Книги крови. Запретное

– Всего одну чашечку. – Анна-Мария поднялась и выдернула электрический чайник из розетки, чтобы отнести к раковине и налить в него воды. Собравшись включить кран, она заметила что-то на сушилке для посуды и раздавила это большим пальцем.

– Попался, зараза, – сказала она, а потом повернулась к Хелен. – У нас тут чертовы муравьи.

– Муравьи?

– Весь район заполонили. Они из Египта: их фараоновыми муравьями кличут. Мелкие рыжие поганцы. Плодятся в теплотрассах, а оттуда пробираются во все квартиры. Тут от них никуда не денешься.

Эта невероятная экзотика (египетские муравьи?) показалась Хелен забавной, но она ничего не сказала. Анна-Мария смотрела из кухонного окна на задний двор.

– Вы должны им рассказать, – сказала она, хотя Хелен не понимала, с кем ее просили поговорить. – Рассказать, что нормальные люди уже и по улицам ходить не могут…

– Все и правда настолько плохо? – спросила Хелен, которая, честно говоря, уже подустала от этого перечисления бедствий.

Анна-Мария отвернулась от раковины и пристально посмотрела на нее:

– У нас тут убийства были.

– Правда?

– Одно было летом. Старик из Раскина. Прямо в соседнем дворе. Я его не знала, но он был другом сестры соседки. Я забыла, как его звали.

– И его убили?

– Порезали на куски прямо в квартире. Почти неделя прошла, прежде чем его нашли.

– А как же соседи? Разве они не заметили, что он пропал?

Анна-Мария пожала плечами, как будто самые важные сведения – об убийстве и одиночестве старика – она уже передала и дальнейшие расспросы по этому поводу бессмысленны. Но Хелен не отступала:

– Мне это кажется странным.

Анна-Мария воткнула наполненный чайник в розетку и бесстрастно ответила:

– Ну, так оно и было.

– Я не говорю, что этого не было, только…

– Ему выкололи глаза, – сказала она, прежде чем Хелен сумела озвучить еще какие-то сомнения.

Хелен вздрогнула.

– Нет, – прошептала она.

– Чистая правда. И это еще не все. – Она помолчала для пущего эффекта, а потом продолжила: – Вот и думай: каким же человеком надо быть, чтобы такое сделать, правда? Вот и думай.

Хелен кивнула. Именно об этом она себя и спрашивала.

– А того, кто это сделал, нашли?

Анна-Мария пренебрежительно фыркнула:

– Полиции плевать, что тут творится. Они держатся отсюда подальше. А когда патрулируют, только забирают детишек за пьянство – и все. Понимаете, они боятся. Потому и не суются сюда.

– Этого убийцы?

– Может быть, – ответила Анна-Мария. И добавила: – У него был крюк.

– Крюк?

– У того, кто это сделал. У него был крюк, прямо как у Джека Потрошителя.

Хелен не особенно разбиралась в убийствах, но была уверена, что Потрошитель не расхаживал с крюком. Но ей казалось, что усомниться в рассказе Анны-Марии невежливо; хотя про себя задумалась, какая часть байки – выколотые глаза, гниющее в квартире тело, крюк – была выдумкой. Наверняка даже самые добросовестные рассказчики время от времени поддавались искушению приврать.

Анна-Мария налила себе еще чашку чая и собралась сделать то же самое и для гостьи.

– Спасибо, не надо, – сказала Хелен. – Мне правда нужно идти.

– Вы замужем? – неожиданно спросила Анна-Мария.

– Да. За университетским преподавателем.

– Как его зовут?

– Тревор.

Анна-Мария насыпала в чай две ложки сахара с горкой и спросила:

– Вы сюда еще вернетесь?

– Да, надеюсь. Позже на этой неделе. Я хочу сделать несколько снимков граффити в квартире на той стороне двора.

– Что ж, заходите.

– Обязательно. И спасибо вам за помощь.

– Не за что, – ответила Анна-Мария. – Вы же расскажете кому-нибудь, правда?

– А вместо руки у него якобы был крюк.

Тревор поднял взгляд от тарелки с tagliatelle con prosciutto:

– Прошу прощения?

Хелен всеми силами пыталась не расцвечивать пересказ собственными реакциями. Ей было интересно узнать, что об этом думает Тревор, и она понимала, что стоит ей хоть где-то высказать свое мнение – и он инстинктивно займет противоположную позицию, просто из вредности.

– У него был крюк, – повторила она ровным голосом.

Тревор отложил вилку и, шмыгнув, ухватился за нос:

– Я ничего об этом не читал.

– Ты не читаешь местных газет. И я тоже. Возможно, в центральные газеты это не попало.

– «Маньяк с крюком зарезал старика»? – с преувеличенным смаком проговорил Тревор. – Такой заголовок явно занял бы достойное место в газете. Когда там это все предположительно случилось?

– Летом вроде бы. Может, когда мы были в Ирландии.

– Возможно, – сказал Тревор, снова берясь за вилку. Он склонился над едой, и начищенные линзы очков отражали только стоявшую перед ним тарелку с пастой и мелко порубленной ветчиной, а не его глаза.

– Почему «возможно»? – напомнила о себе Хелен.

– Звучит не очень правдоподобно. Честно говоря, звучит чертовски нелепо.

– Ты в это не веришь?

Тревор оторвал взгляд от тарелки, языком слизнув кусочек тальятелле из уголка рта. Лицо его вновь приобрело уклончивое выражение – наверняка именно так он выглядел, слушая ответы студентов.

– А ты веришь? – спросил он у Хелен. Это был его любимый прием для того, чтобы выиграть время, еще один преподавательский трюк – ответить вопросом на вопрос.

– Я не уверена. – Хелен пыталась найти хоть какую-нибудь сушу в этом море сомнений, чтобы не тратить силы на пикировку.

– Ладно, забудь о рассказе. – Тревор отвлекся от еды ради очередного бокала красного вина. – Как насчет рассказчицы? Ты ей доверяешь?

Хелен вспомнила серьезное лицо, с которым Анна-Мария говорила об убийстве старика:

– Да. Да, думаю, я заметила бы, что она мне лжет.

– Так почему это настолько важно? Я имею в виду, какая, в жопу, разница, лжет она или нет?

Это был разумный вопрос, хоть и раздражающе сформулированный. Действительно, какая разница? Может, ей хотелось, чтобы худшие подозрения насчет Спектор-стрит оказались выдумкой? Такой район мог быть грязным, безнадежным, мог быть свалкой, куда, с глаз долой, выбрасывают ненужных и бедных людей, – это все обыденность, которую Хелен принимала как неприятную социальную данность. Но история об убитом и изуродованном старике стала чем-то иным. Образ жестокой смерти, однажды представ перед ней, теперь отказывался исчезать.

Она поняла, к своему неудовольствию, что это смятение отражалось на ее лице и что Тревора, наблюдавшего за ней с той стороны стола, оно немало забавляло.

– Если это тебя так тревожит, – сказал он, – почему бы тебе не вернуться туда и не поспрашивать людей вместо того, чтобы играть за ужином в «верю-не верю»?

Хелен не могла не ответить на его шпильку:

– Я думала, тебе нравятся игры в угадайку.

Тревор мрачно посмотрел на нее:

– Ты снова ошиблась.

Предложение заняться расследованием казалось неплохим, хотя у Тревора, несомненно, были для этого свои мотивы. С каждым днем Хелен видела мужа все в менее лестном свете. В том, что раньше казалось ей ярой любовью к спорам, она узнавала теперь банальное стремление к власти. Он спорил не ради упоения дискуссией, а потому, что страдал патологической тягой к соревнованию. Хелен раз за разом наблюдала, как он занимает сторону, которую – она знала точно – не поддерживал, только ради того, чтобы пролить кровь. Что еще более прискорбно, он в этом увлечении был неодинок. Наука стала одним из последних прибежищ для профессиональных расточителей времени. Порой казалось, что круг общения Бьюкененов состоит из одних только образованных дураков, заблудших в руинах затхлой риторики и пустых убеждений.

Из одних руин в другие. На следующий день она возвратилась в Спектор-стрит, вооружившись вспышкой вдобавок к штативу и светочувствительной пленке. Поднялся ветер, он был ледяным и ярился еще сильнее оттого, что оказался заперт в лабиринте переходов и дворов. Хелен подошла к квартире номер 14 и провела следующий час в ее оскверненных глубинах, тщательно фотографируя стены в спальне и гостиной. В глубине души она ожидала, что при новой встрече эффект от портрета в спальне будет уже не тем. Она ошиблась. Как бы Хелен ни старалась запечатлеть его масштаб и детали, она понимала, что фотографии будут в лучшем случае далеким эхо его бесконечного воя.

Конечно, сила граффити во многом происходила из контекста. Наткнуться на подобную картину в таком невзрачном, совершенно незагадочном окружении было словно обнаружить икону на куче мусора: блистающий символ перехода из мира забот и разложения в некую реальность, которая была темнее, но и куда чудеснее. Хелен с болью осознавала, что глубину ее реакции, скорее всего, не удастся передать в привычных терминах. Ее словарный запас был аналитическим, полным модных словечек и ученого сленга, но прискорбно бедным там, где дело касалось выразительности. Она надеялась, что фотографии хоть и будут бледны, смогут хотя бы намекнуть на мощь этого портрета, даже если окажутся неспособны породить такой же холод во внутренностях.

Когда она вышла из квартиры, ветер был все так же безжалостен, но снаружи ждал мальчик – тот же, что провожал ее вчера, – одетый словно по весенней погоде. Он гримасничал, пытаясь унять дрожь.

– Привет, – сказала Хелен.

– Я ждал, – сообщил мальчик.

– Ждал?

– Анна-Мария сказала, что ты вернешься.

– Я планировала вернуться через несколько дней. Тебе пришлось бы ждать очень долго.

Мальчик чуть расслабился:

– Ничего. Мне заняться нечем.

– А школа?

– Мне там не нравится, – ответил мальчик, словно не был обязан учиться, если это не отвечало его вкусам.

– Ясно, – сказала Хелен и зашагала вдоль одной из сторон двора. Мальчик пошел следом. На траве в центре были свалены в кучу несколько стульев и два или три мертвых деревца.

– А это что? – сказала она, отчасти себе самой.

– Ночь Костров[4], – сообщил мальчик. – На следующей неделе.

– Разумеется.

– Ты Анну-Марию хочешь навестить?

– Да.

– Ее нет дома.

– О, ты уверен?

– Ага.

– Что ж, возможно, ты сможешь мне помочь… – Она остановилась и повернулась лицом к ребенку; от усталости у него под глазами набрякли мешки.

– Я слышала, здесь неподалеку убили старика. Летом. Ты об этом ничего не знаешь?

– Нет.

– Совсем ничего? Ты не помнишь, чтобы кого-то убили?