Книги крови. Запретное

Споткнувшись во внезапной темноте, Джерри сделал еще один рывок к свободе. За спиной он услышал проклятия Гарви, услышал, как столкнулись Чандаман с Фрайером, нагнувшиеся в поисках упавшего фонаря. Заковылял вдоль стены к концу коридора. Разумеется, путь назад к входной двери, где оставались его мучители, отрезан. Единственной надеждой было блуждание по лабиринту переходов и коридоров, лежавшему впереди.

Джерри добрался до угла, повернул направо, смутно припоминая, что так уходил в сторону от главного коридора к вспомогательным переходам. Избиение, которое ему учинили, хоть и прерванное до того, как его вывели из строя, давало о себе знать сбившимся дыханием и ушибами. Каждый шаг отдавался сильной болью внизу живота и спине. Поскользнувшись на влажных плитках, он чуть не закричал от боли.

За его спиной опять заорал Гарви. Фонарь нашелся: луч заметался по лабиринту в поисках Джерри. Он прибавил шагу, радуясь слабому свету, но не его источнику. Сейчас они кинутся следом. Если, как говорила Кэрол, в плане переходов заложена простая спираль, коридоры представляли собой бесконечную замкнутую кольцевую систему, не имеющую выхода, – он заблудится. Но Джерри был упорным. Взяв за направление возрастающее тепло, он пошел, лелея надежду наткнуться на пожарный выход, который выведет его из западни.

– Он пошел туда, – сказал Фрайер. – Больше некуда.

Гарви кивнул. Наверняка Колохоун двинулся именно тем путем. От света к лабиринту.

– Ну что – за ним? – спросил Чандаман. У него чуть слюнки не текли закончить экзекуцию. – Далеко он уйти не мог.

– Нет, – ответил Гарви. Ничто, даже обещание рыцарского звания, не заставит его идти в лабиринт.

Фрайер уже удалился вглубь коридора на несколько ярдов, светя фонарем по бликующим плиткам на стенах.

– Тепло! – заметил он.

Гарви отлично знал цену этому теплу. Такая жара не была естественной, во всяком случае, не для Англии. Здесь пояс умеренного климата, потому-то он и не уезжал отсюда никогда. Душный зной других континентов порождал нелепости, которых он не переносил.

– Что делать будем? – спросил Чандаман. – Ждать, пока сам выползет?

Гарви обдумал это предложение. Вонь из коридора начала беспокоить его, в животе бурлило, по коже бегали мурашки. Инстинктивно он приложил руку к паху. Страх иссушил мужество.

– Нет, – неожиданно сказал он.

– Нет?

– Ждать не будем.

– Ну не станет же он там сидеть веки вечные.

– Я сказал, нет! – Гарви не ожидал, насколько глубоко расстроит его жара. Страшно раздраженный тем, что Колохоуну удалось улизнуть, Эзра знал: останься он здесь чуть дольше, рискует потерять самообладание.

– Вы двое можете дождаться в его квартире, – приказал он Чандаману. – Рано или поздно он туда заявится.

– Вот зараза, – пробурчал Фрайер, возвращаясь из коридора. – Обожаю догонялки.

Похоже, за ним не гонятся: вот уже несколько минут, как Джерри не слышал голосов позади. Сердце стало биться ровнее. Сейчас, когда адреналин уже не придавал ускорения ногам и не отвлекал от боли в мышцах, Колохоун перешел на неторопливый шаг. А тело протестовало даже против такой ходьбы.

Когда каждое движение стало даваться с невыносимой мукой, Джерри, скользя спиной по стене, тяжело опустился на пол и вытянул ноги поперек коридора. Вымокшая под дождем одежда прилипла к телу и горлу, одновременно охлаждала и душила его. Он потянул узел галстука, затем расстегнул жилет и рубашку. Воздух в лабиринте дышал теплом на влажную кожу – эти прикосновения были приятны.

Джерри закрыл глаза и попробовал абстрагироваться от боли. Что он ощущал, кроме проделок нервных окончаний? Есть же какие-то приемы отделить рассудок от тела и таким образом от боли. Но лишь только веки его сомкнулись, он услышал где-то поблизости приглушенные звуки. Шаги, тихие голоса. Они принадлежали не Гарви и его спутникам – голоса были женскими. Джерри поднял налитую свинцом голову и приоткрыл глаза. То ли за несколько мгновений медитации он привык к темноте, то ли в коридор прокрался свет. Скорее всего, последнее.

Джерри поднялся на ноги. Пиджак – ненужное бремя, и он сбросил его там, где сидел. Затем начал двигаться по направлению к свету. За последние несколько минут сделалось значительно жарче, и начались слабые галлюцинации. Стены, казалось, утратили вертикальность, а воздух сменил прозрачность на мерцающее сияние.

Он свернул за угол. Стало ярче. Еще один поворот – и Джерри очутился в небольшом отделанном кафелем помещении, где от жара перехватило дыхание. Он разевал рот, как выброшенная на берег рыба, и смотрел на дверь противоположной стены – а воздух уплотнялся с каждым ударом сердца. Желтоватый свет был по-прежнему ярок, но Джерри никак не мог собраться с силами сделать хотя бы шаг: зной доконал его. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, он протянул к стене руку, ища опору, но ладонь скользнула по влажным плиткам, и, повалившись на бок, Джерри не удержался от крика.

Охая от боли, он подтянул ноги к животу и остался лежать там, где упал. Если Гарви услышал его крик и послал своих помощников в погоню – будь что будет. Плевать.

Шорох от движения в комнате донесся до него. Оторвав голову на дюйм от пола, Джерри чуть приоткрыл глаза. В дверном проеме появилась обнаженная девушка, а может, ее нарисовало головокружение. Ее кожа блестела, точно намасленная, там и здесь на груди и бедрах виднелись подтеки, похожие на запекшуюся кровь. Скорее всего, не ее кровь: на блестевшем теле ран видно не было.

Девушка начала смеяться над ним – от такого веселого беззаботного смеха Джерри почувствовал себя дураком. Однако его мелодичность очаровала Колохоуна, и он сделал над собой усилие, решив получше разглядеть незнакомку. Продолжая смеяться, та направилась через комнату к нему, и тогда он увидел, что за ней шли другие. Вот, значит, о ком говорил Гарви, вот она, ловушка, в устройстве которой обвиняли Джерри.

– Кто вы? – пробормотал он, как только женщины подошли ближе. Смех оборвался, когда первая опустила глаза на его скрученное болью тело.

Джерри попробовал сесть прямо, но руки свело болью, и он вновь скользнул на плитки. Девушка не ответила на вопрос и не сделала попытки помочь ему подняться. Она просто смотрела на него, как пешеход смотрит на пьяного в канаве, и лицо ее было непроницаемым. Джерри же, глядя на нее, чувствовал, что ему все труднее удерживаться в сознании. Жара, боль и это внезапное явление красоты казались почти непереносимыми. Замершие поодаль спутницы расплывались в темноте, все помещение сворачивалось, будто картонная коробка фокусника, в то время как стоявшее над ним совершенное существо полностью завладело его вниманием. И теперь, по ее безмолвному настоянию, зрение его рассудка словно было выхвачено из головы, и он весь устремился к ее коже, ее телу, к каждой поре, ставшей ямой, каждому волоску, обратившемуся в столб. Джерри принадлежал ей всецело. Она утопила его в своих глазах, оцарапав ресницами, она прокатила его вдоль округлости живота и вниз, по шелковистой ложбинке спины. Она укрыла его меж ягодиц и пустила в жаркое лоно и затем выпустила наружу, лишь стоило ему подумать, что он вот-вот сгорит заживо. Неистовая скорость оживила его. Он сознавал, что где-то там, внизу, осталось его содрогающееся от ужаса тело, но беспечное воображение, послушное желанию незнакомки, летало, кружа как птица, до тех пор, пока Колохоуна, измученного и ошеломленного, не швырнули назад, в чашу черепа. Прежде чем Джерри смог прикоснуться к хрупкому инструменту причины и сути только что испытанного чуда, его веки, затрепетав, опустились, и он потерял сознание.

Телу не требуется рассудок. У него своих дел хватает: наполнять и опустошать легкие, качать кровь и получать пищу – и всем этим процессам не нужна власть мысли. Лишь когда какой-то процесс спотыкается либо медлит, рассудок получает информацию о сложности телесного механизма. Обморок длился всего несколько минут, но, придя в себя, Джерри осознал (что порой бывало с ним и прежде), что его тело – ловушка. Хрупкость тела – ловушка, его форма, его размеры и даже его пол – все сплошная ловушка. И выхода из нее нет. Словно в кандалах, он был прикован к ней, или в ней, в этой развалине.

Такие мысли приходили и уходили. А в паузах между ними возникали скоротечные грезы, в которые Джерри с беззаботной легкостью проваливался, и еще более редкие мгновения, когда он пытался рассмотреть мир вокруг себя.

Женщины подняли его. Голова Джерри была опущена вниз, волосы касались пола. Я – трофей, успел подумать он в момент просветления, затем вновь – темнота. Когда он выкарабкался из забытья, его несли вдоль края большого бассейна. Ноздри переполняли противоречивые запахи – восхитительные и зловонные одновременно. Краешком затуманенного глаза он видел воду – такую яркую, что она, казалось, вспыхивала, когда лизала бортики бассейна, – и кое-что еще: тени, скользящие в ее сиянии.

А, они собираются меня утопить, подумалось Джерри. А затем: я уже тону. Он вообразил, как вода наполняет рот, представил себе, как тени, что он видел в воде, набиваются ему в глотку и проскальзывают в желудок. Тело, пытаясь отрыгнуть их обратно, содрогнулось в конвульсиях.

На лицо ему легла ладонь. Она была блаженно прохладной. «Тс-с-с», – прошептал кто-то, и бред угас. Джерри чувствовал себя так, будто его уговорили вернуться из иллюзорных страхов к сознанию.

Ладонь с лица убрали. Джерри огляделся вокруг: мрачноватое для спасения помещение, но его взгляд не проник далеко. На другой стороне комнаты, напоминавшей общественную душевую, несколько торчащих высоко из стены труб выплевывали упругие дуги водяных струй на плитки пола, откуда по желобам вода сбегала в шпигаты. Воздух был напитан мелкой водяной пылью и брызгами. Джерри сел. За каскадной вуалью влаги различалось какое-то движение – фигуры слишком крупной, чтобы принадлежать человеку. Джерри всмотрелся сквозь пелену брызг: животное? Остро ощущался резкий запах – как в зверинце.

Стараясь двигаться с максимальной осторожностью, дабы не привлечь внимания зверя, Джерри попытался подняться. Однако ноги не были адекватны намерениям. Все, что ему удалось, – лишь немного проползти на четвереньках через комнату и вновь уставиться вперед: один зверь глядел на другого сквозь водяную завесу.

Джерри почувствовал, что его учуяли, что темное раскинувшееся на полу существо смотрит на него. Под его взглядом Колохоун ощутил, как тело покрылось мурашками, но глаз отвести не смог. А затем, когда, желая рассмотреть получше, он прищурился, вспышки свечения засверкали изнутри тела существа и побежали – трепещущие волны желтоватого света – снизу вверх и поперек огромной туши, словно демонстрируя себя человеку.

Это была она. Он знал наверняка, что существо было женского рода, хотя никаких известных ему признаков пола Джерри не разглядел. Когда рябь люминесценции побежала по телу животного, с каждой пульсацией оно стало являть себя в новой и необыкновенной конфигурации. Наблюдая за ней, Джерри думал о чем-то тягучем и жарко расплавленном – о стекле, например, или камне: ее плоть выдавливалась и округлялась в искусные формы и возвращалась в горнило, чтобы истечь в новом обличье. Ни головы, ни конечностей как таковых у существа не обнаруживалось, но на туловище виднелись гроздья ярких пузырьков (должно быть, глаз), и то здесь, то там с поверхности тела выбрасывались вверх радужные ленты – неторопливо и неярко вспыхивавшие, – которые, казалось, мгновенно воспламеняли сам воздух.

Внезапно существо издало серию негромких шумов, похожих на вздохи. Джерри подумал: может, они адресованы ему, а если так, – как должен он отвечать? Услышав за спиной шаги, он оглянулся в надежде получить указания от одной из женщин.

– Не бойся, – проговорила она.

– Я не боюсь, – ответил Джерри. Он и в самом деле не боялся. Чудище перед ним возбуждало и держало в напряжении, но не в страхе.

– А кто она? – спросил он.

Женщина подошла совсем близко. Ее кожа, облитая мерцающим игривым светом от существа, была золотистой. Вопреки обстоятельствам – или благодаря им – Джерри почувствовал прилив желания.

– Это Мадонна. Непорочная Мать.

– Мать? – проговорил Джерри, поворачивая голову, чтобы еще раз взглянуть на Мадонну. Волны сияния в ее теле прекратились. Теперь свет пульсировал лишь в одной части тела, и в этом месте, в ритм с пульсом, плоть Мадонны набухала и разделялась. За спиной Джерри снова услышал шаги, и к шуму воды добавились шепот, мелодичный смех и аплодисменты.

Мадонна рожала. Набухшая плоть раскрывалась, жидкий свет хлынул потоком, запах дыма и крови наполнил душевую. Девушка вскрикнула, словно сочувствуя Мадонне. Аплодисменты зазвучали громче, и внезапно плоть – в том месте, где она разделилась, – сократилась и выдавила на кафель пола дитя: нечто среднее между кальмаром и ягненком без шкуры. Струи воды из труб тут же привели его в сознание, и ребенок откинул назад голову, чтобы осмотреться: единственный огромный глаз был полон мысли. Несколько минут новорожденный выгибался на плитках, пока стоявшая рядом с Джерри девушка не вошла под завесу воды и не взяла его на руки. Беззубый рот младенца тут же отыскал ее грудь.

– Это не человек… – пробормотал Джерри. Он не был готов увидеть ребенка такого необычного и в то же время определенно разумного. – И что – все… дети у нее такие?

Кормилица опустила глаза на живой комочек в своих руках.

– Ни один не похож на предыдущего, – ответила она. – Мы вскармливаем их. Некоторые умирают. А кто выживает – живут своей собственной жизнью.

– Бог ты мой, да где же они живут-то?

– В воде. В море. В снах и грезах.

Воркующим голосом она заговорила с ребенком. Рифленая конечность новорожденного, в которой бежал свет, как в теле матери, покачивалась в воздухе от удовольствия.

– А отец?

– Ей не нужен муж, – последовал ответ. – Если ей захочется – она сможет иметь детей и от дождевых струй.

Джерри оглянулся на Мадонну. Ее сияние почти полностью угасло. Громадное тело выбросило завиток шафранного света, который, коснувшись водяной завесы, отбросил пляшущие узоры на стену. Затем она замерла. Когда Джерри повернулся к кормилице с ребенком, их уже не было. Исчезли и остальные женщины. Кроме одной – той, что он увидел первой. Она сидела у противоположной стены душевой, на ее лице играла улыбка, а ноги были широко расставлены. Он взглянул на ее лоно, затем – вновь на ее лицо.

– Чего ты боишься? – спросила она его.

– Да не боюсь я.

– Почему же тогда не идешь ко мне?

Он поднялся, пересек комнату и подошел к девушке. За его спиной все так же плескалась вода и сбегала по плиткам, а из-за водяной вуали слышалось утробное бормотание Мадонны. Ее присутствие не пугало Джерри. Он и ему подобные были ниже интереса такого создания. Если она способна его видеть, наверняка посчитала странным и нелепым. Господи! Да он самому себе казался нелепым. Ему уже нечего было терять – ни надежды, ни достоинства не осталось.

Завтра весь этот мир покажется сном: вода, дети, красавица, которая сейчас даже поднялась с пола, чтобы обнять его. Завтра он решит, что на день умер и посетил душевую ангелов. А сейчас приложит все силы, чтобы воспользоваться моментом.

Они – Джерри и улыбающаяся девушка – занялись любовью, а когда закончили, он попытался припомнить детали совокупления – и не смог понять, делал ли вообще хоть что-нибудь. Память выхватывала лишь зыбкие мгновения – не о поцелуях, не о самом сексе, а о тонкой струйке молока из груди красавицы и о том, как она бормотала в тот момент, когда их тела сплелись воедино: «Никогда… никогда…» Когда все закончилось, она оставалась спокойна и безразлична. И не было больше ни слов, ни улыбок. Она просто оставила его одного в измороси влажной душевой. Джерри застегнул грязные брюки и ушел, предоставив Мадонне ее плодородие.

Короткий коридор вел из душевой к большому бассейну. Бассейн, как и в его смутных воспоминаниях, когда его несли здесь пред светлые очи Мадонны, был полон до краев. Многочисленные детишки Мадонны резвились в искрящейся светом воде. Женщины ушли, но дверь в коридор, ведущий наружу, была открыта. Не успел Джерри пройти через нее и сделать несколько шагов, как она захлопнулась у него за спиной.

Только теперь – увы, слишком поздно – Эзра Гарви понял, что возвращение в Бассейны (даже ради акта устрашения, который по традиции доставил ему удовольствие) было ошибкой. Оно приоткрыло давнишнюю рану, которую, как он надеялся, ему почти удалось залечить. А также отчасти вернуло к жизни воспоминания о его втором визите туда: о женщинах и о том, что они продемонстрировали ему. Воспоминания, которые он силился прояснить, прежде чем постигнуть их истинную суть. Женщины каким-то образом одурманили его, не так ли? А затем, когда он ослабел и потерял самоконтроль, употребили его для своих увеселений. Они кормили его грудью как младенца, они забавлялись им как игрушкой. Всплывающие воспоминания об этом буквально ошеломляли его, но были и другие, слишком глубокие, чтобы охарактеризовать их в полной мере, – они шокировали, ввергали в ужас: воспоминания о какой-то потаенной комнате, о воде, падающей завесой, о темноте, вселявшей страх, о мерцании, которое вселяло страх еще больший.

Пришло время, решил он, растоптать эти бредни и разом покончить со всеми трудностями. Гарви был из тех, кто никогда не забывал любезностей – как оказанных им самим, так и принятых. Незадолго до одиннадцати у него состоялись два телефонных разговора – как раз на предмет возвращения кое-каких должков. Что бы там ни поселилось на Леопольд-роуд, житья ему он не даст. Удовлетворенный своими ночными маневрами, Эзра отправился наверх в спальню.

Возвратившись после инцидента с Колохоуном, замерзший и встревоженный, Гарви выпил больше половины бутылки шнапса. Только сейчас спирт начал действовать. Конечности налились тяжестью, голова – тяжестью еще большей. Даже не позаботившись раздеться, Эзра прилег на двуспальную кровать минуток на пять, чтобы позволить своим ощущениям проясниться. Очнулся в половину второго ночи.

Гарви сел. Живот опять крутило, да и все тело ныло. В свои сорок с лишним болел он редко: благополучие и успех держали нездоровье в тупике. Но сейчас он чувствовал себя просто ужасно. Головная боль едва не ослепляла. Запинаясь, ничего не видя перед собой и передвигаясь на ощупь, Эзра спустился на кухню. Там налил стакан молока, сел за стол и поднес к губам. Но не выпил. Его взгляд случайно упал на руку, державшую стакан. Сквозь пелену боли Гарви впился в нее взглядом. Она не была похожей на его руку – она была слишком изящной и слишком гладкой. Весь дрожа, он опустил на стол стакан, но тот опрокинулся, и молоко, разлившись по тиковой столешнице, потекло на пол.

Звук молока, капающего на плитки пола, будил странные мысли. Гарви поднялся на ноги и нетвердой походкой побрел в кабинет. Ему сейчас нужен был кто-нибудь рядом – кто угодно. Он достал записную книжку и, вглядываясь в странички, попытался найти смысл в небрежных записях, но цифры номеров расплывались перед глазами. В душе росла паника. Может, это безумие? Иллюзия трансформировавшейся руки, неестественные ощущения, пронизывающие все тело. Гарви захотел расстегнуть рубашку, и рука, повинуясь команде, встретилась с еще одной иллюзией, более абсурдной, чем первая. Непослушными пальцами он потянул за ткань, твердя себе, что ни первая, ни вторая – невозможны.

Но все было очевидно. Эзра прикасался к телу, которое ему больше не принадлежало. Отдельные участки родного тела – плоть, кости, шрам от аппендицита внизу живота, родимое пятно под мышкой – все еще оставались, однако изменилась суть его организма (и продолжала меняться прямо на глазах), обретя признаки, которые ему были отвратительны и постыдны. Он хватал себя за формы, которые обезображивали его туловище, будто от этих усилий они могли рассосаться, но лишь расцарапал их до крови.

В свое время на долю Эзры Гарви выпало немало страданий, и почти все он причинял себе сам. Ему пришлось посидеть в тюрьме, побывать на грани серьезных физических ранений, пережить предательства красивых женщин. Но те страдания не шли ни в какое сравнение с испытываемыми сейчас муками. Он перестал быть самим собой! Его тело забрали у него, пока он спал, а ему оставили какого-то оборотня. Ужас свершившегося вдребезги разбил его самолюбие и подверг рассудок жестокой встряске.

Не в силах удержаться от рыданий, он потянул за ремень брюк. Пожалуйста, бормотал он, Господи, прошу тебя, позволь мне снова стать самим собой! Слезы слепили Гарви – он смахнул их ладонью и опустил взгляд на свой пах. Увидев, какое уродство там прогрессировало, он взревел так, что задрожали оконные стекла.

Эзра был человеком, никогда не увиливавшим от прямого ответа, и считал, что долгие рассуждения – в делах плохой помощник. Он не был уверен в том, насколько корректно этот трактат о трансформации вписался в устройство его организма, да ему, по большому счету, это все было не очень-то важно. Единственное, о чем он мог думать: сколько раз ему умирать от стыда, если это мерзкое состояние когда-нибудь явит себя миру. Вернувшись на кухню, Гарви выбрал в ящике огромный мясницкий нож, поправил одежду и вышел из дома.

Слезы высохли. Сейчас они казались излишней роскошью, а Эзра не был расточительным. Он вел машину по пустому городу к реке, затем – через мост Блэкфрайерс. Там припарковался и спустился к кромке воды. В эту ночь Темза была высока и стремительна, гребни волн обметали стежки белой пены.

И лишь сейчас, когда Гарви, не особо вдаваясь в осмысление своих намерений, зашел так далеко, страх исчезновения приостановил его. Он был состоятельным и наделенным властью мужчиной, так неужели не существовало иных путей выхода из ордалии, чем тот, по которому он бросился очертя голову? Розничные торговцы таблетками, которые повернут вспять охватившее его клетки помешательство; хирурги, которые могут отхватить пораженные части тела и скроить заново его самого? Но как много времени потребуется на преодоление болезни? Рано или поздно процесс начнется заново – он знал это. Ему ничто не поможет.

Порыв ветра сбил с волн пену. Рассыпавшись в брызги, она ударила ему в лицо и сорвала печать с беспамятства. Мгновенно он вспомнил все: душевую, из труб в стене бьющие в пол водяные струи, жаркую духоту, смеющихся и аплодирующих женщин. И, наконец, то, что жило за водяной завесой: существо страшнее любой твари женского пола, какую только его убивающийся от горя рассудок мог воспроизвести. И он трахался там, на глазах этой бегемотихи, и в ярости совокупления – в тот момент, когда на мгновение он забыл самого себя, – эти сучки обернули его экстаз против него. Что толку теперь жалеть… Что сделано, то сделано. По крайней мере, он подготовил все для уничтожения их логова. А сейчас, прибегнув к самохирургии, он избавится от того, что они умудрились наколдовать, и не даст им возможности полюбоваться продуктом их мерзкого ремесла.

Ветер был жутко холодным, зато была горяча кровь. Она потекла обильно, когда Эзра порезал себя. Темза с воодушевлением принимала возлияния – лизала его ноги и крутила вокруг них водовороты. Гарви, однако, закончить работу не успел – потеря крови сломила его. Ну и что, подумал он, когда колени подкосились и он повалился в воду, никто ничего не узнает, только рыбки. Когда река сомкнулась над ним, на губах его замерла молитва о том, чтобы смерть не оказалась женщиной.

Задолго до того, как Гарви проснулся в ночи и обнаружил мятеж своего тела, Джерри вышел из Бассейнов, сел в машину и попытался доехать до своей квартиры. Однако это простейшее задание оказалось непосильным. Зрение и чувство направления изменили ему. На перекрестке он чуть не попал в аварию и, припарковав машину, решил отправиться домой пешком. Воспоминания о том, что с ним приключилось в Бассейнах, были смутными, хотя времени прошло совсем немного. Голова полнилась странными ассоциациями. Он шагал по реальному миру, но рассудок его пребывал в полусне. Видение Чандамана и Фрайера, поджидавших в спальне его квартиры, швырнуло Джерри назад, в реальность. Не дожидаясь от них слов приветствий, он развернулся и бросился бежать. Сидя в засаде, бандиты опустошили его запасы спиртного и среагировали не так быстро: пустились вдогонку, когда он уже был внизу и выбежал из дома.

Джерри пришел к Кэрол, но дома ее не оказалось. Можно и подождать. Полчаса он посидел на крыльце, а когда явился жилец с верхнего этажа, Джерри попросился внутрь – в относительное тепло лестницы, на ступенях которой и продолжил дежурство. Там он начал клевать носом и, задремав, отправился обратно по пройденному пути к перекрестку, где осталась брошенной машина. Мимо него проследовала большая толпа.

«Куда вы?» – спросил Джерри. «Смотреть на яхты», – ответили ему. «Что за яхты?» – не понял он, но люди, оживленно переговариваясь, уже удалялись. Небо было темным, но улицы освещались голубоватым, не дающим теней светом. В тот момент, когда Джерри почти дошел до места, откуда виднелись Бассейны, он услышал громкий звук, похожий на всплеск, и, поворачивая за угол, увидел вдруг приливную волну, катящуюся по Леопольд-роуд. «Как называется это море?» – спросил он у чаек над головой, потому как острый привкус соли в воздухе дарил уверенность в том, что эти воды – никак не река, но море. «А какая разница, что это за море? – отвечали чайки. – Разве по большому счету все моря – не единое море?» Джерри стоял и смотрел, как лениво бегут невысокие волны, накрывшие бетонированную площадку: их наступление, с виду такое плавное, опрокидывало фонарные столбы и так стремительно подмывало фундаменты домов, что те рушились беззвучно и исчезали под покровом бесстрастного студеного прилива. Вскоре волны уже лизали ноги Джерри. Рыбки – маленькие серебристые стрелки – искрились в воде.

– Джерри?

На лестнице стояла Кэрол и смотрела на него.

– Что с тобой стряслось?

– Я чуть не утонул, – проговорил он.

Джерри поведал ей о западне, устроенной Гарви на Леопольд-роуд, и о том, как его били, затем о головорезах в квартире. Кэрол слушала с прохладным сочувствием. Ни словом, однако, он не обмолвился о погоне по спирали, о женщинах, об увиденном в душевой – просто не смог бы обстоятельно рассказать об этом, даже если бы хотел: с каждым прожитым с момента ухода из Бассейнов часом Джерри все больше терял уверенность в том, что он вообще что-либо там видел.

– Хочешь остаться у меня? – спросила Кэрол, когда закончился рассказ.

– Думал, ты уже никогда не предложишь.

– Сходи-ка прими ванну. Ты уверен, что кости целы?

– Да я бы уже почувствовал…

Кости-то целы, зато других отметок на теле оказалось предостаточно: туловище покрывала пестрая мозаика вызревающих синяков, и болело все – от головы до пяток. Отмокнув в течение получаса, Джерри выбрался из ванны и обследовал себя перед зеркалом: его тело словно распухло от ударов и кожа на груди была гладкой от натяжения. Зрелище не из приятных.

– Завтра первым делом надо сходить в полицию, – сказала Кэрол, когда чуть позже они лежали рядом. – И постараться сделать все, чтобы этого ублюдка Гарви посадили.

– Хорошо бы…

Кэрол склонилась над Джерри. Его лицо было белым от усталости. Она легонько поцеловала его.

– Хочу любить тебя, – проговорила она. Джерри смотрел в сторону. – Зачем ты так все осложняешь?

– Разве? – Веки его падали. Кэрол хотела скользнуть рукой под банный халат, который Джерри не снял, и приласкать его. Не совсем понимая причину его стыдливости, она всегда находила ее очаровательной. На этот раз, однако, сдержанная отстраненность Джерри подсказала Кэрол, что он не хочет, чтобы его трогали, и она отступилась.

– Я выключу свет, – сказала она, но Колохоун уже спал.