Книги крови. Запретное

Она встала и подошла к окну, глядя с высоты второго этажа на темную улицу внизу. Почему ей так сильно хотелось отвергнуть теорию заговора? Почему теперь она молилась, чтобы Перселл оказался прав, а все, что ей рассказывали, было ложью? Хелен вспомнила, как выглядела Анна-Мария тем утром: бледная, дерганая, она чего-то ждала. Девушка выглядела так, словно предчувствовала чей-то приход, поспешно изгоняя незваных гостей, чтобы продолжить ждать. Но чего ждать, или кого? Возможно ли, что Анна-Мария на самом деле знала убийцу? И, может, лично впустила его в дом?

– Надеюсь, они поймают этого ублюдка, – сказала Хелен, все еще глядя на улицу.

– Поймают, – ответил Тревор. – Это же детоубийца. Он для них будет в приоритете.

На углу улицы возник мужчина, обернулся и свистнул. К нему подбежала крупная немецкая овчарка, и они направились к собору.

– Собака, – пробормотала Хелен.

– Что?

За всем, что было после, она позабыла о собаке. Теперь шок, который она ощутила, когда та бросилась к окну, снова потряс ее.

– Какая собака? – переспросил Тревор.

– Я сегодня вернулась в квартиру – ту, где фотографировала граффити. Там была собака. Запертая внутри.

– И что?

– Она умрет с голоду. Никто не знает, что она там.

– Откуда тебе знать, что ее там не держат вместо конуры?

– Она так шумела, – сказала она.

– Собаки лают, – ответил Тревор. – Они только на это и годятся.

– Нет, – очень тихо сказала она, вспоминая звуки за заколоченным окном. – Она не лаяла.

– Забудь о собаке, – сказал Тревор. – И о ребенке. Ты ничего не могла с этим поделать. Ты просто проходила мимо.

Его слова были лишь эхом того, о чем она сама уже думала в тот день, но почему-то, по причинам, которые не могла выразить словами, это убеждение истаяло за последние несколько часов. Она не просто проходила мимо. Никто и никогда не проходит мимо; опыт всегда оставляет отметину. Иногда всего лишь царапину; порой отрывает конечности. Хелен не сознавала масштаба своей нынешней раны, но знала, что та куда глубже, чем она себе представляет, и поэтому боялась.

– У нас кончилась выпивка, – сказала она, выливая последние капли виски себе в стакан.

Тревор, похоже, был рад, что нашелся повод услужить:

– Так, может, мне сходить? Купить бутылочку или две?

– Конечно, если хочешь.

Его не было всего полчаса; она хотела бы, чтобы он отсутствовал дольше. У нее не было желания разговаривать, только сидеть и думать, пока не пройдет тревожное чувство в животе. Хотя Тревор отмахнулся от ее заботы о собаке – и, возможно, правильно сделал – мыслями Хелен все возвращалась к запертой квартире: все представляла в который раз неистовое лицо на стене спальни и слышала приглушенное рычание животного, царапавшего доски на окне. Что бы ни говорил Тревор, Хелен не верила, что квартирой пользовались как импровизированной конурой. Нет, собака, без всякого сомнения, была там пленницей, бегала кругами, вынужденная в отчаянии питаться собственными фекалиями, становясь все более безумной с каждым проходившим часом. Хелен начала бояться, что кто-то – возможно, детишки в поисках топлива для костра – проникнет туда, не подозревая о том, что скрывается внутри. Она боялась не за безопасность взломщиков, но того, что собака, освободившись, придет за ней. Она будет знать, где находится Хелен (к такому заключению пришла ее пьяная голова), и найдет ее по запаху.

Тревор вернулся с виски, и они пили вместе до раннего утра, когда у нее взбунтовался желудок. Хелен закрылась в туалете – Тревор спрашивал снаружи, не нужна ли ей помощь, а она слабо просила оставить ее в покое. Когда, час спустя, Хелен вышла, он уже спал в постели. Она не присоединилась к нему, а легла на диван и продремала до рассвета.

Убийство стало сенсацией. На следующее утро оно попало на первые полосы всех таблоидов и подробно освещалось в серьезных газетах. Печатались фотографии убитой горем матери, которую выводили из дома, и другие, смазанные, но эффектные, снятые через ограду заднего двора и открытую дверь кухни. Кровь это была на полу или тень?

Хелен не стала читать статьи – ее больная голова устроила забастовку при одной только мысли о них, – но Тревор жаждал поговорить. Она не могла понять, было это очередной попыткой примирения или случай его реально заинтересовал.

– Девушка под арестом, – сказал он, внимательно изучая «Дейли телеграф». Он не разделял политической позиции этой газеты, но та была знаменита своим подробнейшим освещением жестоких преступлений.

Это замечание привлекло внимание Хелен независимо от ее желания.

– Под арестом? – сказала она. – Анна-Мария?

– Да.

– Дай посмотреть.

Он уступил ей газету, и она пробежала глазами по странице.

– Третий столбец, – подсказал Тревор.

Она нашла это место, и, да, так там и было написано, черным по белому. Анну-Марию взяли под арест, чтобы она объяснила на допросе, почему с предполагаемого часа смерти ребенка до того, как о ней сообщили, прошло столько времени. Хелен еще раз перечитала статью, чтобы убедиться, что верно все поняла. Да, верно. Полицейский патологоанатом предполагал, что Керри умер между шестью и шестью тридцатью утра; об убийстве не сообщили до двенадцати.

Она перечитала колонку в третий и в четвертый раз, но повторение не изменило чудовищных фактов. Ребенка убили до рассвета. Когда тем утром она пришла к ним домой, Керри был мертв уже четыре часа. Тело лежало в кухне, в нескольких ярдах от того места, где она стояла, а Анна-Мария ничего не сказала. Кажется, она чего-то ждала – но чего? Какого-то сигнала, чтобы взять трубку и позвонить в полицию?

– Боже мой, – сказала Хелен и уронила газету.

– Что?

– Мне надо пойти в полицию.

– Зачем?

– Чтобы сказать им, что я к ней приходила, – ответила она. Тревор забеспокоился. – Мальчик был мертв, Тревор. Вчера утром, когда я виделась с Анной-Марией, Керри был уже мертв.

Она позвонила по номеру, указанному в газете для тех, у кого могли быть какие-то сведения по делу, и спустя полчаса за ней приехала полицейская машина. За следующие два часа допроса ее шокировало многое, и не в последнюю очередь то, что никто не сообщил полиции о ее присутствии в жилом комплексе, хотя Хелен точно заметили.

– Они не хотят знать, – сказал полицейский. – Казалось бы, в таком месте свидетели должны кишмя кишеть. Если это и так, они не признаются. Такое преступление…

– Это первый случай? – спросила она.

Он посмотрел на нее через заваленный стол:

– Первый?

– Мне рассказывали про это место. Истории об убийствах. Этим летом.

Полицейский покачал головой:

– Мне об этом ничего не известно. Там было большое количество ограблений; одна женщина на неделю попала в больницу. Но нет, убийств не было.

Полицейский ей нравился. Его глаза льстили ей своим вниманием, а лицо – открытостью. Уже не заботясь о том, глупо она звучит или нет, Хелен сказала:

– Зачем они об этом лгут? О людях с выколотыми глазами. О всяких ужасах.

Полицейский почесал свой длинный нос:

– У нас такое тоже бывает. Люди приходят сюда и в каком только дерьме не признаются. Некоторые треплются всю ночь о том, что сделали, или думают, что сделали. Выкладывают все до мельчайших подробностей. А стоит сделать пару звонков – и оказывается, что это все выдумки. Психи.

– Может, если они не расскажут все вам… то пойдут и на самом деле это сделают.

Детектив кивнул:

– Да. Упаси господи. Вы можете оказаться правы.

А те байки, что рассказывали ей, – не признания ли это в несостоявшихся преступлениях, истории о самых страшных плодах воображения, придуманные, чтобы вымысел не стал реальностью? Мысли бегали по кругу: эти ужасные рассказы все равно нуждались в первопричине, источнике, от которого отталкивались. Возвращаясь домой по людным улицам, Хелен гадала, сколь многим из ее сограждан знакомы такие истории. Были ли эти выдумки такими расхожими, как утверждал Перселл? Не уготовано ли в каждом сердце пусть крохотное, но место для чудовищного?

– Перселл звонил, – сказал ей Тревор, когда она вернулась домой. – Пригласил нас на ужин.

Приглашение было нежеланным, и она скорчила гримасу.

– В «Апполинере», не забыла? – напомнил он ей. – Он сказал, что оплатит всем нам ужин, если ты докажешь, что он не прав.

Мысль о том, что она заработала еду на смерти ребенка Анны-Марии, была ужасающей; Хелен так и сказала.

– Он оскорбится, если ты откажешься.

– Да мне чхать. Я не хочу ужинать с Перселлом.

– Пожалуйста, – сказал он тихо. – Он может разобидеться, а мне сейчас хотелось бы, чтобы он был доволен.

Хелен посмотрела на него. Из-за того вида, что он на себя напустил, Тревор стал похож на промокшего спаниеля. Манипулятор ублюдочный, подумала она, но вслух сказала:

– Ладно, схожу. Только не жди никаких танцев на столах.

– Предоставим это Арчи, – сказал Тревор. – Я сказал Перселлу, что завтра вечером мы свободны. Ты не против?

– Мне без разницы.

– Он забронирует стол на восемь часов.

Вечерние газеты отвели «трагедии малыша Керри» по нескольку дюймов колонки на внутренней полосе. Вместо свежих новостей они просто описывали опрос жильцов, проходивший сейчас на Спектор-стрит. В самых поздних выпусках говорилось, что после продолжительного допроса Анну-Марию освободили из-под ареста, и теперь она ночует у друзей. Также мимоходом упоминалось, что похороны состоятся на следующий день.

Тем вечером, ложась спать, Хелен и не думала о том, чтобы вернуться на Спектор-стрит ради похорон, однако во сне, похоже, ее мнение изменилось, и, когда она проснулась, решение уже было принято за нее.

Смерть пробудила район к жизни. Хелен никогда не видела такого количества людей по пути к Раскин-корту. Многие уже выстраивались вдоль дороги, чтобы посмотреть на похоронную процессию, и подыскивали местечко пораньше, несмотря на ветер и неизменную угрозу дождя. На некоторых было надето что-то черное – шарф или пальто, – но в целом, невзирая на приглушенные голоса и подчеркнуто траурные выражения лиц, создавалось ощущение праздника. Вокруг бегали дети, уважение к покойнику их не трогало; время от времени у сплетничавших взрослых вырывались смешки – в воздухе чувствовалась атмосфера предвкушения, из-за которой настроение у Хелен, вопреки обстоятельствам, даже поднялось.

Но не только присутствие стольких людей ободряло ее; Хелен призналась себе, что рада вернуться сюда, на Спектор-стрит. Квадратные дворы с их захиревшими деревцами и серой травой стали для нее реальнее коридоров, устеленных ковровыми дорожками, по которым она привыкла ходить; безымянные лица на балконах и улицах значили больше, чем коллеги в университете. Словом, она чувствовала себя дома.

Наконец появились машины, двигавшиеся по узким улочкам со скоростью улиток. Когда показался катафалк – с белым гробиком, украшенным цветами, – несколько женщин в толпе негромко заплакали. Одна из зевак потеряла сознание; вокруг нее собралась кучка встревоженных людей. Даже дети утихли.

Хелен смотрела на процессию сухими глазами. Слезы давались ей нелегко, особенно на людях. Когда с ней поравнялась вторая машина, где ехала Анна-Мария и еще две женщины, Хелен увидела, что потерявшая сына мать тоже не желает демонстрировать скорбь на публику. На самом деле казалось, что происходящее возвысило ее, сидящую прямо на заднем сиденье машины, и ее бледное лицо вызывало у людей восхищение. Это была невеселая мысль, но Хелен чувствовала, что видит Анну-Марию в ее звездный час, в тот единственный день ее в остальном неприметной жизни, когда она оказалась в центре внимания. Процессия медленно проехала мимо и скрылась из вида.

Толпа вокруг редела. Хелен оторвалась от тех нескольких скорбящих, которые еще стояли на тротуаре, и зашла с улицы в Баттс-корт. Она хотела вернуться к запертой квартире и посмотреть, там ли еще собака. Если будет так, то Хелен решила, что найдет смотрителя комплекса и сообщит ему об этом.

Этот двор, в отличие от остальных, практически пустовал. Возможно, местные жильцы, соседи Анны-Марии, отправились на церемонию в крематорий. Какой бы ни была причина, место было до зловещего безлюдным. Остались только дети, игравшие вокруг пирамиды из дров; голоса отдавались эхом в пустом пространстве.

Хелен подошла к четырнадцатой квартире и с удивлением обнаружила, что дверь снова открыта, как было в тот, первый, раз. При виде комнат у нее закружилась голова. Как часто за последние несколько дней она представляла себе, как стоит здесь и заглядывает в эту темноту. Изнутри не доносилось ни звука. Собака наверняка убежала – а может, умерла. Ничего ведь не случится плохого, если зайти сюда еще один, последний раз, только чтобы увидеть лицо на стене и сопутствующий ему лозунг.

«Сладчайшее – сладчайшему». Хелен так и не собралась отыскать первоисточник фразы. Неважно, подумала она. Что бы эти слова ни значили раньше, здесь они преобразились, как и все остальное, включая ее саму. Она постояла в гостиной, предвкушая грядущую встречу. Далеко за спиной обезумевшими птицами кричали дети.

Она переступила через обломки мебели и подошла к коридорчику, соединявшему гостиную и спальню, все еще оттягивая момент. Сердце билось стремительно; на губах играла улыбка.

И вот! Наконец-то! Портрет навис над ней, все такой же притягательный. Хелен отошла назад, во тьму комнаты, чтобы насладиться его полным видом, и споткнулась о матрас, все еще лежавший в углу. Она посмотрела вниз. Убогий матрас был перевернут, демонстрируя неразорванную сторону. На него побросали одеяла и завернутую в тряпки подушку. В складках что-то блестело. Она наклонилась поближе и увидела там пригоршню сладостей – шоколадок и карамели, – завернутых в яркие фантики. А между ними, не такие манящие и не такие сладкие, лежали десять бритвенных лезвий. Некоторые были в крови. Хелен выпрямилась и отошла от матраса, и в этот миг до ее ушей долетело жужжание из соседней комнаты. Она обернулась, и в спальне стало еще темнее оттого, что кто-то ступил в проход, отделявший ее от внешнего мира. Она видела только силуэт человека, стоявшего против света, но чувствовала его запах. Он пах сладкой ватой, а жужжание исходило от него или изнутри него.

– Я только зашла посмотреть, – сказала она, – …на рисунок.

Жужжание не утихало – звук сонного полудня где-то далеко отсюда. Человек в проходе не шевелился.

– Что ж, – сказала Хелен. – Я увидела все, что хотела.

Вопреки всему она надеялась, что ее слова заставят его отойти и пропустить ее, но он не двинулся с места, а у нее не хватало смелости бросить ему вызов, сделав шаг к двери.

– Мне нужно идти, – сказала она, чувствуя, что несмотря на все ее старания каждый звук сочится страхом. – Меня ждут…

В чем-то это было правдой. Сегодня вечером их всех пригласили на ужин в «Апполинере». Но он должен был начаться в восемь, через четыре часа. Ее не хватятся еще долго.

– Позвольте пройти, – сказала она.

Жужжание немного унялось, и в тишине стоявший в дверном проеме мужчина заговорил. Его негромкий голос был почти так же сладок, как и запах.

– Не уходи пока.

– Меня ждут… ждут…

Хелен не видела его глаз, но чувствовала их взгляд, и они вызывали у нее дремоту, подобно тому лету, что пело в ее голове.

– Я пришел за тобой, – сказал он.

Она мысленно повторила эти четыре слова. Я пришел за тобой. Если это была угроза, то он произнес ее совсем не угрожающе.

– Я вас… не знаю, – сказала Хелен.

– Нет, – прошептал мужчина. – Но ты усомнилась во мне.

– Усомнилась?

– Ты не удовольствовалась историями и тем, что писали на стенах. И я вынужден был прийти.

От дремоты мысли сделались неповоротливыми, но она уловила суть того, о чем говорил мужчина. Что он был легендой, и она, не поверив, вынудила его явиться, чтобы взять дело в свои руки. Лишь теперь Хелен посмотрела на эти руки. Одной из них не было. На ее месте торчал крюк.