Книги крови. Запретное

Прилив не был милостивым к Эзре Гарви. Подхватив тело, он играючи помотал его туда-сюда, словно приглашенный к обеду гость, наевшийся и потерявший аппетит. Затем протащил труп вниз по реке около мили и, устав от тяжести тела, бросил. Течение передало мертвеца более спокойным водам у береговой черты, и там, на траверзе Баттерси, он зацепился за швартовый конец. Прилив ушел, а Гарви остался. Уровень воды спадал, и удерживаемое швартовым безжизненное тело обнажалось дюйм за дюймом: отлив выставлял его на обозрение утренней заре. К восьми часам трупом любовалось уже не только утро.

Джерри разбудил шум воды из ванной комнаты, смежной со спальней. Шторы в комнате были еще задернуты, и лишь узенький лучик света падал на кровать: желая от него спрятаться и зарыться головой в подушку, Джерри перекатился, но разбуженный рассудок начал крутить мысли. Впереди ждал трудный день, в течение которого необходимо решить, что именно он расскажет полиции о недавних событиях. Будут вопросы, и некоторые из них могут оказаться весьма неприятными. Чем скорее он продумает свой рассказ, тем более обоснованным и неопровержимым он будет. Джерри перекатился обратно и откинул простыню.

Когда он опустил глаза на свое тело, первой мыслью было, что проснулся он неокончательно и все еще лежит, уткнувшись лицом в подушку, а пробуждение – снится. Как снится ему и его тело – с налившимися грудями и мягким округлым животом. Это же чужое тело – ведь его собственное было противоположного пола.

Джерри попытался встряхнуться и сбросить с себя кошмар, но возвращаться из сна было некуда. Он уже вернулся. Трансформированная анатомия принадлежала ему – щель лона, бархатистость кожи, необычный вес – все было его. За несколько прошедших с полуночи часов Джерри расчленили и вживили в новый образ.

Шум воды из-за двери ванной внезапно вернул ему образ Мадонны. И образ женщины, соблазнившей его. Женщины, которая шептала, когда он, хмурясь, толчками вгонял себя в нее: «Никогда… Никогда…» Она сообщала Джерри – откуда ж ему было знать! – что это совокупление для него в роли мужчины – последнее. Они сговорились – женщина и Мадонна – сотворить с ним такое чудо. И не стало ли самой сладостной неудачей в его жизни то, что он не смог даже уберечь свой пол, и то, что сама мужественность, как и богатство и влияние, была обещана, а затем вновь вырвана из рук?

Джерри поднялся с кровати, покрутил перед собой руки, разглядывая их вновь обретенное изящество, провел ладонями по груди. Страха он не ощущал, но и радоваться было нечему. Джерри принял этот fait accompli[6], как принимает свое состояние ребенок, – не сознавая, что хорошего и что плохого оно несет ему.

Возможно, там, откуда все это пришло, оставалось еще немало чудес. И если так, он отправится в Бассейны и откроет их для себя; дойдет по спирали до жаркого истока и обсудит загадки с Мадонной. Есть чудеса на белом свете! Есть на белом свете силы, способные кардинально изменить плоть без потери капельки крови, способные бросить вызов деспотии реальности и пробить брешь в ее каменной стене!

Вода в душе все шумела. Подойдя к чуть приоткрытой двери ванной, Джерри заглянул внутрь. Душ был включен, но Кэрол сидела на краешке ванны, прижав руки к лицу. Она услышала, как подошел Джерри. Ее била дрожь. Головы она не подняла.

– Я видела… – сказала она, голос был горловым, низким, с едва сдерживаемым отвращением. – Я схожу с ума?

– Нет.

– Тогда что происходит?

– Не знаю, – просто ответил он. – Тебе это кажется таким ужасным?

– Отвратительным. Мерзким… Я даже смотреть на тебя не хочу. Слышишь? Я видеть тебя не могу!

Джерри не стал спорить. Она знать его не хочет и имеет на это право.

Выскользнув из ванной в спальню, он натянул вчерашнюю несвежую и перепачканную одежду и отправился к Бассейнам.

Джерри пришел незамеченным, а если кто-то на протяжении его пути и замечал странность в облике прохожего – несоответствие одежды телу, на котором была одежда, – то отворачивался, не желая задаваться этим вопросом в столь поздний час.

Придя на Леопольд-роуд, Джерри увидел на ступенях несколько человек. Не знал он, что говорили они о неотвратимом сносе. Джерри помедлил у входа в магазин через дорогу от Бассейнов, пока троица не убралась восвояси, и затем направился к входу в комплекс. Он боялся, что замок сменили, но на месте висел старый, и, без труда войдя внутрь, Джерри закрыл за собой дверь.

Он не захватил фонарь, но, углубившись в лабиринт, доверился инстинкту, и тот не подвел его. После нескольких минут разведки в темных коридорах Джерри споткнулся о брошенный им накануне пиджак, а сделав несколько поворотов, попал в помещение, где вчера его нашла смеющаяся девушка. Слабый свет, напоминавший дневной, шел со стороны бассейна. Кроме последних признаков того свечения, что впервые привело сюда Джерри, больше здесь не осталось ничего.

Он поспешил через комнату, надежды с каждым шагом таяли. Бассейн по-прежнему был полон до краев, но свечение почти иссякло. Джерри вгляделся в мутноватую поверхность: ничто не двигалось в глубине. Они ушли. Матери, дети. И, без сомнения, первопричина. Мадонна.

Джерри прошел в душевую. Да, она исчезла. Более того, помещение было разгромлено, словно в приступе злобы. Плитки сбиты, трубы выдраны из стен. Здесь и там – брызги и подтеки крови.

Повернувшись спиной к руинам, Джерри пошел назад к бассейну, гадая, не его ли вторжение так напугало обитателей и заставило покинуть импровизированный храм. Какой бы ни была причина, колдуньи исчезли, не оставив ему разгадок своих тайн, а он, творение их рук, должен теперь сам о себе позаботиться.

В отчаянии побрел Джерри вдоль кромки бассейна. На спокойной поверхности воды вдруг пробудился круг ряби и начал шириться в такт ударам сердца. Во все глаза смотрел он, как маленький водоворот, набирающий силу, распахивался на всю ширь бассейна. Уровень воды внезапно начал падать. Водоворот на глазах превращался в огромную воронку, пенящуюся по краям. Где-то на дне бассейна открыли кингстон, и вода уходила. Может, через нее ушла и Мадонна? Джерри бросился к дальнему концу бассейна и вгляделся в плитки. Так и есть! Уползая из своего храма к спасительному бассейну, она оставила след чуть светящейся жидкости. И если именно туда она ушла, почему бы и остальным было не последовать за ней?

Куда сливались эти воды, ему никогда не узнать. Может, в канализационные коллекторы, оттуда – в реку и наконец – к морю. К смерти от утопления, к исчезновению чуда. Или по какому-то секретному каналу вглубь Земли, к святая святых, не доступной для любопытных глаз, туда, где исступленный экстаз не был в запрете.

Вода пришла в неистовство, когда всасывание набрало силу. Водоворот бешено кружился, пенился и плевался. Джерри вгляделся в его очертания. Ну, конечно, спираль, изящная и неумолимая! Шум воды, уровень которой падал уже стремительно, превратился в оглушительный рев. Очень скоро он стихнет, и дверь в иной мир захлопнется и исчезнет.

Выбора у Джерри не осталось: он прыгнул. Циркуляция мгновенно подхватила его. У Джерри едва хватило мгновения глотнуть воздуха, прежде чем его утянуло под поверхность воды и повлекло вокруг и вокруг, глубже и глубже. Он почувствовал, как его ударило о дно бассейна, а затем, перевернув, подтянуло к эпицентру водоворота. Джерри открыл глаза. И в то же мгновение вода увлекла его к краю пропасти и – за край. Взяв человека под свою опеку, поток подхватил его и понес, яростно швыряя из стороны в сторону.

Впереди забрезжил свет. Как далеко было до него, Джерри угадать не мог, но разве это имело значение? Если он утонет до того, как достигнет источника, и закончит путешествие смертью, – что с того? Смерть теперь казалась не более бесспорной, чем призрачная мужественность, в которой он жил все эти годы. Формулировки и понятия годятся лишь для того, чтобы их меняли либо выворачивали наизнанку. Мир прекрасен, не правда ли, и, наверное, полон звезд. Джерри открыл рот и прокричал в вихрь водоворота, а свет все ширился и ширился, становясь гимном, восхваляющим парадокс.

Дети Вавилона

(пер. Романа Демидова)

И почему Ванесса никогда не могла устоять перед дорогой, не отмеченной указателем, дорогой, ведущей один Бог знает куда? Энтузиазм, с которым она доверялась своему чутью, в прошлом не раз доводил ее до беды. Чуть не ставшая последней ночь, которую она провела, блуждая в Альпах; тот случай в Марракеше, едва не кончившийся изнасилованием; похождения с учеником шпагоглотателя в дебрях Нижнего Манхэттена. Но, невзирая на все, чему должен был ее научить этот горький опыт, когда приходилось выбирать между дорогой с указателем и без, она всегда и без сомнений выбирала последнюю.

Например, сейчас. Эта дорога, змеившаяся к побережью Китноса: что вообще она могла предложить Ванессе, кроме ничем не примечательной поездки мимо зарослей кустарников, – только случайную встречу с козой по пути да вид с кручи на голубое Эгейское море. Таким же видом она могла насладиться из своей гостиницы в Мерихасе, стоило только подняться с кровати. Но другие дороги, расходившиеся от перекрестка, несли на себе отчетливое клеймо: одна шла в Лутру с ее руинами венецианского форта, другая – в Дриопис. Она не была ни в той, ни в другой деревне и слышала, что обе очаровательны, но тот факт, что дороги были так явно поименованы, серьезно подпортили для Ванессы их привлекательность. Но вот эта, последняя, хоть и могла вести – и скорее всего вела – в никуда, но это, по крайней мере, было безымянное никуда. Прекрасная рекомендация. Поэтому, из чистого упрямства, Ванесса свернула на нее.

Пейзаж по обе стороны дороги (или колеи, в которую та вскоре превратилась) был в лучшем случае непримечательным. Даже коз, которых она ожидала встретить, не было – впрочем, скудная растительность не казалась особо питательной. Остров не был райским местечком. В отличие от Санторина с его живописным вулканом или Миконоса – Кикладского Содома – с роскошными пляжами и еще более роскошными отелями, Китнос не мог похвастаться приманками для туристов. Потому, если вкратце, она здесь и оказалась: так далеко от толпы, как только можно было забраться. Эта колея, несомненно, заведет ее еще дальше.

Неожиданно слева, от холмов, донесся крик не из тех, которые игнорируют. Крик неприкрытой тревоги, он был прекрасно слышен, несмотря на ворчанье взятой напрокат машины. Ванесса остановила древнюю колымагу и заглушила мотор. Крик послышался снова, но на этот раз за ним последовали выстрел, тишина и еще один выстрел. Не думая она открыла дверцу машины и вышла на дорогу. Воздух благоухал панкрацием и тимьяном – в машине эти запахи успешно глушила бензиновая вонь. Вдохнув ароматы, Ванесса услышала третий выстрел и на этот раз увидела мужчину – она стояла слишком далеко и не узнала бы его, даже если бы там шел ее муж, – который взобрался на вершину холма, только чтобы исчезнуть во впадине. Еще три или четыре мгновения – и появились его преследователи. Прозвучал еще один выстрел, но, как она с облегчением увидела, направлен он был в воздух, а не в мужчину. Его хотели остановить, а не убить. Преследователей было так же трудно разглядеть, как и беглеца, за исключением одной – зловещей – детали: они были с головы до ног облачены в развевающиеся черные одежды.

Ванесса мялась рядом с машиной, не зная, забраться ли ей внутрь и уехать или пойти и узнать, что это за прятки такие. Звуки выстрелов не радовали, но сможет ли она отвернуться от подобной загадки? Люди в черном скрылись следом за своей добычей, а Ванесса, не сводя глаз с оставленного ими места, направилась к нему, стараясь по возможности не привлекать внимания.

Расстояния в такой непримечательной местности были обманчивы: один песчаный холм ничем не отличался от другого. Она пробиралась через заросли бешеного огурца не меньше десяти минут, прежде чем уверилась, что пропустила место, откуда скрылись преследуемый и преследователи, – и к тому времени уже потерялась в море поросших травой холмов. Крики давно стихли; выстрелы тоже. Ей остались только вопли чаек да скрежещущая беседа цикад под ногами.

– Черт, – сказала она. – Почему я всегда так делаю?

Она выбрала самый высокий из окруживших ее холмов и взошла, оступаясь на песчаной почве, по его склону, чтобы понять, видно ли с высокой точки оставленную дорогу или хотя бы море. Если получится найти утесы, она сможет сориентироваться и направиться примерно в ту сторону, где бросила машину, зная, что рано или поздно обязательно выйдет к дороге. Но холм оказался слишком мал: с вершины ясно виделся лишь масштаб ее одиночества. Со всех сторон – одни и те же неразличимые холмы, подставляющие спины дневному солнцу. В отчаянии она облизала палец и подставила его ветру, рассудив, что бриз, скорее всего, будет дуть с моря и она сможет воспользоваться этой скудной информацией, чтобы составить в голове карту местности. Бриз был едва ощутим, но других ориентиров не оставалось, и Ванесса пошла туда, где надеялась отыскать дорогу.

Спустя пять минут, запыхавшись от ходьбы вверх и вниз по холмам, она взобралась на очередной склон и обнаружила, что смотрит не на свою машину, а на скопление беленых зданий – c приземистой башней посередине и окруженное, словно гарнизон, высокой стеной, – которого не замечала с предыдущих наблюдательных позиций. Ей немедленно пришло в голову, что беглец и три его чрезмерно назойливых поклонника пришли именно отсюда и что благоразумнее всего не подходить к этому месту. Но если никто не укажет ей дорогу, не будет ли она вечно бродить в этих бесплодных землях, так и не найдя обратного пути к машине? К тому же здания выглядели ободряюще просто. Над яркими стенами виднелся даже намек на листву, наводивший на мысль, что внутри есть тихий садик, где она сможет хотя бы посидеть в тенечке. Ванесса свернула и направилась к входу.

Подойдя к стальным воротам, она окончательно вымоталась. Только увидев место, где можно было отдохнуть, она смогла признаться себе, что раздавлена усталостью: прогулка по холмам превратила ее бедра и голени в трясущиеся недоразумения.

Одна из больших створок оказалась открыта, и Ванесса зашла внутрь. Вымощенный камнями двор за воротами испещряли пятна голубиного помета: виновники сидели на ветвях мирта и принялись ворковать при ее появлении. Со двора в лабиринт домов уходило несколько крытых проходов. Приключение не уняло ее странных привычек, и она прошла тем, который выглядел наименее многообещающим; он вывел ее из-под солнца в пропахший благовониями коридор, уставленный простыми лавками, а оттуда – в еще один огороженный дворик. Здесь солнечный свет озарял одну из стен, в нише которой стояла статуя Девы Марии – ее знаменитый сын, подняв пальцы в благословляющем жесте, сидел у нее на руке. И теперь, при виде статуи, все детали головоломки встали на место: уединенное расположение, тишина, простота дворов и переходов – это было, несомненно, религиозное учреждение.

Ванесса была неверующей с подростковых лет, и за прошедшую с тех пор четверть века редко переступала порог церкви. Теперь, в сорок один год, возвращаться к вере было поздно, так что она чувствовала себя здесь вдвойне чужой. Впрочем, она же не убежища тут ищет? Только указаний. Попросит их и немедленно уйдет.

Идя по залитому солнцем камню, Ванесса ощутила то странное чувство неловкости, которое ассоциировала со слежкой. Эту чувствительность жизнь с Рональдом развила до того, что та сделалась шестым чувством. Из-за абсурдной ревности, которая всего три месяца назад разрушила их брак, он выдумывал такие шпионские стратегии, каким позавидовали бы службы Уайтхолла или Вашингтона. Теперь Ванесса чувствовала, что за ней следит не одна, а несколько пар глаз. Хотя она, прищурившись, осмотрела узкие окна, выходившие во двор, и, кажется, заметила в одном из них движение, никто не попытался окликнуть ее. Может быть, это орден молчальников, соблюдающих обет так ревностно, что ей придется общаться с ними на языке жестов? Что ж, так тому и быть.

Где-то за спиной послышался топот бегущих ног, несколько пар приближались к ней. А из прохода донесся лязг закрывшихся ворот. Сердце вдруг почему-то замерло на секунду, а кровь заволновалась. Перепуганная, она прилила к лицу Ванессы. Ослабевшие ноги снова задрожали.

Она обернулась к тем, кому принадлежали эти поспешные шаги, и заметила, что голова каменной Девы пошевелилась. Ее голубые глаза следили за ней через весь двор и теперь наблюдали за тем, как она идет обратно. Ванесса замерла; лучше не убегать, подумала она, когда за спиной у тебя Богородица. Бегство все равно было бы бесполезным, потому что из монастырских теней уже вышла троица монахинь; их рясы развевались на ветру. Лишь бороды да блестящие автоматы в руках разрушали иллюзию того, что это Христовы невесты. Она расхохоталась бы при виде этого несоответствия, если бы они не целились ей прямо в сердце.

Никто не сказал ни слова, не стал ничего объяснять, но, с другой стороны, в месте, где обитали переодетые в монашек вооруженные мужчины, проблески старого доброго здравого смысла явно встречались так же редко, как пернатые лягушки.

Троица сестер во Христе вывела ее из дворика, бесцеремонно обыскав с ног до головы, как будто она только что взорвала Ватикан. Ванесса приняла это посягательство на свои права, возмущаясь только для приличия. Они ни на мгновение не выпускали ее из прицела, а в таких обстоятельствах лучше всего быть послушной. Завершив обыск, один сказал Ванессе одеться, ее отвели в маленькую комнатку, где и заперли. Чуть позже ей принесли бутылку неплохой рецины и, завершая череду несообразностей, лучшую пиццу по-чикагски, какую ей случалось попробовать за пределами Чикаго. Алиса, заблудившаяся в Стране Чудес, и то не нашла бы ее настолько чудесной.

Возможно, произошла ошибка, – признал мужчина с вощеными усиками после нескольких часов допроса. Ванесса с облегчением обнаружила, что у него не было никакого желания прикидываться аббатисой, несмотря на форму местного гарнизона. Его кабинет – если это был кабинет – отличался спартанской обстановкой; единственным примечательным экспонатом был человеческий череп без нижней челюсти, стоявший на письменном столе и бездумно глядевший на нее. Сам мужчина был одет элегантно: безукоризненно повязанный галстук-бабочка, стрелки на брюках отутюжены так, что можно порезаться. Ванессе казалось, что под его выверенным английским произношением чувствовался намек на акцент. Французский? Немецкий? Лишь когда он достал из ящика стола шоколадку, она решила, что он швейцарец. Звали его, как он утверждал, мистер Кляйн.

– Ошибка? – сказала Ванесса. – Верно, черт возьми, это ошибка!

– Мы нашли вашу машину. И связались с гостиницей. Пока что ваша история подтверждается.

– Я не вру, – сказала она. С вежливостью по отношению к мистеру Кляйну было покончено давно, как бы он ни старался подкупить ее сладостями. Ванесса предполагала, что уже поздний вечер, хотя, поскольку она не носила часов, а в убогой комнатке, затерявшейся в кишках одного из зданий, не было ни одного окна, убедиться в этом было сложно. Время тянулось, и только мистер Кляйн и его худосочный напарник удерживали ее измученное внимание.

– Ну, я рада, что вы удовлетворены, – сказала она. – Теперь вы позволите мне вернуться в гостиницу? Я устала.

Кляйн покачал головой:

– Нет. Боюсь, это невозможно.

Ванесса вскочила и этим резким движением опрокинула стул. Через секунду после того, как раздался грохот, дверь распахнулась и появился один из бородатых монашек с пистолетом наготове.

– Всё в порядке, Станислав, – промурлыкал мистер Кляйн. – Миссис Джейп не перерезала мне горло.

Сестра Станислав вышел и закрыл за собой дверь.

– Почему? – сказала Ванесса, гнев которой рассеялся при виде охранника.

– Почему что? – спросил мистер Кляйн.

– Монахини.

Кляйн тяжело вздохнул и коснулся принесенного часом раньше кофейника, чтобы понять, не остыл ли он. Налил себе полчашки и только потом ответил:

– По моему личному мнению, здесь многое излишне, миссис Джейп, и я персонально обещаю вам, что сделаю все, чтобы вас освободили так быстро, как это вообще возможно. А пока что я прошу вас быть снисходительной. Считайте это игрой. – Его лицо приобрело кисловатое выражение. – Они любят игры.

– Кто любит?

Кляйн нахмурился:

– Не обращайте внимания. Чем меньше вы знаете, тем меньше нам придется принуждать вас забыть.

Ванесса пристально посмотрела на череп:

– Я ничего не понимаю.

– И не должны, – ответил мистер Кляйн. Сделал паузу, чтобы отпить несвежего кофе. – Вы совершили прискорбную ошибку, придя сюда, миссис Джейп. Разумеется, и мы допустили ошибку, впустив вас. Обычно охрана у нас в лучшем состоянии, чем то, в котором вы ее обнаружили. Но вы застали нас врасплох… мы и глазом моргнуть не успели, как…

– Послушайте, – сказала Ванесса. – Я не знаю, что тут происходит. И не хочу знать. Я хочу только, чтобы мне позволили вернуться в гостиницу и мирно провести остаток отпуска.

Судя по лицу Кляйна, ее слова допросчика не убедили.

– Разве я прошу слишком многого? – спросила она. – Я ничего не сделала, я ничего не увидела. В чем проблема?

Мистер Кляйн встал.

– Проблема, – тихо повторил он. – Это хороший вопрос.

Ответить он, однако, даже не попытался. Только крикнул:

– Станислав?

Дверь открылась, монашка стоял на пороге.

– Отведи миссис Джейп обратно в ее комнату, хорошо?

– Я буду жаловаться в посольство! – вспыхнула негодованием Ванесса. – У меня есть права!

– Пожалуйста, – сказал мистер Кляйн, изображая мученика. – Крики никому из нас не помогут.

Монашка взял Ванессу за руку. Она чувствовала близость его пистолета.

– Вы готовы идти? – спросил он вежливо.

– А у меня есть какой-то выбор? – ответила она.

– Нет.

Ключ к хорошему фарсу, как рассказывал ей однажды брат мужа, бывший актер, заключается в том, чтобы играть его максимально серьезно. Никаких хитрых подмигиваний галерке, говорящих о намерениях фарсера; никаких действий, нелепых настолько, что они разрушили бы реальность пьесы. Судя по этим строгим стандартам, ее окружала труппа мастеров: все они были готовы – невзирая на рясы, апостольники и шпионящих Богородиц – играть так, словно эта абсурднейшая ситуация была совершенно обычным делом. Как Ванесса ни пыталась, она не могла их подловить: ни расколоть их каменные лица, ни заставить смутиться хоть на секунду. Ей явно недоставало мастерства, которого требовала такого рода комедия. Чем быстрее они осознают свою ошибку и вышвырнут ее из труппы, тем радостнее ей будет.

Она хорошо выспалась, в чем ей помогла бутылка виски, которую кто-то заботливый оставил в ее комнатке перед тем, как она туда вернулась. Ванесса редко выпивала так много за такое короткое время, и, когда – где-то на рассвете – ее разбудил легкий стук в дверь, голова казалась распухшей, а язык напоминал замшевую перчатку. Ей потребовалась секунда, чтобы сориентироваться, и за это время дробный стук повторился, а маленькое окошечко в двери открыли с другой стороны. К нему прижалось взволнованное лицо: лицо старика с грибницей бороды и дикими глазами.

– Миссис Джейп, – прошептал он. – Миссис Джейп. Мы можем поговорить?

Она подошла к двери и выглянула в окошечко. Дыхание старика на две трети состояло из старого узо и лишь на одну – из свежего воздуха. Из-за него Ванесса не стала подходить слишком близко, вопреки жестам старика.

– Кто вы? – спросила она, не только из чистого любопытства, но и потому, что его лицо, обгоревшее и морщинистое, кого-то ей напоминало.

Старик, робко моргая, посмотрел на нее:

– Ваш поклонник.

– Я вас знаю?

Он покачал головой:

– Вы слишком молоды. Но я знаю вас. Я видел, как вы сюда пришли. Я хотел вас предупредить, но у меня не было времени.

– Вы тоже местный пленник?

– Можно и так сказать. Скажите мне… вы видели Флойда?

– Кого?

– Он сбежал. Позавчера.

– О! – сказала Ванесса, нанизывая эти разрозненные бусины на одну нить. – Это за Флойдом они гнались?

– Да. Видите ли, он ускользнул. Они бросились за ним – остолопы – и не закрыли ворота. Охрана теперь безобразная, – он явно был неподдельно возмущен ситуацией, – хоть я и рад, что вы здесь.