Книги крови. Запретное

– Тебя будут винить, – сказал он ей. – Скажут, что из-за твоих сомнений пролилась невинная кровь. Но я отвечу: разве кровь нужна не для того, чтобы проливаться? И со временем внимание ослабнет. Полицейские уйдут, в объективах камер окажется какой-то новый ужас, а люди останутся здесь, чтобы снова рассказывать истории о Кэндимене[5].

– Кэндимене? – повторила она. Ее язык едва сумел придать форму этому невинному слову.

– Я пришел за тобой, – прошептал он так мягко, что соблазнение сделалось почти ощутимым. И, сказав это, вышел из коридора на свет.

Она знала его, в этом не было сомнения. Знала все это время, той частью себя, где обитают кошмары. Это был человек со стены. Автор его портрета не фантазировал: картина, завывавшая над ней, походила на представшего перед Хелен мужчину вплоть до каждой невероятной детали. Он был до безвкусного ярок: кожа желтая как воск, тонкие бледно-синие губы, дикие глаза блестят, словно радужка инкрустирована рубинами. Куртка его была лоскутной, штаны тоже. Он выглядел, подумала Хелен, почти нелепо в своем запятнанном кровью шутовском костюме и с подобием румянца на желтушных щеках. Но люди так примитивны. Они нуждались в фокусах и фальши, иначе теряли интерес. Чудеса; убийства; изгнанные демоны и отверстые гробницы. Дешевый блеск не портил глубинного чувства. В естественной истории разума только яркие перья привлекали вид к совокуплению с его потаенной сущностью.

И Хелен почти подпала под чары. Его голоса, его цветов, жужжания тела. Но она боролась с восторгом. Там, под этим манящим фасадом, скрывалось чудовище; в гнезде у нее под ногами лежали его бритвы, все еще мокрые от крови. Если она попадет ему в руки, станет ли он колебаться, прежде чем перерезать ей глотку?

Когда Кэндимен потянулся за ней, Хелен резко наклонилась, схватила одеяло и бросила в него. На его плечи пролился дождь из конфет и лезвий. За ними последовало одеяло, ослепив его. Но прежде чем Хелен смогла улучить момент и проскочить мимо, к ее ногам скатилась лежавшая на одеяле подушка.

Только это была совсем не подушка. Что бы ни находилось в одиноком белом гробике, который она видела на катафалке, это был не труп малыша Керри. Он лежал здесь, у ее ног, обратив к ней бескровное лицо. Он был голым. Его тело покрывали следы от внимания чудовища.

За ту пару мгновений, что она медлила, осмысляя новый ужас, Кэндимен отбросил одеяло. Пока он боролся, высвобождаясь из складок, куртка на нем расстегнулась, и Хелен увидела – хоть ее чувства и протестовали, – что туловище его прогнило изнутри и пчелы устроили в нем гнездо. Они роились под сводами грудной клетки и копошащейся массой покрывали болтавшиеся остатки плоти. Кэндимен улыбнулся при виде ее отвращения.

– Сладчайшее – сладчайшему, – проговорил он и потянулся крюком к лицу Хелен. Она больше не видела свет внешнего мира и не слышала игравших в Баттс-корте детей. Побег в более здравую реальность был невозможен. Теперь Хелен смотрела только на Кэндимена; в обмякших руках не было силы, чтобы бороться с ним.

– Не убивай меня, – выдохнула она.

– Ты веришь в меня? – спросил он.

Она кивнула:

– Разве я могу не верить?

– Тогда почему ты хочешь жить?

Она не понимала его и боялась, что непонимание окажется фатальным, поэтому промолчала.

– Если бы ты научилась у меня, – сказал демон, – хоть немногому… ты бы не молила о пощаде.

Он перешел на шепот.

– Я – сплетня, – пропел он ей в ухо. – Поверь мне, это благословенное состояние. Ты живешь в снах людей; о тебе шепчутся на перекрестках, но тебе не нужно быть. Понимаешь?

Ее уставшее тело понимало. Нервы, измученные напряжением, понимали. Сладость, которую он предлагал, означала жизнь без жизни: быть мертвой, но остаться в людской памяти, увековеченной в слухах и граффити.

– Будь моей жертвой, – сказал он.

– Нет, – прошептала она.

– Я не стану тебя принуждать, – ответил он, безукоризненный джентльмен. – Я не заставлю тебя умирать. Но подумай; подумай. Если я убью тебя здесь – если я тебя открою, – он начертил крюком обещанную рану: она шла от паха до шеи, – подумай, как они будут почитать это место в своих разговорах… указывать на него, проходя мимо, и говорить: «Здесь умерла она, женщина с зелеными глазами». Твоя смерть станет притчей, ввергающей детей в страх. Любовники будут пользоваться ей как поводом прижаться друг к другу.

Она поняла все верно: это и правда было соблазнение.

– Когда еще слава приходила так легко? – спросил он.

Хелен замотала головой:

– Я предпочту, чтобы меня забыли, чем чтобы помнили вот так.

Он едва заметно пожал плечами.

– Что знают добрые люди? Помимо того, чему учат их бесчинства злодеев? – Он поднял увенчанную крюком руку. – Я сказал, что не заставлю тебя умирать, и сдержу свое слово. Но позволь мне хотя бы поцеловать тебя…

Кэндимен приблизился к ней. Хелен выдавила какую-то нелепую угрозу, на которую он не обратил внимания. Жужжание у него внутри усилилось. Мысль о прикосновении этого тела, о близости насекомых, была невыносимо кошмарна. Она вынудила свои налитые свинцовой тяжестью руки подняться, чтобы защититься от него.

Мертвенно-желтое лицо Кэндимена заслонило портрет на стене. Хелен не могла заставить себя прикоснуться к нему и вместо этого сделала шаг назад. Пчелы зажужжали громче; некоторые от возбуждения забрались ему в глотку и начали вылетать изо рта. Они ползали по его губам; по его волосам.

Хелен снова и снова умоляла не трогать ее, но он был непреклонен. Наконец отступать стало некуда: за спиной была стена. Приготовившись к укусам, она уперлась ладонями в его кишащую пчелами грудь и толкнула. Одновременно с этим он выбросил вперед руку и обхватил затылок Хелен, уколов крюком покрасневшую кожу на горле. Она почувствовала, как потекла кровь; уверилась, что он одним ужасным движением вскроет ей яремную вену. Но Кэндимен дал слово и не нарушил его.

Возбужденные этими резкими движениями, пчелы оказались повсюду. Хелен чувствовала, как они ползают по ней, отыскивают крупицы серы в ушах и сахара на губах. Она не пыталась смахнуть их. Не с крюком у шеи. При малейшем движении он ранил бы ее. Хелен попала в ловушку, словно в детских кошмарах, и спасения не было. Когда сны заводили ее в такое безвыходное положение – в окружение демонов, готовых разорвать ее на части, – оставался один фокус. Сдаться; отказаться от всяких претензий на жизнь и отдать себя темноте. Теперь, когда к ней приближалось лицо Кэндимена, а звуки пчел заглушили даже ее собственное дыхание, Хелен сыграла эту тайную карту. И, так же, как и во снах, комната и демон стерлись и исчезли.

Хелен проснулась, перейдя из света в темноту. В первые мгновения она паниковала, потому что не могла понять, где находится, а потом – потому что вспомнила. Но в ее теле не было боли. Она коснулась шеи; та была, за исключением царапины от крюка, нетронутой. Хелен поняла, что лежит на матрасе. Не напали ли на нее, пока она была без сознания? Она поспешно обследовала свое тело. Крови не было, одежда нетронута. Кэндимен, похоже, ограничился лишь поцелуем.

Она села. Через заколоченное окно драгоценный свет пробивался еле-еле – а через входную дверь и вовсе сюда не попадал. Возможно, она закрыта, успокоила себя Хелен. Но нет: даже сейчас она слышала, как кто-то шепчет на пороге. Женский голос.

Она не шевелилась. Они были сумасшедшими, эти люди. Они все это время знали, кого призвало ее появление в Баттс-корте, и защищали его – этого медового психопата; дали ему постель, сделали приношение в виде конфет, скрыли от любопытных глаз и хранили молчание, когда он проливал кровь на их порогах. Даже Анна-Мария, которая стояла без слез в прихожей своей квартиры, зная, что ее мертвый ребенок лежит в нескольких ярдах от нее.

Ребенок! Вот доказательство, в котором она нуждалась. Каким-то образом они ухитрились добыть тело из гроба (чем они его подменили, мертвой собакой?) и принесли сюда, в храм Кэндимена, в качестве игрушки или любовника. Она возьмет малыша Керри с собой – в полицию – и расскажет всю историю. Чему бы там ни поверили – скорее всего, лишь немногому, – тело ребенка будет неоспоримым фактом. Так хотя бы некоторые из сумасшедших пострадают за свой заговор. Пострадают за ее страдания.

Шепот у двери прекратился. Теперь кто-то шел к спальне. Кем бы ни была эта женщина, света она с собой не захватила. Хелен съежилась, надеясь, что ее не заметят.

В дверях появился силуэт. В непроглядном мраке нельзя было разглядеть ничего, кроме худой фигуры, которая склонилась и подняла с пола сверток. По водопаду светлых волос стало ясно, что гостья – это Анна-Мария: подобранный ей сверток был, несомненно, телом Керри. Не глядя в сторону Хелен, его мать развернулась и вышла из спальни.

Хелен слушала, как в гостиной стихают шаги. Потом быстро поднялась и подошла к коридору. Оттуда был еле-еле виден силуэт Анны-Марии в дверях квартиры. Свет во дворе не горел. Девушка скрылась, и Хелен как можно быстрее пошла следом за ней, не спуская глаз с двери. Она споткнулась один раз, потом другой, но добралась до выхода как раз вовремя, чтобы разглядеть в ночи смутную фигуру Анны-Марии.

Она вышла из квартиры на свежий воздух. Было холодно; звезд не было. Свет на балконах и в переходах не горел, в квартирах тоже; даже телевизоры не светились. Баттс-корт словно вымер.

Хелен помедлила, прежде чем отправиться в погоню за девушкой. Почему бы не ускользнуть сейчас, убеждала ее трусость, и не найти дорогу к машине? Но если она это сделает, у заговорщиков будет время спрятать тело мальчика. Когда Хелен вернется сюда с полицией, все будут только молчать, пожимать плечами, а ей скажут, что она вообразила себе и труп, и Кэндимена. Все ужасы, которые она вкусила, снова превратятся в слухи. В слова на стене. И каждый день своей жизни после этого она будет презирать себя, потому что не пустилась в погоню за здравым смыслом.

Она пошла следом. Анна-Мария не стала обходить двор, а направилась к центру газона. К костру! Да, к костру! Теперь он возвышался перед Хелен, чернее ночного неба. Она едва могла различить Анну-Марию, подошедшую к куче дров и мебели и вставшую на четвереньки, чтобы забраться в ее сердце. Вот как они хотели избавиться от улики. Просто закопать ребенка было недостаточно надежно; а вот если кремировать его и стереть кости в порошок – кто об этом узнает?

Стоя в десятке ярдов от пирамиды, она увидела, как Анна-Мария выбралась изнутри и отошла в сторону, слившись с темнотой.

Хелен быстро пробежала через высокую траву и отыскала среди наваленных дров узкий лаз, в котором Анна-Мария спрятала труп. Ей показалось, что она видит бледное тельце: его уложили на пустое место. Но она не могла до него дотянуться. Благодаря Бога за то, что она так же худа, как и Анна-Мария, Хелен протиснулась в узкое отверстие. Ее платье зацепилось за гвоздь. Она обернулась, чтобы дрожащими пальцами освободить его. Когда Хелен повернулась обратно, то потеряла тело из виду.

Она начала слепо шарить перед собой, нащупывая древесину, и тряпки, и что-то похожее на спинку старого кресла, но только не холодную кожу мальчика. Хелен была готова прикоснуться к трупу; по сравнению с тем, что она пережила за последние несколько часов, труп ребенка на руках уже не пугал. Не желая терпеть поражение, она продвинулась чуть дальше; лодыжки у нее были исцарапаны, пальцы все в занозах. В уголках больных глаз мелькали вспышки света; в ушах гудела кровь. Но вот, вот оно! – тело лежало не больше чем в полутора ярдах от нее. Хелен нагнулась, чтобы протянуть руку под деревянной балкой, но ее пальцы остановились всего в нескольких дюймах от жалкого свертка.

Хелен потянулась дальше, гул в голове стал еще сильнее, но у нее все равно не получилось достать до ребенка. Ей оставалось только согнуться пополам и протиснуться в укрытие, которое дети оставили в середине костра.

Забраться туда оказалось нелегко. Места было так мало, что у нее едва получалось ползти на четвереньках, но все же она смогла. Мальчик лежал лицом вниз. Она поборола остатки брезгливости и приблизилась, чтобы подобрать его. Как только она это сделала, что-то приземлилось ей на руку. От испуга Хелен вздрогнула. Она едва не вскрикнула, но проглотила этот позыв и смахнула помеху. Та зажужжала, улетая с кожи. У нее в ушах гудела не кровь; это был пчелиный рой.

– Я знал, что ты придешь, – сказал кто-то за спиной, и огромная ладонь накрыла ее лицо. Хелен упала назад, и Кэндимен принял ее в свои объятия.

– Нам пора, – сказал он ей на ухо, и мерцающий свет начал сочиться между сложенных дров. – Пора идти, тебе и мне.

Хелен пыталась вырваться, пыталась крикнуть, чтобы не разжигали костер, но Кэндимен с любовью прижимал ее к себе. Свет нарастал: с ним приходило тепло; и сквозь дрова и первые языки пламени она видела фигуры, приближающиеся к погребальному костру из тьмы Баттс-корта. Они были там с самого начала: ждали, погасив свет в домах и разбив все лампы в переходах. Их последний заговор.

Костер разгорался стремительно, но по какой-то прихоти его конструкции пламя не сразу вторглось в ее укрытие, и дым не просочился сквозь мебель, чтобы задушить ее. Хелен видела, как сияют лица детей; как родители говорят им не подходить слишком близко и как они не слушаются; как старухи с жидкой кровью греют руки и улыбаются огню. Потом рев и треск сделались оглушительными, и Кэндимен позволил ей кричать до хрипоты, точно зная, что никто ничего не услышит, а если услышит, то и пальцем не пошевелит, чтобы спасти ее из костра.

Когда воздух раскалился, пчелы покинули живот демона и панически залетали в воздухе. Некоторые, пытаясь сбежать, загорались и падали крохотными метеорами. Тело малыша Керри, лежавшее рядом с приближающимся огнем, начало поджариваться. Его мягкие волосы задымились; спина пошла пузырями.

Вскоре жар заполз в горло к Хелен и выжег ее мольбы. Она обмякла, бессильная, в руках Кэндимена, смирившись с его победой. Вскоре они покинут этот мир, как он и обещал, и спасения не будет.

Возможно, они вспомнят о ней, как говорил Кэндимен, когда найдут потрескавшийся череп в завтрашнем пепле. Возможно, со временем она станет историей, которой будут пугать детей. Она солгала, когда говорила, что предпочтет смерть такой сомнительной славе. Это была неправда. Что до соблазнителя, он рассмеялся, когда пламя почуяло их. Для него сегодняшняя смерть не была окончательной. О его деяниях писали на сотне стен, говорили десять тысяч языков, а если в нем усомнятся снова, паства призовет его сладостями. У него были причины смеяться. А когда пламя подобралось ближе, расхохоталась и она, увидев сквозь огонь, как среди зрителей движется знакомое лицо. Это был Тревор. Он забыл об ужине в «Апполинере» и пришел, чтобы найти ее.

Она смотрела, как он расспрашивает одного зрителя, потом другого, но они качали головами, глядя на погребальный костер с потаенными улыбками в глазах. Бедный олух, подумала Хелен, следя за его нелепыми метаниями. Она мысленно сказала ему заглянуть в пламя в надежде, что он увидит ее, горящую. Нет, спасти ее он не мог – надежды уже не осталось, – но Хелен жалела Тревора в его растерянности, и, пусть он никогда не поблагодарил бы за такое, она хотела подарить ему что-нибудь, что уже не отпустит и будет терзать его всегда. Подарить ему это, а еще историю, чтобы было о чем рассказать.

Мадонна

(пер. Александра Крышана)

Уже почти час Джерри Колохоун ждал Гарви на ступенях комплекса плавательных бассейнов Леопольд-роуд. Холод прошивал подошвы его туфель, и ступни постепенно теряли чувствительность. Ничего, утешал он себя, придет время, и кто-то другой будет вот так же мерзнуть, поджидая меня. Прерогатива эта и в самом деле казалась Джерри достижимой в не таком уж далеком будущем – если, конечно, ему удастся убедить Эзру Гарви вложить денежки в развлекательный центр. От инвестора подобная сделка требовала как желания рисковать, так и солидных финансовых активов, но информация доверенных лиц убедила Колохоуна: Гарви – что бы там ни болтали о его репутации, – обладал и тем и другим в избытке. Никто не станет доискиваться, откуда у Эзры первоначальный капитал, – так урезонивал себя Джерри. За последние полгода немало плутократов посолиднее Гарви безапелляционно отвергли проект, и в этих обстоятельствах высокие чувства казались ему непозволительной роскошью.

Нельзя сказать, что отказы инвесторов удивили Джерри. В эти непростые времена люди с неохотой идут на риск. Более того, без определенной доли воображения – черты нехарактерной для тех богачей, с кем он встречался, – трудно было представить себе Бассейны преображенными в сверкающий комплекс досуга. Однако проведенные Джерри изыскания убедили его в том, что в старом районе города, где ожидавшие сноса обветшалые дома скупались поколением сибаритов среднего звена и обретали новый блеск, – в таком районе спланированные им возможности наверняка принесут выгоду.

Существовала еще одна причина. Муниципалитет, которому принадлежали Бассейны, страстно желал избавиться от бремени ветхой собственности как можно скорее: долгов у городского совета было в избытке. «Прикормленный» Джерри чиновник из Управления коммунально-бытовых сооружений – тот самый, что за пару бутылок джина в охотку стянул для него ключи от комплекса, – сообщил, что здание можно купить за гроши, если предложение поступит немедленно. Вопрос лишь в правильном выборе времени. И в проворстве, которого Гарви, по-видимому, не хватало: к моменту его приезда у Джерри закоченели уже не только ступни, но и колени, а самообладание истончилось до предела. Тем не менее он ничем не выдал своих чувств, наблюдая, как Гарви выбирается из «ровера» (с личным водителем за рулем) и поднимается по ступеням к нему. Джерри не приходилось встречаться с Гарви, общались они лишь по телефону, и он представлял себе мужчину покрупнее. Однако, несмотря на недостаток роста, во властной солидности Гарви сомневаться не приходилось. Она сквозила в спокойном оценивающем взгляде, брошенном на Колохоуна, в мрачноватом выражении лица, в безупречном костюме.

Оба пожали друг другу руки.

– Рад видеть вас, мистер Гарви.

Мужчина кивнул, но взаимного удовольствия не выказал. Джерри, страстно мечтающий поскорее убраться куда-нибудь с холода, открыл входную дверь и повел гостя за собой.

– У меня всего десять минут, – бросил Гарви.

– Отлично. Я только хотел вам показать планировку…

– Вы хорошо изучили объект?

– Конечно!

Это была ложь. Последний раз Джерри заходил внутрь в августе, с разрешения Департамента архитектуры, и с тех пор несколько раз любовался зданием лишь издали. Вот уже пять месяцев он не переступал его порога и сейчас очень надеялся, что с тех пор прогрессирующее обветшание не охватило весь комплекс. Они вошли в вестибюль. Пахло сыростью, но небезнадежной.

– Света нет, – объяснил Джерри. – Придется включить фонарик.

Он вытащил из кармана мощный фонарь, навел луч на внутреннюю дверь и оторопело уставился на невесть откуда взявшийся замок. Может, дверь и была заперта, когда он приходил сюда в прошлый раз, – этого Джерри не помнил. Он попробовал единственный ключ из тех, что ему дали, заранее зная, что два оставшихся точно не подойдут. Перебирая в уме возможные варианты, Джерри неслышно чертыхнулся. Или им с Гарви придется отсюда убраться несолоно хлебавши и оставить Бассейнам их секреты – если плесень, ползучую ржавчину и готовую вот-вот рухнуть крышу можно отнести к категории секретов, – или же ломать замок. Он глянул на Гарви – тот, вытянув из внутреннего кармана непомерной длины сигару и поводив по ее кончику огоньком зажженной спички, окутался бархатистым дымком.

– Простите, небольшая заминка… – извинился Джерри.

– Бывает, – невозмутимо ответил Гарви.

– Думаю, без силовых методов не обойтись, – Колохоун осторожно попытался выяснить, как Гарви среагирует на идею взлома.

– Не возражаю.

Джерри торопливо осмотрел полутемный вестибюль в поисках подходящего инструмента. В будке кассира нашелся табурет с металлическими ножками. Вытащив его на свет божий, Джерри поспешил к двери, постоянно ощущая на себе удивленный и в то же время снисходительно-одобряющий взгляд Гарви. Действуя ножкой стула как рычагом, он сломал дужку замка – тот с лязгом ударился о кафель пола.

– Сезам, откройся, – облегченно прошептал Джерри и толкнул дверь, приглашая Гарви войти.

Когда оба шагнули за порог, звон упавшего замка, казалось, еще летел по пустым коридорам и затем угас до шелеста едва слышного вздоха. Гостеприимнее здесь не стало, скорее наоборот, подметил Джерри. Сумрак коридора перечеркивали голубовато-серые лучи света зимнего дня, падавшие сквозь мутные от грязи световые люки коридора. Несомненно, когда-то Бассейны Леопольд-роуд слыли образцом дизайна внутренней отделки: сверкающие плитки и искусная мозаика, изящно вписанная в стены и пол. Давно это было, не во взрослой жизни Джерри. Кафель под ногами давно вспучило от сырости, вдоль стен тянулись горки из сотен плиток, осыпавшихся и оставивших на стенах вереницы квадратиков из белой керамики и темной штукатурки, складывавшиеся в бесконечный кроссворд. Атмосфера заброшенности казалась настолько явной, что Джерри чуть не отказался от попытки с ходу продать проект Гарви. Никакой надежды, даже по смехотворно низкой цене. Но Гарви, похоже, заинтересовался больше, чем предложение того заслуживало. Он уже гордо вышагивал по коридору, попыхивая сигарой и ворча что-то себе под нос. Должно быть, лишь нездоровое любопытство влечет застройщика все дальше в этот гулкий мавзолей, – упал духом Джерри. И тем не менее:

– Просторно. И перспективно, – заговорил Гарви. – Да будет вам известно, Колохоун, я не обладаю репутацией филантропа, но и чувством прекрасного не обделен.

Он помедлил у мозаичного изображения неподдающейся описанию мифологической сцены: резвящиеся рыбы, нимфы и морские божества. Одобрительно крякнув, Гарви влажным концом сигары прочертил в воздухе волнистую линию.

– Теперь такого мастерства не сыскать, – прокомментировал он.

Джерри мозаика показалась обыкновенной, но он поддакнул:

– Здорово!

– Показывайте остальное.

В прежние времена комплекс славился богатым ассортиментом услуг. Сауны, турецкая баня, термальные ванны, не считая двух плавательных бассейнов, – все это соединяла сеть проходов и переходов, в которых, в отличие от главного коридора, световые люки отсутствовали. Здесь-то и пришлось включить фонарь. В темноте ли, при свете – Гарви хотел видеть все. И лимит в десять минут, о котором он предупредил, растянулся на двадцать и тридцать: осмотр постоянно прерывался, когда Гарви с радостью обнаруживал что-либо требующее его комментария. Джерри выслушивал с деланым пониманием: энтузиазм этого человека по поводу декора приводил его в замешательство.

– Так, а теперь я хотел бы взглянуть на бассейны, – объявил Гарви после того, как они тщательно обследовали второстепенные достопримечательности. Джерри послушно повел гостя по лабиринту в направлении к двум бассейнам. В коротком коридорчике при выходе из турецких бань Гарви вдруг сказал:

– Тихо!

Джерри остановился.

– Простите?

– Я слышал голос.

Джерри прислушался. Кафельные плитки стен, от которых отражался луч фонаря, отбрасывали ореолы слабого свечения – в них лицо Гарви казалось обескровленным.

– Не слышу…

– Я сказал – тихо! – оборвал его Гарви. Он медленно крутил головой из стороны в сторону. Джерри ничего не слышал. Да и Гарви, скорее всего, тоже: пожав плечами, он затянулся сигарой. Убитая сырым воздухом, та погасла.

– Это всё коридоры, – пояснил Джерри. – Эхо в них обманчивое такое… Иногда кажется, звук твоих шагов летит навстречу.

Гарви опять что-то проворчал. Похоже, ворчанье – самая ценная составляющая его речи.

– Я точно слышал, – твердо сказал он, не удовлетворенный объяснениями Джерри, и вновь прислушался. В коридорах висела звенящая тишина. Сюда не прилетал даже шум транспорта на Леопольд-роуд. Наконец Гарви сдался.

– Ведите дальше, – скомандовал он, и Джерри повиновался, хотя понятия не имел, как пройти к бассейнам. Несколько раз оба поворачивали не туда, кружа по лабиринту коридоров-близнецов, прежде чем взяли правильное направление.

– А здесь тепло, – заметил Гарви, когда они подходили к меньшему бассейну.

Джерри пробормотал что-то, соглашаясь. В своем рвении угодить инвестору он поначалу не заметил все возрастающей температуры. Но сейчас остановился и почувствовал, что тело покрыто тонкой пленкой пота. Воздух здесь был влажным, но отдавал не сыростью и плесенью, как повсюду в здании, а каким-то густым, тяжелым ароматом. Джерри надеялся, что прятавшийся в коконе из дымка вновь зажженной сигары Гарви не чувствовал странного запаха, далекого от приятного.

– Отопление включено, – сказал Гарви.

– Да, скорее всего, так, – кивнул Джерри, хотя не понимал, зачем оно включено. Вероятно, инженерная служба департамента периодически протапливала помещения комплекса, дабы поддерживать систему отопления в исправном состоянии. А значит, не исключено, что кто-нибудь из инженеров находится в здании и Гарви в самом деле слышал голоса? Джерри мысленно выстраивал цепочку объяснений своего присутствия здесь на случай, если их с инженерами пути пересекутся.

– А вот и бассейны, – объявил Колохоун и потянул на себя створку двойных дверей. Свет дня был заметно слабее здесь, чем в главном коридоре, и едва озарял помещение. Однако Гарви это не остановило. Переступив порог, он направился прямиком к краю бассейна. Собственно, смотреть там особо было не на что: внутренние поверхности покрывала многолетняя поросль плесени. Со дна бассейна, едва различимый под водорослями, выглядывал рисунок мозаики – светлый рыбий глаз бессмысленно таращился снизу на вошедших.