Помоги проекту - поделись книгой:
Трудная книга
ИДТИ ВПЕРЕД МОЖНО ЛИШЬ ТОГДА, КОГДА ШАГ ЗА ШАГОМ ОТЫСКИВАЕШЬ ЗЛО И ПРЕОДОЛЕВАЕШЬ ЕГО.
ЧАСТЬ I
Размышления над Арагвой
Однажды, во время отдыха в Кисловодске, мы с группой товарищей решили совершить автомобильную экскурсию в район Нальчика, к так называемым Голубым озерам и дальше — в Черекское ущелье. Когда мы рано утром трогались с места, погода стояла по-кисловодски солнечная, хотя на севере за Кабан-горою и Малым Седлом висела хмарь.
— Ну, Ессентуки заплакали! — тоном знатока сказал шофер.
И действительно, уже на половине пути к Ессентукам, у Белого угля эта самая хмарь нас окутала, потом из нее пошел противный, мелкий дождь, который провожал нас до Пятигорска, и только где-то за Тамбуканским озером, месторождением пятигорских грязей, он наконец от нас отстал. Однако это не утешало. Где-то справа должно было открыться Баксанское ущелье, а за ним, во всей своей красоте, — Эльбрус. В Кисловодске он только дразнил нас, выглядывая из-за плоских гор полукружьями своих вершин, а здесь мы надеялись увидеть его в полный рост, но вместо него перед нами по-прежнему было серое, войлочное небо, тяжело осевшее на землю.
— Ах, как обидно! Как обидно! — сокрушались мы, глядя на эту печальную картину. — Значит, мы ничего не увидим!
За Нальчиком дорога сначала шла по степи, а потом свернула вправо и пошла в горы. С каждым километром мы чувствовали нарастающий подъем, что только ухудшало наше настроение: поднимаемся в горы, а кругом все тоже — туман и туман. Значит, все пропало.
И вдруг точно раздвинулся театральный занавес, туман ушел куда-то в сторону, и открылось небо — чистое, ясное, голубое, — и взгромоздились вершины, сияющие, белоснежные, завораживающие. Оставив машину у Голубых озер, мы пошли пешком туда, к ним. Шли в гору, взбирались на кручи, обходя скалы, с опаской заглядывая в открывающиеся пропасти, а впереди возвышались и манили нас все такие же далекие, хотя, казалось, такие близкие вершины. Мы дошли до перевала, а где-то за ним — новые ущелья и новые подъемы — к снегам! И так захотелось, преодолев все, идти вперед и выше — туда, к вершинам, к небу, к самому солнцу!
Велика сила устремления, без которой невозможна, по сути дела, и сама жизнь!
А кому не известно — тем, кто по-настоящему стремился и достигал, — какова подлинная цена достижений? Как много нужно сделать, чтобы преодолеть и достигнуть, чтобы водрузить знамя на завоеванном рубеже, как нужно экономить дыхание, чтобы вдохнуть глоток горного воздуха вон там, на самой вершине, и какой для всего этого нужен душевный заряд!
Но разве остановить того, кто стремится? И разве забудет, разве может забыть обо всем этом тот, кто по-настоящему стремится? Уметь взять подъем, миновать разверзшуюся пропасть, распознать трещину, притаившуюся под видимой гладью пути, и обойти, преодолеть ее, иметь трезвый взгляд и крепкие ноги — вот что нужно тому, кто стремится.
Правда, все эти мысли пришли мне на ум позднее, когда перед нами открылись совершенно другие высоты и цели. XXII съезд. Он напомнил мне то, что чистым, свежим после дождя утром открылось нам тогда, в Черекском ущелье — скалы, нагромождения, обломки, следы исчезнувших эпох и катаклизмов, фундаментальность основания, дорога, идущая вверх, взлет ажурных островерхих вершин и радостная синева неба.
В самом деле, XXII съезд — это программа не только строек и дел, но и программа человеческих достоинств. Многие из них уже живут и укрепляются в жизни, но их дальнейший рост, формирование коммунистической личности, чистота человеческих отношений — это и есть наши нравственные вершины. И брать их нужно именно сейчас, когда «строительство человека» становится едва ли не первейшей и решающей нашей задачей. А может быть, и действительно решающей, потому что всякое другое строительство без этого теряет смысл. Будущее немыслимо без человека будущего.
Кое-кому это будущее, может быть, кажется невероятным. Но ведь и «Долой самодержавие!» в свое время тоже казалось невероятным. А сто тысяч тракторов? А электрификация? Все это осуществилось. Осуществятся и наши теперешние мечты и планы: будет коммунизм и будет новый человек — вершина всей истории. Она возникает для одних как призывный маяк, для других — как призрачное видение, почти сказка, но и в том и в другом случае она возвышается над целым хребтом, нагромождением тех самых эпох, через которые шло человечество. Что-то из этих эпох рушилось, что-то оставалось, и осталось, и осело в основании хребта, а мы не можем подняться к вершине, минуя основание. Мы не можем перед предстоящим подъемом не решить самый естественный и трезвый вопрос: а как осуществить его? Как взять их, эти высоты нравственного совершенства? Можно ли взять их одним восторгом, порывом и пусть искренним, пусть самым горячим, но голым призывом: смотрите, как они великолепны и чисты!
Путь к вершинам. Он не так легок и не так прост, и вести туда могут разные пути и разные, иной раз очень сложные и трудные, тропы.
Невольно вспоминаются вдохновенные строки Пушкина:
С этого «края стремнины» открывается поистине величественное зрелище: горы, горы, горы, те самые сверкающие вершины, которые так манят наш взор и мечту. А внизу — Арагва. И с полной ясностью отсюда, с высоты, видно, как сливаются там две Арагвы: «белая» и «черная». Вот они текут — разные, совершенно разные по цвету воды — и сливаются, и граница их слияния отсюда, сверху, кажется точно прочерченной. А дальше идет просто Арагва, где все смешалось, и белое, и черное, и невозможно уже отделить одно от другого, хотя текут в ней все-таки две Арагвы: «белая» и «черная». Так же и в жизни. В ней тоже борются и спорят два потока: светлые, чистые воды добра и черные струи зла.
И вот я стою у начала пути. Можно исследовать истоки высот человеческого духа — это так радостно, приятно и бесконечно нужно. А разве менее нужно другое: перекрыть мутные воды «черной» Арагвы, чтобы они не вторгались в общий поток и не загрязняли его?.. И разве не менее важно пойти — нужно же кому-то пойти и туда, по берегам «черной» Арагвы, и проследить, и покопаться, исследовать и попробовать что-то узнать и разведать: откуда же и как, из каких пластов жизни берется эта муть, где и как ее можно остановить, или хотя бы ослабить ее напор, или очистить, просветлить ее воды.
Куда идти? Как идти?
«…В науке нет широкой столбовой дороги… и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам».
Так сказал Маркс о науке. В такой же степени это относится и к овладению вершинами нравственного совершенства. Путь к ним — далеко не столбовая дорога, по которой можно промаршировать под звуки оркестра, это каменистые трудные тропы, где может быть все: и завалы, и провалы, и подъемы, и трещины. И, готовясь к восхождению, разве не должны мы во многом разобраться и многое проверить — что же брать с собой в нелегкий путь и что не брать, куда, на какой уступ можно уверенно ставить ногу и от чего уберечься, что предусмотреть и каких ошибок избежать.
Многое нужно стремящемуся, но, прежде всего, нельзя терять из виду вершины, надо идти к ним, но при том смотреть под ноги — куда ведет тропа, по которой ты направляешь шаг.
Я давно живу на свете, но, чем больше живу, тем становится интересней. Наша жизнь как подъем по горной дороге — с каждым новым ее этапом, с каждым поворотом открываются все новые и новые дали, возникают новые горизонты и цели, а вместе с ними и новые сложности, которые нужно преодолевать. На наших глазах будущее приходит в настоящее и рождается из него и, в то же время, прошлое прорывается в будущее и вступает с ним в скрытую, но злую борьбу.
Сложности! В них — и пафос, и драматизм нашего времени, в них его живая диалектика и поле битвы. И большой веры и непоколебимости, огромного устремления и напряжения сил, разума и воли требует оно от каждого из нас. И честности. В этом-то, может быть, самое главное — честности мысли: разобраться в сложностях, которые тебя окружают, и проблемах воспитания, которые из них вытекают. А к сожалению, у нас бытует еще слишком упрощенный и односторонний взгляд на этот вопрос.
Воспитывать — не значит посадить перед собой сына и читать ему нотацию. Воспитывать — не значит прочитать лекцию, даже очень интересную лекцию, и думать, что вот проведено мероприятие, и дело сделано: все слушатели будут делать так, как говорил лектор. Воспитывать — не значит сказать: будь таким, делай так, — и все будут делать так. Ах, если бы можно было внушать идеи «прямой наводкой»!
Мы много говорим о необходимости воспитания на положительном примере и совершенно справедливо говорим.
Разве доктор, от которого пахнет табаком, может убедить больного во вреде курения? «Врачу, исцелися сам!» — скажет ему больной словами древнего изречения. Разве отец, пришедший с получки навеселе и решивший по этому случаю «поучать» сына, имеет право на такое поучение? Разве лектор достоин читать лекцию о моральном облике советского человека, если сам он бросил соблазненную им девушку? Разве парторг может увлечь за собой народ, если он сам запутался в каких-то грязных делишках? Разве писатель вправе писать книгу о благородных чувствах, если он заперся за высоким забором своей дачи с лохматым барбосом во дворе? И какое влияние будет иметь этот доклад или лекция, книга или родительское поучение, если они будут противоречить жизненному облику того, кто поучает? Все это пройдет мимо души.
Одним словом, нельзя воспитывать не воспитываясь. И не с этого ли нужно начинать? Да, воспитание — это и пример, и контроль, и наставления. И то, и другое, и третье объединяется в емком понятии, оно вбирает в себя и образ жизни, и ее основные принципы, и нравственный воздух, то есть все то, что создает атмосферу, в которой живет воспитуемый и как губка впитывает ее. Поэтому в здоровых семьях, построенных на крепких устоях, и дети обычно бывают хорошие, а в семьях, где все шатается и ползет по сторонам, воспитание лишается своего нравственного фундамента. Точно так же в крепких, здоровых коллективах складываются и здоровые, нравственные люди, а где заведется гниль и грязь, там в этой грязи зачастую тонут и люди.
«У нас?» — грозно заметил редактор против аналогичных слов на странице статьи, которую я однажды написал на эту тему. И я не знаю, чего было больше в редакторском предупреждении — детской наивности или сознательного политического лицемерия? Как будто у нас нет и не может быть плохих, нездоровых, развалившихся или разваливающихся семей. Как будто у нас нет отцов — пьяниц, лгунов и развратников, как будто у нас нет легкомысленных мамаш или матерей, страдающих куриной слепотой безрассудной и неумной любви, развращающей детей, как будто у нас нет и других вещей и явлений, способных влиять на людей.
Бесполезно вступать в спор с этими рыцарями обветшалого казенного «патриотизма», причинившего нам так много бед. Нам нужен трезвый взгляд на жизнь, и в том числе на вопросы воспитания, на всю их, иной раз даже непонятную, сложность и глубину.
Вспомним встревожившее всех нас письмо Ирины А., опубликованное в «Комсомольской правде» (17 мая 1964 г.). Мать Ирины — учительница, бескорыстная, самоотверженная труженица, покинутая мужем, одна вырастившая двух дочерей и стремившаяся привить им все самое хорошее, самое высокое и благородное. И вот в ее адрес взбунтовавшаяся мещанка-дочь кидает потрясающие по своему цинизму слова: «Я ненавижу свою мать!.. Она целыми днями корпит над тетрадями и, поскольку учит всю жизнь, воображает, что умнее ее нет никого… Вечно она ссылается на то, что не может делать дорогие покупки. А книг накупила — класть некуда… Музыку мы можем слушать только классическую. Все остальное — пошлость, гадость. Вертинский — гадость. Есенин — декадент. Золя не читай. Ремарка не читай. Тургенев — вот это можно читать, воспитывает благородные чувства… Всю жизнь я, как в тисках… Ненавижу!.. Ненавижу ее за то, что своим жалким учительским трудом она не может прилично обеспечить свою семью, в то время как другие без высшего образования, без этакого сверхусердного труда зарабатывают на модную обувь, на красивую мебель, а мы, «мы не можем, у нас нет денег». У других есть, а у нас нет. Ночи сидеть над тетрадями, решать бесконечные задачи, и нет денег! Значит, недостаточно ума, чтобы иметь хороший оклад… Не могу простить матери то, что от нас ушел отец. Она вечно занята, всегда немодно одета, считает, если все чисто, опрятно, значит, красиво. А вот другая женщина — рыжая, яркая, накрашенная, в модных туфлях, с большим декольте, которую осуждает наша скромная мама, оказалась привлекательнее и милее, и отец оставил нас, двух девочек, ради этой, с точки зрения мамы, вульгарной женщины. Мама говорит, что она глупа, как пробка, эта женщина, а наша чересчур умная мама оказалась со своим великим умом никому не нужной».
Диву даешься глубине духовного цинизма, почти маразма, до которой дошла эта ультрасовременная финтифлюшка, осмелившаяся из-за модных туфелек и песенок поднять руку на мать, на ее благородный и самоотверженный труд, а вместе с тем и на самые высокие, но, по ее мнению, «обмусоленные и старомодные» нравственные принципы. И все это родилось в ответ на самый положительный пример и личной, и трудовой жизни матери, в ответ на ее стремление окружить детей самыми положительными влияниями и в области моральных понятий, и в области литературы, искусства. Из плюса получился минус. Как?
Оказывается, воспитание куда более сложный и многосторонний диалектический процесс, в котором принимает участие очень большое количество самых различных факторов и влияний. Значит, мало влияния одной, пусть самой «положительной» матери. А раз этого недостаточно, то авангардные позиции начинают занимать другие воспитатели: и иначе, видимо, настроенный отец, и просмотренная кинокартина, и прочитанная книга, подружки и мода, пусть самая глупая, но мода. Воспитание, следовательно, вопрос общественный, далеко выходящий за границы семьи, и не случайно в Программе КПСС уделено большое внимание формированию нравственного облика человека, проблемам семьи, школы, воспитательной роли партии. Не случайно о воспитании так много говорилось на XXII съезде партии, говорилось как о сложном и длительном процессе, требующем больших усилий, терпеливого, разумного подхода и даже пота и душевных мук. Говорилось и о том, что формирование нового человека происходит не только под влиянием специальной, так сказать, целенаправленной работы, но и всего уклада жизни общества, его обычаев и законов, государственных установлений и социальных отношений, определяющих лицо этого общества. Подчеркивалась на съезде и очень правильная мысль о том, что молодое поколение, поколение строителей коммунизма, надо беречь и воспитывать с детских лет, закалять его в юности и тщательно следить за его ростом, чтобы не было у нас моральных калек — жертв неправильного воспитания и дурного примера.
Следовательно, воспитание не только формирование героев, но и предупреждение уродств, или, говоря математическим языком, не только путь прямого доказательства, но и доказательство от противного, так как и тот и другой путь ведет к одной цели — к утверждению в жизни нового человека и новых человеческих отношений.
Вот почему в этом большом и многосложном разговоре о делах воспитания мы не можем обходить то, что составляет нашу муку и боль, — людей трудной судьбы и сложной, тяжелой или путаной души. А может, с них-то и нужно начинать, разобраться и понять, как и почему при всей принципиальной, нравственной высоте нашего общества появляются у нас моральные калеки, как и почему мы несем жертвы на фронте воспитания? А это значит предупреждать и уменьшать эти жертвы, это значит серьезно, сознательно и всесторонне формировать поколение коммунизма. Как во всяком движении, нужно обязательно расчистить дорогу, преодолеть то, что преграждает ее и тормозит движение. И уж во всяком случае не упрощать проблемы.
Воспитание нельзя рассматривать как пассивный процесс: я говорю — он слушает и выполняет. «Они думают, что мы не думаем», — сказали раз о таких опекунах-воспитателях смышленые ребята.
Нет, воспитание — это активный процесс, и человек — не только объект, но, в какой-то мере, и субъект воспитания, который участвует в нем как активная, как избирательная, в конечном счете, сила. Ведь воспитывать нельзя силой, силой можно заставлять. Конечно, заставляя, можно выработать и закрепить какие-то навыки и рефлексы, но это — не воспитание личности. А нам нужно воспитывать личность.
И подлинное воспитание немыслимо без глубокого индивидуального подхода к человеку как к личности — к реальному человеку, с его ошибками и слабостями, в том числе и к трудному человеку. Оно невозможно без решительной и упорной, часто длительной борьбы за человека, борьбы тоже трудной, может быть с переменным успехом, но тем более радостной, когда она заканчивается подлинной победой. Но как много нужно для этих побед!
Воспитание нельзя строить на простом внушении, с одной стороны, и на бездумном послушании или слепом подражании — с другой, хотя, опять-таки, и то, и другое, и третье несомненно играет какую-то свою и порой немалую роль. Но это тоже не будет воспитанием личности. А разве нам нужно воспитывать пассивных исполнителей, людей слепой инерции, неспособных на мысль и дерзания? И тем более нам не нужны бескрылые обыватели, мещане и потребители благ. Нет, нам необходимы люди мыслящие, способные перешагнуть через какие-то рубежи и посмотреть на вещи по-своему, по-новому, нам нужны люди, способные отличить добро от зла и устоять против зла, нужны люди мужественные, способные трезво видеть жизнь и вдохновенно бороться за ее постоянное улучшение, нам нужны активные деятели, творцы и борцы. Поэтому подлинное воспитание достигается и завершается тогда, когда человек сознательно берет то, что ему стараются привить, и делает это своим собственным, частью и элементом своей личности. Из всей совокупности того, что ему предлагает жизнь, воспитатели, школа, книги, он берет то, что ему каким-то образом подходит, что увязывается с его прошлым опытом, запасом идей, с его настроениями, личными особенностями, интересами и т. д. Из всего этого он сам делает свои выводы и, основываясь на них, сам намечает для себя свою жизненную линию, он сам в конце концов делается хозяином своей судьбы и активным членом общества.
И в этом, на мой взгляд, заключается самая главная цель воспитания: пробудить и развить в человеке вот это стремление и эту способность к самовоспитанию, зажечь факел, который будет светить в жизни. «Это идеализм, — сказали мне на это в одном споре. — Прежде чем зажечь факел, его нужно наполнить». Да, нужно наполнить — пустая душа гореть не может. Но автомобильный бак, прошу прощения за грубоватый пример, может быть заполнен горючим по самую пробку, а если, говоря шоферским языком, нет «искры́», двигатель останется мертвым. А именно в «искре́», в стремлении к знанию, к внутреннему совершенствованию, к собственному росту и к проявлению себя в обществе, — одним словом, в пробуждении нравственной личности и заключается главная задача воспитания, его критическая точка.
Но до этой критической, завершающей точки, до появления «искры́» идет длительный и сложный процесс «наполнения души», процесс очень ответственный и важный, которому мы не всегда, и далеко не всегда, придаем значение. Мы, взрослые люди, свое поведение и образ жизни зачастую считаем вполне естественным и нормальным. А всегда ли мы оглядываемся кругом? Всегда ли мы замечаем и думаем о тех, кто нас видит и слышит и кто живет рядом с нами? И прежде всего — всегда ли мы замечаем детей?
У Евгения Евтушенко есть стихотворение «Фронтовик». Годы войны. Мальчик «с верным другом Васькой» попал на шумные деревенские посиделки. Сопя, состукивая снег с огромных отцовских валенок, ребята вошли, и вдруг застыло сердце: перед ними
А кругом музыка, свет, водка, махорочный дым, и туфли-лодочки девчат, и аккордеон, поддающий ветерка:
Но фронтовик, которым любовались ребята, связывая с ним все самое лучшее и самое чистое, распоясался, как ухарь-купец, без устали в стаканы водку лил и сыпал разными историями…
Затем подсел уже к другой и ей повторил те же фальшивые слова: «Какие ваши совсем особые глаза».
Кончились посиделки, пьяный фронтовик, «душу вкладывая в плевки», шел, ругаясь, пошатываясь и ударяясь о плетни.
Вот она, вся сложность и глубина вопроса: в воспитании играет свою роль и хороший пример, и дурной пример, и весь комплекс жизненных обстоятельств, на первый взгляд как будто бы совсем незаметных, не предусмотренных и часто не предусматриваемых, а детские глаза, которых мы обычно не замечаем, детский ум и детское сердце впитывают все это. Дети перерабатывают и переваривают бесчисленное количество впечатлений и делают свои выводы. Мы наивно полагаем, что они предметы, а они люди, мы думаем, что они ничего не понимают, а они мыслят. А потом мы спрашиваем себя: почему он получился такой, а не другой? В нашей жизни, в ее свершениях и идеалах есть много, очень много великолепного, возвышенного и возвышающего. Но есть и то, что нужно устранить, что препятствует правильному воспитанию детей, с корнем вырвать то, что отравляет нравственную атмосферу нашей жизни. Устремление в будущее немыслимо без преодоления зла и пережитков прошлого и наших собственных «нажитков»: ошибок и несовершенств.
Именно это и побудило меня написать повесть «Честь»[1], повесть о сложных путях молодой человеческой жизни, о трагических ошибках и мужании характера. Не ради любви к мраку и грязи, не ради смакования недостатков я выбрал этот тяжкий путь среди многих других, светлых и легких, радостных и приятных, выбрал потому, что сама жизнь показала мне свою другую, оборотную сторону, и я уже не мог, я не имел никакого морального права не сказать о том, что мне открылось. Но то, что мне открылось, создало такой напор впечатлений, проблем и вопросов, что уже трудно было справиться с ним и уложить в сюжетные берега художественного произведения. Ведь развитие действия в нем, как и сама трепещущая река жизни, течет и захватывает в своем течении то, что вмещается в его русло. Увлекая этим течением отдавшегося ему читателя, оно проносит его и через узкие стремнины сюжетных поворотов, и через широкие, свободные разливы повествования, и через глубокие омуты мысли. Но иногда эти разливы, этот поток жизни, проблем и мыслей прорывает береговые дамбы литературных законов и условностей так, что ломаются формы и возникают диспропорции. Блюстители канонов говорят тогда о недостатках, о несовершенстве композиции и нарушениях стройности сюжета, а писатель ждет главного, ждет того, что скажет тот, ради кого писалась книга: поймет читатель его или нет, разделит ли с ним его думы, его муки и цели, будет он мечтать, или сжимать кулаки, или плакать вместе с писателем, простит ли его вольности и отступления или поставит в счет? И если читатель остался равнодушен, начинаешь задумываться: где же ты действительно ошибся, а где не мог сказать иначе, чем сказал?
Так получилось и с моей повестью «Честь». Одним из главных пунктов критических атак на нее был образ писателя Шанского: он-де не нужен, он зря болтается под ногами и тормозит развитие сюжета. Да, развитие сюжета он тормозит. Это я знаю и вижу: да, без него жизненная история Антона Шелестова выглядела бы стройнее, изящнее, но… худосочнее. Она представляла бы историю глупого мальчишки, которого достаточно было бы выдрать ремнем, и все было бы в порядке. И только вмешательство Шанского, его беседы, исследования многих других, параллельных судеб, его размышления, вопросы и некоторые выводы расширили семейное происшествие до масштабов проблемы. Писатель Шанский был и остается для меня полемическим и публицистическим началом, своего рода отдушиной, позволившей высказать то, что не вмещалось в литературные рамки повести, но что не высказать было никак невозможно.
Повесть и связанные с нею публицистические статьи вызвали такой поток писем, что их никак нельзя уже было просто запрятать в письменный стол. И не только из-за количества, а из-за их внутреннего смысла. Это были не только отзывы и не простая критика: «так — не так», «нравится — не нравится», — не те слова.
В них заключались судьбы, исповеди, размышления и рассуждения, это — исследования поступков и ошибок, предложения практических дел и мероприятий, иной раз целые трактаты. Это — очень радостное явление нашей жизни: народ думает, люди чувствуют себя хозяевами жизни и хотят строить ее, они делятся своим опытом и своими мыслями, хотят обсуждать и решать вопросы, и обо всем они говорят с писателем просто и прямо, по выражению одного из них, — «как с человеком человек».
Пользуясь случаем, я всем своим корреспондентам приношу глубокую благодарность за искренность и доверие и вместе с тем прошу прощения у тех, которым я в свое время не успел или не сумел ответить лично, так как зачастую это действительно было невозможно физически. А теперь именно эти письма заставляют меня так же просто и прямо, искренне и тоже «как с человеком человек» поговорить с читателем обо всех сложных, а часто — больных вопросах жизни, которые в письмах поднимались.
«Где вы были раньше? Если бы в свое время был человек, который остановил бы меня, или попались такие книги, как ваша, разве я дошел бы до такого позора?».
«Цель моего письма — не какой-либо личный интерес, я своей судьбой доволен. Я обращаюсь к вам как к писателю, чтобы в будущих своих работах затронули корни зла».
«Уж если вы коснулись этой темы, то она будет преследовать вас долго. Вам будут идти нескончаемые потоки писем, и, конечно, на все вы не ответите. Но пишите, пишите на основании этих писем, пишите как можно больше. Пусть ваши книги читает молодежь, пусть учится на ошибках других».
«Пусть учится на ошибках других»… Сами читатели подводят меня к вопросам, мимо которых невозможно пройти. А с другой стороны, приходится слышать обратное: а можно ли учиться на ошибках других? А нужно ли учиться на ошибках других и не лучше ли воспитывать прямо и просто — делай так! Вот тебе пример для подражания, будь таким!
Будь таким! Это — непременный, обязательный принцип воспитания, но… обязательный или единственный?
Здесь мы сталкиваемся с основной, пожалуй, опасностью, стоящей перед нашим мышлением, — с опасностью догматизма. Как легко и соблазнительно, взяв за единственный исходный пункт какую-то глубокую, справедливую истину, подтягивать под нее реальную жизнь и как трудно идти обратным, самостоятельным путем — от ершистой реальности к законченности обобщений и закономерностей. Так и в делах воспитания.
Наша эпоха героическая, у ее истоков стояли люди героической, возвышенной души, — значит, пой гимны героизму в расчете на то, что они, как эхо, отразятся в душах людей. Чего проще! Но куда сложнее, да и куда важнее другое: героями ведь не рождаются, и Александр Матросов на своем пути к героизму прошел через воспитательную колонию. Подлинное искусство воспитания в этом и заключается — во взращивании героизма, формировании тех, кто об этом, может быть, даже не думает. Поднять тех, кто не нашел себя и пригнулся к земле, придать силы тем, кто ослаб, призвать к деяниям тех, кто не знает, что делать, учить преодолевать то, что стоит на пути к героизму.
Разве это не путь к звездам?
Да и может ли быть иначе? Окинем мысленным взором весь ход нравственного развития человечества, и мы совершенно явственно различим в нем два пути, две тенденции этого развития: стремление к добру и отталкивание от зла. Вернее даже, это две стороны одного и того же, двуединого по своей сущности, процесса: утверждения добра и ниспровержения зла. Может ли быть одно без другого? Трудно даже сказать, что из чего родилось, но, на мой взгляд, стремление к добру, даже самое понятие добра, родилось из невозможности жить во зле, из отталкивания от него и попыток преодолеть его. Нельзя же жить во всеобщей вражде всех со всеми, просто невозможно жить, если подходить друг к другу с камнем в руке. Это — явное зло. И вот рождается добрый обычай здороваться за руку: «Смотри! В моей руке нет камня! Не бойся меня, я не боюсь тебя. Мы — не враги, мы друзья». Нельзя жить, если сосед может увести из твоего дома и вола твоего, и осла твоего, а заодно и жену твою. Тоже зло. И вот рождается заповедь: «Не пожелай жены ближнего твоего, ни вола его, ни осла его». Добро! Нельзя свергнуть эксплуататоров, если быть разобщенными и в одиночку переносить все беды и напасти подневольной жизни. Большое зло. И вот угнетенные объединяются под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Одним словом, нельзя утвердить добро, не ниспровергая зла. Примером этому служит социальная революция. Нарушение этого двуединства означало бы бессилие добра перед неприкосновенным злом, а отсюда прямой путь или к религиозному ханжеству, или к утопическому, а потому недостижимому социализму.
Следовательно, можно ли учиться на ошибках других? В частности, можно ли воспитывать на отрицательных образах? Безусловно! В этой связи мне хочется сказать об одной великолепнейшей выставке, самой выразительной за последние годы. Я имею в виду выставку картин лауреата Ленинской премии художника П. Д. Корина «Уходящая Русь».
Монахи, схимницы, митрополиты — самые отрицательные из отрицательных. Но всмотритесь в них внимательнее:
«Спас». Из-за ряда лампад смотрят два взыскующих, безжалостных глаза, от которых никуда не уйдешь. Ни милосердия, ни участия, ни человеческой искорки. Какой же это Спас? Художник разоблачает и развенчивает его жестокую, античеловеческую сущность.
«Иеромонах». Такой же жестокий, строгий, пронзительный взгляд, властная и напряженная, вполоборота, фигура в черном одеянии, цепкие руки судорожно сжали монашеские четки. «Такой на костер пойдет!» — тихо проговорил кто-то из притихших зрителей. «Что вы! Такой? Нет! — решительно ответил другой. — Он пошлет на костер!» — «Пошлет!» — подтвердил третий.
А рядом — «Митрополит». Яркое, пурпурное, праздничное облачение. Горят камни самоцветов на панагии, на кресте. Но какая же мелкая, ничтожная личность держит на своих хилых плечах всю эту роскошь, какие пустые, бесцветные глаза смотрят на вас рядом с великолепием сверкающих каменьев.
«Отрицательные образы» подлинного искусства, наполненные авторской мыслью, презрением и ненавистью, — «лица мистицизма и глупости, карьеризма и довольства», как сказано в отзыве одного из зрителей, — говорят куда ярче об истинном лице религии, чем самая «положительная», но пустая и бесстрастная агитка. Минус превращается в плюс. «Мы из Руси настоящей благодарим за «Русь уходящую»», — кратко, но выразительно написали в книге отзывов ученики советской школы.
Значит, важен не факт изображения зла, а отношение к нему художника. Мало — видеть зло. Ты должен ненавидеть его и активно стремиться к его разоблачению, тогда изображенное зло начинает бить по самому злу.
Все это в не меньшей степени относится и к литературе.
Об этих серьезнейших, принципиальных вопросах спорят писатели, думают и читатели. И вот перед нами одно из читательских писем. Пишет военнослужащий, младший сержант Гришин:
«Культ личности выхолостил литературу, и современность показывалась розовой на голубом. Мало внимания уделялось рядовому члену общества, больше — героям, вообще людям выдающимся. Острые вопросы не обсуждались, и обсуждать их боялись, и человек, сталкиваясь с жизнью, вынужден был самостоятельно искать ответа на обрушившиеся на него вопросы. Часто это были беззубые повести, они не учили бороться со злом в обществе и с разной душевной гнилью в себе. И очень хорошо, что теперь начинает появляться другое. Нужно показывать и «кулисы жизни», читатель пошел такой, что разберется — что к чему. Учить — ведь не значит давать рецепты, это значит — помочь человеку самому сделать правильный вывод».
«Возьмешь иной роман современности, — пишет другой, — там и патриотизм, и чуткость, и счастливый конец, и очищение, и отпущение грехов. Оно и видно, что мы идем в коммунизм семимильными шагами и нам некогда срывать сорняки под ногами. Авось засохнут».
Об этой концепции «авось засохнут», лежавшей когда-то в основе пресловутой «теории бесконфликтности», может быть, и не следовало бы вспоминать, если бы она не проявляла признаков жизни и не давала о себе знать, хотя и не всегда достаточно прямо и ясно. Так, Леонид Соболев в статье «О нашем герое»[2], ратуя за неоспоримый и никем не оспариваемый тезис о первостепеннейшей важности положительного героя, за который ему якобы приходится много терпеть, не только умалчивает об обратной стороне дела и необходимости одновременной борьбы с недостатками, но и выставляет в качестве примера и мерила следующее положение:
«Всякое видели мы на войне — и трусов, и негодяев, и бездарных командиров, кричавших из блиндажа: «Вперед! Вперед!», видели и то, как получают чужие ордена, но ведь не об этом писали, а о том величии духа советского воина, который навсегда будет примером верности Отчизне и революции».
Утверждение неправильное, хотя бы потому, что в самый тяжелый период войны на страницах «Правды», центрального органа партии, была полностью напечатана пьеса А. Корнейчука «Фронт», как раз вскрывающая и разоблачающая негодных командиров, пьеса, которая в значительной степени помогла оздоровлению дел на фронте и, следовательно, делу победы, и, следовательно, фактическому возвеличению нашей Родины.
Я представляю: если бы Константин Симонов в драме «Четвертый» свел бы тени наших погибших воинов с журналистом, который видел этих бездарных командиров, трусов и негодяев, посылавших бойцов в атаку, на смерть, а потом присваивавших их ордена, и молчал об этом, — сколько бы горьких и гневных слов они сказали ему!
А вот уже новые герои говорят их, эти горькие, но идущие от самого сердца слова, вспоминая в романе «Солдатами не рождаются» первые, трудные месяцы войны:
«Если сказать совсем по правде, ненавижу не только немцев, но и самого себя. Всех нас ненавижу за то, что у нас так было. Люблю всех нас, но и ненавижу, потому что мучаюсь тем, как это было… Да что же это такое?.. Как мы это позволили?.. Как мы допустили, чтобы это было?.. Боже ты мой, как это страшно и стыдно!»
И перед нами встает сложный во всей своей исторической реальности клубок человеческих, гражданских и, при всей их боли и горечи, высоких чувств, волновавших тогда всех подлинных патриотов попавшей в беду Родины, — «чувство вины и стыда, и боли, и бешенства за все, что у нас не получается, и радости за все, что у нас выходит».
Вот оно в чем, в той поистине шекспировской трагичности, которую нам пришлось тогда пережить, вынести и преодолеть, заключалось подлинное величие духа советского человека. А укрывательство трусов и негодяев — это не воспевание, а издевательство над ним. И тогда невольно вспоминаются очень интересные слова Ромен Роллана:
«Как много поэтов думают, что они оказали услугу Родине, воспевая героизм, самоотвержение, жертву! Но если они верили в них лишь устами, а не сердцем, если они видели в них лишь весело звучащие слова, а не суровую и трудную действительность, если они искали в них свой личный успех, а не благо других, — они унизили героизм, самоотверженность и жертву, а не послужили им».
Как можно воспевать величие народа и не бороться против того, что позорит и подрывает это величие? Как можно утверждать добро, оставляя в неприкосновенности зло? Можно ли? Можно ли только восхищаться, уподобившись страннице из «Грозы» Островского: «Бла-алепие, милая моя, бла-алепие!» Можем ли мы проходить мимо отрицательных сторон жизни, мимо тяжелых судеб и трудных характеров? Можем ли мы отмахнуться от этих явлений и сделать вид, что они не существуют? Ведь от этого они не перестанут существовать. Больше того, болезнь уйдет вглубь и тлетворное начало начнет действовать и на других, неустойчивых, восприимчивых к болезни. Нельзя бить врага, не видя врага и, тем более, пряча от него голову за камень, чтобы не видеть.
Нет, советский писатель не может, не имеет морального права на подобный подход к жизни. Он обязан видеть ее недостатки, пусть даже самые серьезные. Не ради них самих, а ради той великой цели, путь к которой они преграждают. Чтобы достичь ее, нужны люди сильные, нравственно цельные, люди большой, благородной и красивой души, и наша литература должна способствовать формированию таких людей, утверждению в жизни всего лучшего, передового, сознательного и честного. Но она должна учить и другому: ненавидеть все низкое, злобное, бесчеловечное, ненавидеть и активно бороться с ним, ибо нельзя утвердить добро, не ниспровергнув зло. Всякое другое решение фактически будет означать примирение со злом, а это честной литературе противопоказано: писатель не может не восставать против неправды, несправедливости, против фальши и лжи, не может не бороться с теми и с тем, что порождает зло.
Да, наше искусство — искусство героической эпохи, и оно не может не радоваться нашим победам и достижениям, не может не воспевать их: и знамя, водруженное на завоеванной высоте, и радостный гимн, и торжественные фанфары — это так понятно и естественно. Но фанфары, возведенные в обязательный принцип, перестают служить делу победы.
А с этим со всем связано и понимание идейности, партийности литературы и роли писателя, как помощника партии.
Знавал я одного старого служаку, очень исполнительного и дельного работника, но узко мыслящего человека, который всякую попытку со стороны собеседника самостоятельно осмыслить тот или иной вопрос жизни пресекал категорической формулой: «Это аполитично».
Поделиться книгой: