Книги крови. Запретное

В углу камеры обезьянка, услышав смех Джерома, снова начала всхлипывать. Звук этот на секунду отвлек Карнеги, и когда он снова перевел взгляд на Джерома, то увидел, что близорукие глаза закрылись, руки повисли, и подопытный умер, прислонившись к стене. Какой-то миг тело его стояло, несмотря на закон земного притяжения. Потом ноги подогнулись, и Джером упал вперед. Он был, понял Карнеги, всего лишь мешком с костями, не больше. Просто удивительно, что парень протянул так долго.

Карнеги подошел к телу и приложил палец к шее Джерома. Пульса не было. На лице трупа застыла последняя усмешка.

– Скажи мне… – прошептал Карнеги мертвецу, чувствуя, что момент упущен, что он опять, как всегда, оказался посторонним наблюдателем. – Скажи мне… чему ты смеялся?

Но слепой мальчик, как ему и положено, не отвечал.

Книги крови

Том V

Во плоти

Посвящается Джулии

Запретное

(пер. Романа Демидова)

Как в совершенной трагедии страдающим персонажам незаметно изящество ее построения, так и идеальная геометрия жилого комплекса «Спектор-стрит» была видна только с воздуха. Шагая по его мрачным каньонам, пробираясь по грязным переходам от одной коробки из серого бетона к другой, трудно было отыскать что-то приятное глазу или будящее воображение. Немногочисленные деревца, высаженные в квадратных дворах, давно изувечили или вырвали с корнем; трава, хоть и высокая, решительно отказывалась приобретать здоровый зеленый цвет.

Без сомнения, этот комплекс, как и два соседних, был когда-то мечтой архитектора. Без сомнения, городские планировщики рыдали от счастья при виде проекта, обещавшего уместить по триста тридцать шесть человек на каждом гектаре так, чтобы еще и место для детской площадки осталось. Несомненно, на Спектор-стрит были заработаны богатства и репутации, а на его открытии говорились красивые слова о том, что это образец, на который станут равняться все будущие застройки. Но планировщики – выплакав слезы, произнеся речи – оставили комплекс на произвол судьбы; архитекторы заселились в отреставрированные георгианские особняки на другом конце города и, вероятнее всего, больше ни разу сюда не заглянули.

А если бы и заглянули, царящая здесь разруха не вызвала бы у них никакого стыда. Их детище (как, несомненно, сказали бы они) было таким же блистательным, как и прежде: линии все так же прямы, пропорции все так же выверены; это люди испортили Спектор-стрит. И они были бы правы в своих обвинениях. Хелен никогда еще не видела настолько капитально изуродованного внутригородского района. Фонари были разбиты, ограды дворов повалены; выезды из гаражей заблокированы машинами, у которых сняли колеса и движки, а потом сожгли шасси. В одном из дворов огонь полностью уничтожил три или четыре квартиры на первых этажах; их окна и двери заколотили досками и листами гофрированного металла.

Еще больше ошеломляли граффити. Хелен и пришла сюда затем, чтобы их увидеть, вдохновленная рассказом Арчи об этом месте, и они ее не разочаровали. Трудно было поверить, глядя на множество слоев рисунков, имен, ругательств и изречений, покрывавших каждый доступный кирпич, что Спектор-стрит едва исполнилось три с половиной года. Стены, еще недавно девственно-чистые, теперь оказались настолько обезображены, что коммунальщики не могли и надеяться вернуть им прежний вид. Слой побелки, скрывшей визуальную какофонию, только предоставил бы художникам свежую и тем более манящую поверхность, на которой они могли бы оставить свой след.

Хелен была на седьмом небе. Каждый поворот открывал новый материал для ее диссертации: «Граффити: семиотика урбанистического отчаяния». В этой теме сливались две ее любимые дисциплины – социология и эстетика, – и, блуждая по комплексу, Хелен начала прикидывать, не хватит ли материала, помимо диссертации, еще и на книгу. Она прошла по дворам, переписала кучу любопытнейших цитат и отметила их расположение. Потом сходила к машине за фотоаппаратом и штативом и вернулась к самому урожайному месту, чтобы подробно запечатлеть стены.

Работать было холодно. Хелен не хватало сноровки, а по небу позднего октября неслись тучи, и свет на кирпичах менялся ежесекундно. Пока она настраивала и перенастраивала экспозицию, чтобы компенсировать перемены в освещении, пальцы делались все более неловкими, а терпение, соответственно, все более хрупким. Но она не отступала, не обращая внимания на пустое любопытство прохожих. Нужно было заснять так много рисунков. Хелен напомнила себе, что за теперешнее неудобство ей воздастся сполна, когда она покажет фотографии Тревору, который с самого начала открыто сомневался в состоятельности проекта.

– Письмена на стене? – сказал он с этой своей раздражающей полуулыбкой. – Да о таком писали сотню раз.

Конечно, это была правда; и в то же время – нет. Безусловно, существовали научные труды по граффити, под завязку набитые социологическим жаргоном: «маргинализация культуры»; «урбанистическое отчуждение». Но Хелен тешила себя мыслью, что она сможет найти в этих беспорядочных каракулях что-то, чего не увидели предыдущие аналитики: может, какую-то объединяющую концепцию, которая станет сердцем диссертации. Только неустанная систематизация и поиск перекрестных ссылок в представших перед ней фразах и изображениях могли открыть такую связь; поэтому так важно было все зафиксировать. Здесь работало так много рук; оставило след – пусть и мимоходом – так много личностей: если она сможет отыскать какой-то паттерн, какую-то доминирующую тему или идею, диссертации будет гарантировано серьезное внимание, а значит, и самой Хелен тоже.

– Что вы делаете? – спросил кто-то сзади.

Она вынырнула из своих расчетов и увидела на тротуаре позади себя девушку с коляской. Хелен подумала, что она выглядит усталой и измученной холодом. Ребенок в коляске хныкал, тиская грязными пальчиками оранжевый леденец и обертку от шоколадки. Бо́льшая часть батончика и останки предыдущих конфет были выложены напоказ на его куртке.

Хелен натянуто улыбнулась; кажется, девушке это было нужно.

– Я фотографирую стены, – ответила она на вопрос, хотя любой мог бы это понять с первого взгляда.

Девушка – ей, по прикидке Хелен, едва исполнилось двадцать, – сказала:

– В смысле, эту дрянь?

– Надписи и рисунки, – сказала Хелен. И добавила: – Да. Дрянь.

– Вы из городского совета?

– Нет, из университета.

– Это так мерзко. То, что они делают. Это ведь не только детишки.

– Да?

– Взрослые мужчины. Да, взрослые мужчины. Им на все плевать. Прямо среди бела дня рисуют. У всех на виду… среди бела дня.

Она взглянула на сына, который затачивал леденец о землю.

– Керри! – прикрикнула она, но мальчишка и ухом не повел.

– Это всё смоют? – спросила девушка у Хелен.

– Не знаю, – ответила та и повторила: – Я из университета.

– О, – ответила девушка, как будто услышала об этом в первый раз, – так вы не из совета?

– Нет.

– Правда же, здесь такая похабщина попадается? Ужасная грязь. На некоторые рисунки мне и смотреть стыдно.

Хелен кивнула, бросив взгляд на мальчика в коляске. Керри решил для пущей сохранности запихнуть леденец в ухо.

– Не делай так! – сказала его мать и наклонилась, чтобы шлепнуть ребенка по руке. Удар был едва заметным, но мальчишка разревелся. Хелен воспользовалась случаем, чтобы вернуться к фотоаппарату. Но девушке все еще хотелось поговорить.

– Это ведь не только снаружи, – сообщила она.

– Прошу прощения? – сказала Хелен.

– Они вламываются в опустевшие квартиры. Совет пытался их заколачивать, только это не помогает. Все равно вламываются. Устраивают там туалеты и пишут на стенах всякую дрянь. И еще костры разводят. Так что там никому уже не поселиться.

Хелен стало любопытно. Возможно, граффити на внутренних стенах значительно отличаются от выставленных на всеобщее обозрение? Это определенно стоило проверить.

– А вы не знаете поблизости подобных мест?

– В смысле, пустых квартир?

– С граффити.

– Рядом с нами есть парочка, – охотно сообщила девушка. – Я живу в Баттс-корте.

– Вы можете мне их показать? – спросила Хелен.

Девушка пожала плечами.

– Кстати, меня зовут Хелен Бьюкенен.

– Анна-Мария, – ответила молодая мать.

– Я была бы очень благодарна, если бы вы показали мне одну из таких пустых квартир.

Энтузиазм Хелен привел Анну-Марию в замешательство, и она не стала этого скрывать, однако пожала плечами и сказала:

– Там смотреть-то толком не на что. Все то же самое.

Хелен собрала свое оборудование, и они прошли вместе по пересекающимся проходам между дворами. Хотя жилой комплекс не был высотным – все дома здесь насчитывали по пять этажей, – но вид его, тем не менее, вызывал чудовищную клаустрофобию. Улицы и проходы были мечтой грабителя – они изобиловали слепыми поворотами и плохо освещенными подворотнями. Мусоропроводы – желоба, куда жители верхних этажей могли сбрасывать мешки с отходами, – давно уже запаяли, потому что они легко могли стать причиной пожара. Теперь мешки кучами лежали в проходах, их часто разрывали бродячие собаки, а содержимое разбрасывали по земле. Даже в холодную погоду тут стоял неприятный запах. В разгар лета он, наверное, становился просто невыносимым.

– Я живу напротив, – сказала Анна-Мария, указав на противоположную часть двора. – Там, где желтая дверь.

Потом она ткнула пальцем в другую сторону:

– Пять или шесть квартир от дальнего конца. Две пустуют. Уже несколько недель как. Одна семья переехала в Раскин-корт, другая сбежала посреди ночи.

После этого она повернулась к Хелен спиной и покатила Керри, который затеял пускать слюни на бортик коляски, в обход двора.

– Спасибо, – сказала ей вслед Хелен. Анна-Мария оглянулась, но не ответила. Хелен, воодушевившись, прошла вдоль квартир на первом этаже с отдельными входами; в большинстве из них жили люди, однако понять этого было нельзя. Занавески плотно задернуты, на ступенях не видно ни молочных бутылок, ни игрушек, забытых там, где с ними возились дети. Вообще никаких признаков жизни. Однако граффити действительно были – что поразительно, прямо на дверях жилых квартир. Хелен лишь бегло рассматривала их, отчасти из-за страха, что пока она будет изучать отборное ругательство на двери, та распахнется, но в основном, потому, что ей не терпелось увидеть, какие откровения ожидают ее в пустых квартирах.

Четырнадцатая квартира встретила гостью скверным запахом мочи, как свежей, так и старой, а еще – вонью горелых краски и пластмассы. Целых десять секунд она колебалась, соображая, разумно ли заходить внутрь. Жилой комплекс за спиной был, разумеется, чуждым, тонул в собственной нищете, однако представшие перед ней комнаты пугали еще сильнее: темный лабиринт, куда едва проникал взгляд. Но когда отвага пошатнулась, Хелен вспомнила о Треворе и о том, как сильно ей хотелось покончить с его снисходительностью. С этими мыслями она ступила в квартиру, намеренно отшвырнув пинком обгоревшую деревяшку в надежде, что вынудит здешних обитателей показаться.

Но никаких признаков того, что здесь кто-то живет, не было. Набравшись смелости, Хелен начала обследовать первую комнату, которая – если судить по останкам выпотрошенного дивана в углу и промокшему ковру под ногами – прежде была гостиной. Бледно-зеленые стены, как и обещала Анна-Мария, сильно обезобразили как мелкие писаки – которые спокойно работали ручкой или даже более грубо, мягким углем – так и те, кто, претендуя на интерес публики, раскрасил стены полудюжиной цветов.

Некоторые надписи представляли интерес, хотя многие уже попадались Хелен на стенах снаружи. Повторялись знакомые имена и сцепки. Пусть Хелен в жизни не видела этих людей, она знала, как сильно Фабиану Дж. («Все путем!») хотелось дефлорировать Мишель и что Мишель, в свою очередь, сохла по какому-то мистеру Шину. Здесь, как и много где еще, некто по прозвищу Белая Крыса хвастался размерами своего мужского достоинства, а красная краска обещала возвращение братцев Силлабаб. Особенно любопытна была парочка рисунков, сопутствовавших этим фразам или, по крайней мере, изображенных рядом с ними. Они отличались почти символической простотой. Рядом со словом «Христос» был нарисован схематичный человечек, от головы которого, как шипы, расходились волосы, и на каждом шипе торчало по еще одной голове. Неподалеку кто-то изобразил половой акт, причем так упрощенно, что Хелен сначала подумала, будто художник имел в виду нож, погружающийся в слепой глаз. Но как бы интересны ни были граффити, в комнате было слишком темно для фотоаппарата, а захватить с собой вспышку она не сообразила. Чтобы надежно зафиксировать эти находки, нужно было вернуться сюда еще раз, а пока что пришлось удовлетвориться простым осмотром.

Квартира была не слишком большой, но все окна заколотили, и, стоило Хелен отойти от двери, свет иссяк окончательно. Запах мочи, мощный уже на входе, стал только сильнее, а когда она достигла дальней стены гостиной и прошла по небольшому коридорчику в следующую комнату, сделался удушливым, как фимиам. Эта комната, самая дальняя от входа, была также и самой темной, и Хелен пришлось подождать несколько секунд в тесном мраке, пока ее глаза не стали на что-то годны. Здесь, кажется, раньше была спальня. Те немногие вещи, что остались после жильцов, разломали на куски. Относительно нетронутым остался только матрас, брошенный в углу комнаты среди испорченных одеял, газет и осколков посуды.

Снаружи пробилось сквозь тучи солнце, и два или три луча проскользнули между досок, которыми было заколочено окно спальни, и, точно божье благословение, прошили комнату насквозь, расчертив стену напротив яркими полосами. Здесь также постарались графферы: привычная мешанина признаний в любви и угроз. Хелен быстро осмотрела комнату, и ее взгляд следом за лучами света упал на ту стену, где была дверь, через которую она вошла.

Здесь художники тоже потрудились, но произвели на свет картину, подобных которой она больше нигде не встречала. Использовав расположенную посередине стены дверь в качестве рта, граффер изобразил на голой штукатурке большую голову. Рисунок был искуснее остальных: он изобиловал деталями, придающими картине пугающую правдоподобность. Под кожей цвета простокваши проступали скулы; неровно заточенные иглы зубов смыкались на двери. Глаза нарисованного мужчины из-за низкого потолка находились всего в нескольких дюймах от верхней губы, но эта пластическая операция только придавала изображению силы, создавая впечатление, будто он запрокинул голову. Спутанные пряди волос змеями расползались от его макушки по потолку.

Может, это портрет? Было что-то тревожно конкретное в деталях бровей и контурах распахнутого рта, в этих тщательно выписанных плотоядных зубах. Явный кошмар: возможно, зарисовка чего-то увиденного в героиновом бреду. Каким бы ни было ее происхождение, картина впечатляла. Работала даже иллюзия двери-рта. Коридорчик между гостиной и спальней сходил за глотку, побитая жизнью люстра служила миндалинами. За пищеводом, в желудке кошмара, белым огнем пылал день. Общий эффект вызывал в памяти декорации аттракциона «Поезд ужасов». Та же преувеличенная безобразность, то же бесстыдное желание напугать. И это работало: Хелен стояла в спальне, едва ли не остолбенев при виде картины, безжалостно уставившейся на нее красными глазами. Она решила вернуться сюда завтра, на этот раз со светочувствительной пленкой и вспышкой, чтобы осветить шедевр.

Когда Хелен собралась уходить, солнце спряталось, и полосы света угасли. Она оглянулась на заколоченные окна и впервые заметила, что на стене под ними был написан краской из баллончика лозунг из двух слов.

«Сладчайшее – сладчайшему», – гласил он. Цитата была ей знакома, а вот первоисточник – нет. Признание в любви? Если так, то место для признания выбрали странное. Невзирая на матрас в углу и относительную уединенность комнаты, Хелен не могла представить, как предполагаемый адресат этих слов входит сюда, чтобы принять букет. Никакие влюбленные подростки, пусть даже сгорающие от желания, не прилегли бы здесь поиграть в папу с мамой; только не под взглядом кошмара на стене. Она подошла поближе, чтобы изучить надпись. Краска, похоже, была того же оттенка розового, который использовали, чтобы раскрасить десны кричащего мужчины; возможно, одна рука?

Позади раздался шум. Хелен развернулась так быстро, что едва не споткнулась о заваленный одеялами матрас.

– Кто?..

На той стороне глотки, в гостиной, стоял мальчик лет шести-семи, со ссадинами на коленях. Он смотрел на Хелен блестящими в полумраке глазами, словно ждал ее слов.

– Да? – сказала она.

– Анна-Мария спрашивает, не хочешь ли ты чаю? – сообщил он без пауз и интонации.

Казалось, разговор с девушкой состоялся много часов назад. Но она была благодарна за приглашение. От сырости в квартире ее знобило.

– Да… – сказала она мальчику. – Да, спасибо.

Ребенок не двигался с места и просто смотрел на нее.

– Ты покажешь дорогу? – спросила она.

– Если хочешь, – ответил он, не выказывая ни малейшего энтузиазма.

– Я бы хотела.

– Ты фотки делаешь?

– Да. Да, делаю. Но не здесь.

– Почему?

– Слишком темно, – объяснила она ему.

– А в темноте не получается? – осведомился он.

– Нет.

На это мальчик кивнул, как будто информация каким-то образом укладывалась в его представления о мире, и, не говоря больше ни слова, развернулся кругом, явно ожидая, что Хелен пойдет за ним.

На улице Анна-Мария была скупа на слова, но в стенах своей кухни совершенно изменилась. Настороженное любопытство сменилось бодрым словесным потоком и беспрестанным метанием между десятком домашних забот, словно она была жонглером, который держал в воздухе несколько тарелок одновременно. Хелен наблюдала за этой эквилибристикой с определенным уважением: сама она как домохозяйка никуда не годилась. Наконец бессвязный разговор вернулся к тому, ради чего Хелен сюда пришла.

– Эти фотографии, – сказала Анна-Мария, – они вам зачем?

– Я пишу о граффити. Фотографии будут иллюстрировать мою диссертацию.

– Не очень красивая тема.

– Да, вы правы, не слишком. Но я нахожу ее интересной.

Анна-Мария покачала головой:

– Я ненавижу этот район. Здесь опасно. Людей грабят на порогах собственных квартир. Дети что ни день поджигают мусор. Прошлым летом пожарные приезжали сюда по два-три раза в день, пока не запаяли мусоропроводы. Теперь мусор просто бросают на дороге, а это приманивает крыс.

– Вы здесь одна живете?

– Да, – сказала она, – с тех пор, как Дэйви ушел.

– Это ваш муж?

– Он отец Керри, но мы не были женаты. Прожили вместе два года. Нам бывало хорошо. А потом он просто собрался и ушел, пока мы с Керри гостили у моей мамы.

Анна-Мария уставилась в свою чашку:

– Без него мне лучше. Но иногда бывает страшно. Хотите еще чаю?

– Думаю, мне уже пора.