у него на это разрешения. И вот что он мне ответил:

«Согласен! А чтобы некоторая часть «блатных» не подумала, что мое письмо к вам — авторский вымысел, или, как они говорят, «туфта», можете указать следующее: я — Вербицкий Владимир Савельевич, 1930 года рождения, родился в Ставрополе на Кубани. Была кличка «Прокурор», имел пять судимостей — четыре за кражи и последнюю — за разбой. А сейчас, то есть с 1954 года, простой честный труженик, с 1956 года был в комсомоле, выбыл по возрасту, был членом бюро РК ВЛКСМ, начальником районного штаба «легкой кавалерии», председателем культурно-массовой комиссии РК. Работаю слесарем».

К письму Владимир Савельевич приложил свою фотографию с дарственной надписью и припиской: «Если нужно, поместите это в книге, я ничего не боюсь».

Необходимость самых крайних, суровых мер по отношению к тем, кто мешает людям спокойно жить и работать, — это требование самого народа.

И вот этот закон вышел, и карающая рука народа обрушилась на головы тех, кто посмел пойти против него.

Но разве только в этом дело? И разве только в садистах и в убийцах проблема? Нет, она значительно и значительно шире. И если при ее разрешении исходить только из стремления к покою и безопасности, значит, до крайности сузить всю эту необычайной важности и многосложности проблему преступности.

«Преступления мы изжить сможем, — говорил Ф. Э. Дзержинский, — исключительно только поднимая общее благосостояние, преодолевая разруху, развивая производство, увеличивая зарплату, удешевляя производство, увеличивая производительность труда, поднимая и усиливая чувство общественности и ответственности. А это требует величайшей дисциплины и чувства законности именно у рабочих, у трудящихся. Это долгий, тяжелый процесс. Жертвы неизбежны. Этими жертвами и являются т. н. преступники. И если с ними не бороться, если им давать «льготы», то мы для преходящего либерального чувства жалости и абстрактной справедливости жертвуем будущим, самой возможностью изжить преступления, увеличиваем их»[4].

Да, жертвы неизбежны!.. Но где, когда, какая армия мирилась с жертвами? Где, когда, какая армия не заботилась о том, чтобы жертв было меньше, как можно меньше? Поэтому разве могут не вызвать возражения те голоса неистовой, свирепой добродетельности, которые иногда раздаются в читательских письмах.

«Их нужно ссылать на дальний Север, на самые тяжелые работы или уничтожать. Исправить их нельзя», — требует врач из Барнаула.

Значит, и не пытаться исправлять?

«Зачем писать об этом и копаться в переживаниях всякой сволочи?» — как говорит некий П. Т. из Кустаная.

А разгневанный пенсионер из Новокузнецка доходит до логического конца в развитии этой точки зрения: «Его не только выручать из болота, а, наоборот, пнуть его туда поглубже. Пусть тонет, пропадает пропадом».

А вот еще до цинизма откровенное и аргументированное письмо.

«Дорогой тов. Медынский! У вас, конечно, хорошие намерения. Вы бы хотели, чтобы все в жизни, то есть в человеческом обществе, было как у Владимира Дурова: лев жил бы в одной клетке с поросенком, а волк — с барашком. Но где вы возьмете столько Дуровых и столько придурковатых волков? Все мы стремимся к идеалу, все хотим счастья и благополучия для всех, но в жизни все значительно грубее, злее и более жестоко… Короче говоря, не слюни надо распускать. Сколько честных, добрых, хороших, очень нужных советскому обществу людей гибнет от бандитов, хулиганов и безответственности наших ответственных за порядок товарищей. Я лично, не дрогнув, голыми руками давил бы всех, кто покушается на жизнь человека.

Долой философию, давайте, засучив рукава, возьмем вилы и уберем со своего чистого двора эти остатки прошлого. И не надо бояться, что с навозом можно выбросить и несколько здоровых зерен. В драке волос не жалеют. Зато потом, когда во дворе будет чисто, другим зернам не придется падать в навоз. Грубо-коммерческая выгода. Вот и все, вот и вся философия».

Это пишет человек тридцати лет, с высшим образованием, инженер, человек по фамилии Иванов, не указавший, к сожалению, ни адреса, ни имени, ни отчества.

Этот пример и связанные с ним размышления были приведены мною в небольшой книжечке «Не опуская глаз»[5], которая для меня является как бы эмбрионом этой книги, ее подготовительной стадией. В ответ на нее я получил еще одно письмо в том же духе от некоего читателя из Магнитогорска, который совсем не пожелал подписать свою фамилию:

«Поймите, надоело жить в страхе перед ножом бандита, и ваши рассуждения о причинах и перевоспитании вызывают обиду и гнев. Почему же вы забываете о народе? Вот куда нужно повернуть наш гуманизм, к большинству. Иначе в чью же пользу работает наш гуманизм?»

Дальше он высказывает несколько предложений: «уничтожать каждого, кто поднял руку, даже замахнулся на человека», «казнь производить показательную, на улицах, на базарных площадях» и т. п., но в заключение делает такую оговорку: «В чем я с вами согласен, судить надо — принципиально, сурово, но справедливо и только виноватых, — подчеркивает он эти слова. — А то у нас еще часто получается, что засуживают невиновных, а виноватых тщательно выгораживают и оберегают».

А что значит, дорогой товарищ из Магнитогорска, судить сурово, но справедливо? Разве не отсюда возникают те самые «рассуждения», против которых вы возражаете, — и о причинах, и о мотивах преступления, и о личности преступника, и о возможности его исправления. Разве ваша оговорка «судить только виноватых» не содержит множество других проблем правосудия, касающихся и порядка суда и состава судей, их политического и нравственного уровня и принципов, по которым можно судить — виноват человек или не виноват, а если виноват, то как его наказывать? А куда мы уйдем в решении этих вопросов от общего прогресса? Ведь в конце XVIII века, например, во Франции смертная казнь полагалась за 115 преступлений (в том числе за недозволенную продажу соли, за домашнее воровство прислугой, за ночное воровство), а в конце XIX века это число сократилось до восьми. В России XVI и XVII веков смертная казнь полагалась за ловлю селедки, за торговлю целебным корнем ревеня, за обвешивание при продаже соли. А публичная казнь, за которую вы ратуете, давным-давно отменена во всех культурных государствах. Так куда же вы нас толкаете? Так что, дорогой товарищ, все не так просто.

Правы ли вы в своем гневе против преступников? Правы. Правы ли вы в своем стремлении полностью и поскорее очистить нашу жизнь от преступности? Безусловно! Но правы ли вы и защищаемый вами «несчастный», как вы выразились, Иванов в своих выводах, таких крайних и решительных? Вот здесь мы не можем не задуматься, потому что здесь и заключается, повторяю, главная ошибка обывателя, при которой суровость превращается в злобность, а гражданский гнев — в примитивную ненавистность и «грубо-коммерческую выгоду». Но насколько глубже и сложнее все бывает в жизни!

«Я вам пишу с самого дна глубокой пропасти, откуда уже нет возврата. Я прочитал в «Юности»[6] вашу переписку с Виктором Петровым, который стоял у края такой пропасти и удержался. Но так, видно, получается в жизни: человек плохой делается хорошим, а хороший становится плохим. Так получилось у меня. Я был комсомольцем (хотя в душе остаюсь им и сейчас), в школе я был заместителем секретаря комсомола, в строительном училище — комсоргом группы, на производстве — хорошим общественником и имел самые положительные характеристики, и вдруг, в один момент я стал убийцей, больше того — отцеубийцей.

Дочитав до этих строк, вы можете выбросить эти два моих листочка и, может быть, вы будете правы, но, я прошу вас, дочитайте до конца. Когда родной отец издевается над семьей, над детьми, когда он все несет из дому вплоть до занавесок и пропивает, когда он посылает сына воровать… Мне трудно сосредоточиться, я очень волнуюсь, ибо чувствую большой переворот в себе. Нет, я не жалуюсь и не прошу помощи, но просто, хотя уже прошло четыре года, я не могу вместить это в голову. Григорий Александрович! Не осуждайте меня и поймите как человека. Я не знаю своего будущего, в жизни передо мною мрак, и этот мрак никакие силы не могут разогнать».

Перед нами убийца, но разве это такой же убийца, как Ионесян?

Вот в чем сложность!

Да, кара бесспорно необходима, и, если нужно, суровая кара. Но одно наказание никогда не решало и не может решить проблему преступности, это тоже бесспорно. Об этом говорили К. Маркс, В. И. Ленин, этому учит Программа нашей партии.

Еще в прошлом веке виднейший прогрессивный деятель, можно сказать классик русской юриспруденции, А. Ф. Кони говорил о «неприемлемости односторонних взглядов на преступника, как на безразличный объект для применения наказания, как на несущего на себе проклятие атавизма и наследственности или как на вредного зверя, по отношению к которому общество в своей совокупности имеет право необходимой обороны».

Так куда же вы, товарищ Иванов, нас толкаете? Назад, за Кони, за девятнадцатый век и дальше?

Вы строите все свое рассуждение на понятии безопасности, но прочтите то место в работе К. Маркса «К еврейскому вопросу», где он говорит, что безопасность — это «понятие полицейское». «При помощи понятия безопасности гражданское общество не возвышается над своим эгоизмом. Безопасность есть, скорее, гарантия его эгоизма».

Значит ли это, что мы против безопасности? Значит ли это, что мы против естественного законного «эгоизма» и общества и отдельного человека и против его гарантий? Нет, и ни в коей степени. Это значит только, что нужно смотреть дальше эгоизма и глубже. Защищая и оберегая, нужно думать о том, как сделать так, чтобы не нужно было защищаться и оберегать себя. Так узкая, «полицейская», по выражению Маркса, задача превращается в широкую, общественную.

Вне этого, без участия самих масс, без самой широкой и деятельной активности народа, одними только административными мерами, невозможно покончить с преступностью, как и с другими уродливыми явлениями нашей жизни.

Кстати, в ответ на эту «философию» — «заталкивать, чтоб не вылезали» — очень интересное письмо прислал А. М. Марценюк с дальнего севера, с базы морского промысла:

«Я прочитал выражение врача из Барнаула, что, мол, преступников нужно «заталкивать» куда-то на север. Так что же он думает — на севере живут одни бандиты? Он хочет столкнуть их от себя, а нам прислать на воспитание? (Жаль, вы не напечатали полностью его фамилию, я бы ему отписал.) Север сейчас такое же понятие, как и средняя полоса и юг. Советская власть везде, и люди везде живут по-советски, по совести и трудятся, не считаясь ни с чем. Мы все, честные люди, строящие коммунизм, должны влиять на таких элементов, видеть людей, которые начинают опускаться. А самое основное — воспитание детей».

А вот другое возражение «П. Т.» и его единомышленникам:

«Ведь преступник растет с детства. Не рождается, а растет из распоясавшегося, обычно грубого мальчишки-хулигана. А все ли вы сделали, чтобы такой мальчишка стал настоящим человеком? Вы, лично, все сделали для этого? Или считаете, что это дело школы, комсомола и кого-то еще, а ваше дело только кричать «Караул!»?»