Книги крови. Запретное

– Нет, – повторил мальчик с впечатляющей категоричностью. – Я не помню.

– Ну ладно, все равно спасибо.

На этот раз, когда она возвращалась к машине, мальчик за ней не пошел. Но, выходя из двора, Хелен оглянулась и увидела, что он стоит там же, где она его оставила, и смотрит на нее будто на сумасшедшую.

К тому времени как она добралась до машины и убрала фотоаппаратуру в багажник, к ветру добавились капли дождя, и Хелен почувствовала сильное искушение забыть о словах Анны-Марии и отправиться домой, где кофе будет теплым, даже если прием таким не окажется. Но ей нужен был ответ на заданный вчера Тревором вопрос. «А ты веришь?» – спросил он, когда она пересказала ему историю. Тогда Хелен не понимала, как на это ответить, и не поняла до сих пор. Возможно (почему она это чувствовала?), терминология объективной истины была здесь бесполезна; возможно, окончательный ответ на его вопрос был на самом деле не ответом, а всего лишь очередным вопросом. Что ж, пусть так. Она должна узнать.

Раскин-корт оказался так же жалок, как и его сотоварищи, если не больше. Здесь даже костра не было. На балконе третьего этажа прятала от дождя выстиранное белье женщина; на траве в центре двора бездумно сношалась собачья пара; сука устремляла взгляд в пустое небо. Шагая по безлюдному тротуару, Хелен приосанилась; Бернадетт говорила, что решительный вид человека препятствует агрессии. Заметив двух женщин, разговаривавших в дальнем конце двора, она спешно подошла к ним, радуясь, что хоть кого-то увидела.

– Прошу прощения?

Женщины, обе средних лет, тут же замолчали и оглядели ее с ног до головы.

– Вы не можете мне помочь?

Она чувствовала, что ее оценивают и не доверяют ей; они этого не скрывали. Одна из них, с багровым лицом, сказала прямо:

– Чего тебе надо?

Хелен неожиданно почувствовала, что совсем не умеет располагать к себе людей. Что она может такого сказать этим двум женщинам, чтобы ее мотивы не показались людоедскими?

– Мне сказали… – начала она, а потом запнулась, понимая, что никакой помощи от них не получит. – Мне сказали, что неподалеку произошло убийство. Это правда?

Багроволицая женщина подняла брови, выщипанные настолько, что они были едва видны:

– Убийство?

– Ты из газеты? – спросила вторая. С годами выражение ее лица стало настолько кислым, что никакой сахар не помог бы. Маленький рот избороздили глубокие морщины; крашенные в темный цвет волосы были на полдюйма седыми возле корней.

– Нет, я не из газеты, – сказала Хелен. – Я подруга Анны-Марии, из Баттс-корта.

Это слово, «подруга», не вполне соответствовало правде, но оно, похоже, немного смягчило женщин.

– В гости приехала, да? – спросила багроволицая.

– Что-то вроде того…

– Все тепло пропустила…

– Анна-Мария рассказывала, что здесь летом кого-то убили. Мне стало интересно.

– Правда?

– Вы об этом что-нибудь знаете?

– Тут много чего бывает, – ответила вторая женщина. – Ты и половины не знаешь.

– Значит, это правда, – сказала Хелен.

– Туалеты пришлось закрыть, – сообщила первая.

– Ага. Пришлось, – сказала вторая.

– Туалеты? – сказала Хелен. Какое отношение они имели к смерти старика?

– Это было ужасно, – сказала первая. – Это ведь твой Фрэнк, Джози, тебе рассказал?

– Нет, не Фрэнк, – ответила Джози. – Фрэнк был еще в море. Это была миссис Тизак.

Установив личность свидетеля, Джози приняла у подруги бразды рассказа и вновь обратила взгляд на Хелен. Подозрение у нее в глазах еще не угасло.

– Это было только в позапрошлом месяце. Где-то в конце августа. Это ведь август был, да? – Она взглянула на подругу, ища подтверждения. – У тебя память на даты лучше, Морин.

Морин, похоже, нервничала.

– Я забыла, – сказала она, явно не желая говорить.

– Я хотела бы знать, – сказала Хелен.

Джози, несмотря на колебания подруги, была рада помочь.

– Там, около магазинов, есть туалеты – ну, знаете, общественные. Я не совсем уверена, как это все случилось, но один мальчик… то есть он на самом деле был не мальчик. В смысле, ему уже было лет двадцать или больше, просто он был… – она замялась, подыскивая слова, – …умственно неполноценным, что ли. Мать таскала его за собой, как будто ему четыре года было. В общем, она отпустила его в туалет, а сама пошла в тот мелкий супермаркет, как он там называется?

Она повернулась к Морин за подсказкой, но та лишь смотрела на нее с явным неодобрением. Джози, однако, было не унять:

– Это было у всех на виду. Среди бела дня. Так вот, мальчик пошел в туалет, а мать была в магазине. А дальше – ну, вы знаете, как оно бывает: шопинг и все такое, она забыла о нем, а потом подумала, что его давно уже нет…

В этот момент Морин не смогла удержаться и встряла в разговор: осторожность, по-видимому, для нее была не так важна, как достоверность истории.

– Она ввязалась в спор, – поправила она Джози, – с продавцом. Он ей продал плохой бекон. Поэтому она там так долго и проторчала.

– Понятно, – сказала Хелен.

– В общем, – продолжила Джози, – она закончила с покупками, а когда вышла на улицу, его все еще не было…

– Так что она попросила кого-то из магазина… – начала Морин, однако Джози не собиралась в такой важный момент уступать ей должность рассказчицы.

– Она попросила одного из работников магазина, – повторила она то, что уже сказала Морин, – сходить в туалет и найти его.

– Это было ужасно, – сказала Морин, явно рисуя у себя в голове чудовищную картину.

– Он лежал на полу, в луже крови.

– Убитый?

Джози покачала головой.

– Лучше б он умер. На него напали с бритвой. – Она подождала, пока Хелен усвоит эту информацию, а потом нанесла coup de grace: – А еще ему отрезали причиндалы. Просто так отрезали и смыли в унитаз. Без всяких причин.

– Боже мой.

– Лучше б он умер, – повторила Джози. – В смысле, такое ведь не вылечишь, да?

Жуткая история стала только хуже от невозмутимости рассказчицы и как ни в чем не бывало повторенного «лучше б он умер».

– Мальчик, – сказала Хелен. – Он смог описать тех, кто на него напал?

– Нет, он же почти идиот. Больше пары слов связать не может.

– И никто не видел человека, который заходил в туалет? Или выходил оттуда?

– Люди постоянно туда-сюда ходят, – сказала Морин. Хоть это и звучало правдоподобно, но по опыту Хелен все было совсем не так. Во дворе и переходах никакого оживления не было, совсем наоборот. Возможно, у торгового центра людей больше, предположила Хелен, и это могло стать подходящим прикрытием для такого преступления.

– Так, значит, нападавшего не нашли, – сказала она.

– Нет, – ответила Джози; азарт уходил из ее глаз. Ядром рассказа были преступление и его последствия; ее мало или вообще не интересовали ни нападавший, ни его поимка.

– Тут и в собственной постели небезопасно, – заметила Морин. – Кого угодно спроси.

– Анна-Мария говорила то же самое, – ответила Хелен. – Поэтому она и рассказала мне о старике. Сказала, его убили летом, здесь, в Раскин-корте.

– Я что-то помню, – сказала Джози. – Какие-то разговоры были. Про старика и его собаку. Его забили до смерти, а собаку… Не знаю. Это точно было не здесь. Может, в каком-то другом районе.

– Вы уверены?

Женщина явно оскорбилась из-за того, что кто-то усомнился в ее памятливости:

– О да. Я о чем: если б это было здесь, мы бы об этом знали, правда?

Хелен поблагодарила парочку за помощь и решила все равно пройтись по двору, просто чтобы посмотреть, сколько здесь пустых квартир. Как и в Баттс-корте, занавески в большинстве окон были задернуты, а все двери – заперты. Впрочем, если на Спектор-стрит действительно орудовал маньяк, способный на такие убийства и жестокости, о каких ей рассказывали, то неудивительно, что жильцы сидели по домам и наружу не показывались. Во дворе смотреть было особенно не на что. Все опустевшие квартиры, как с отдельными входами, так и в подъездах, недавно заколотили, если судить по россыпям гвоздей, оставленных на порогах рабочими. Однако кое-что все-таки привлекло ее взгляд. Написанная на плитке, по которой шла Хелен, – и практически стертая дождем и ногами прохожих – фраза, которую она уже видела в спальне квартиры номер 14: «Сладчайшее – сладчайшему». Слова были такими безобидными; почему же Хелен мерещилась в них какая-то угроза? Возможно, из-за их избыточности, из-за чрезмерности прибавления сахара к сахару, меда к меду?

Она направилась, хоть дождь и не унимался, от дворов к бетонной пустоши, которую раньше не проходила. Там была – по крайней мере когда-то – зона отдыха. Вот детская площадка: металлические каркасы каруселей опрокинуты, песочница загажена собаками, бассейн-лягушатник пуст. Здесь же находились и магазины. Часть заколотили досками; остальные были обшарпанными и непривлекательными, их окна защищала тяжелая проволочная сетка.

Хелен прошла вдоль них, свернула за угол, и перед ней возникло приземистое кирпичное здание. Похоже, это был общественный туалет, хотя никаких табличек она не увидела. Железные двери были закрыты и заперты на замок. Стоя перед неприглядным зданием, под хлеставшим по ногам ветром, Хелен не могла не думать о том, что здесь случилось. О взрослом ребенке, истекавшем кровью на полу, не в силах позвать на помощь. Стоило ей это представить, как ее замутило. Вместо этого Хелен задумалась о преступнике. Как он может выглядеть, человек, способный на такую мерзость? Она попыталась представить его, но ни одна из придуманных черт не обладала достаточной силой. Впрочем, монстры редко были такими уж страшными, когда их вытаскивали на солнечный свет. Пока преступник известен только своими делами, он обладает невероятной властью над воображением; но правда о стоявшем за ужасами человеке вызовет – Хелен это знала – горькое разочарование. Никакой не монстр, а просто бледный жалкий человечек, больше заслуживающий жалости, чем страха.

Со следующим порывом ветра дождь полил сильнее. На сегодня, решила Хелен, приключений хватит. Отвернувшись от туалета, она заспешила через квадраты дворов, чтобы укрыться в машине; ее лицо, исколотое ледяными иглами дождя, онемело.

История, похоже, ужаснула собравшихся на ужин гостей, что было приятно, а Тревор, судя по выражению лица, пришел в ярость. Но что сделано, то сделано; ничего уже не изменишь. К тому же она не могла отрицать то, с каким удовольствием заглушила межфакультетскую трепотню за столом. Мучительную тишину нарушила Бернадетт, ассистентка Тревора с истфака:

– Когда это было?

– Летом, – ответила ей Хелен.

– Не помню, чтобы я об этом читал, – сказал Арчи, которому два часа застолья пошли только на пользу: выпивка уняла язык, обычно занятый тошнотворным самовосхвалением.

– Возможно, полиция все скрывает, – предположил Дэниэл.

– Заговор? – Тревор не скрывал скепсиса.

– Такое происходит регулярно, – парировал Дэниэл.

– Зачем им такое скрывать? – спросила Хелен. – Это же бессмысленно.

– Когда это полиция делала что-то осмысленное? – ответил Дэниэл.

Бернадетт встряла прежде, чем Хелен успела что-то сказать.

– Нам уже и не нужно читать о таких вещах.

– Говори за себя, – выкрикнул кто-то, но она его проигнорировала и продолжила:

– Насилие притупило наши чувства. Мы больше его не замечаем, даже когда оно у нас прямо под носом.

– Каждый вечер по телевизору, – добавил Арчи. – Смерти и бедствия в цвете.

– В этом нет ничего особенно современного, – сказал Тревор. – Человек елизаветинской эпохи тоже постоянно наблюдал смерть. Публичные казни были очень популярной формой развлечения.

Стол разразился какофонией мнений. После двух часов вежливого обмена сплетнями вечеринка вдруг накалилась. Слушая, как разбушевался спор, Хелен сожалела, что у нее не хватило времени проявить и напечатать фотографии; граффити подкинули бы дров в этот пьянящий галдеж. Как всегда, последним, кто высказал свою точку зрения, был Перселл; и – опять же, как всегда – она разила наповал.

– Разумеется, любезная моя Хелен, – начал он, и поддельная усталость в его голосе лишь подчеркивала полемический задор, – все твои свидетели могут лгать, не правда ли?

Разговор за столом утих, и все головы повернулись к Перселлу. Тот упрямо игнорировал чужое внимание и, повернувшись, шептал что-то на ушко пришедшему с ним юноше – своей новой страсти, которую, как всегда, выбросит через несколько недель, увлекшись очередным милым сорванцом.

– Лгать? – сказала Хелен. Замечание уже взбесило ее, а ведь Перселл и десятка слов еще не произнес.

– Почему бы и нет? – ответил он, поднося к губам бокал с вином. – Возможно, каждый из них плетет свою продуманную небылицу. История покалеченного в туалете идиота. Убийство старика. Даже этот крюк. Все это элементы вполне знакомые. Ты же, скорее всего, понимаешь, что во всех этих историях о насилии есть нечто традиционное. Раньше ими обменивались постоянно; они вызывают этакий фриссон. Возможно, есть что-то соревновательное в попытке найти новую деталь для коллективного вымысла, свежий поворот, от которого байка сделается хоть немножко страшнее, когда ее пересказываешь.

– Возможно, тебе они и знакомы… – сказала Хелен, защищаясь. Перселл вечно был таким манерным; это ее раздражало. Будь она проклята, если согласится с ним, пусть даже в его аргументах найдется здравое зерно. – …а я никогда раньше не слышала подобных историй.

– Разве? – сказал Перселл, словно она призналась в неумении читать. – А о любовниках и сбежавшем психопате ты слышала?

– Я слышал, – сказал Дэниэл.

– Парня потрошат – обычно это делает человек с крюком вместо руки – и оставляют тело на крыше машины, а девушка прячется внутри. Это поучительная история, предупреждающая об опасностях бесконтрольной гетеросексуальности. – От шутки засмеялись все, кроме Хелен. – Такие байки очень распространены.

– Так ты утверждаешь, что они мне лгут, – воспротивилась она.

– Не вполне лгут…

– Ты сказал, что лгут.

– Я тебя провоцировал, – отразил удар Перселл; его умиротворяющий тон злил ее как никогда. – Я не хотел сказать, что они делают это нарочно. Но ты должна признать, что пока не встретила ни единого свидетеля. Все события происходят в какой-то неназванный день с каким-то неназванным человеком. Они доходят до тебя через несколько рук. В лучшем случае происходят с братьями друзей дальних родственников. Пожалуйста, рассмотри вероятность того, что в реальности этих событий могло не быть вообще и все это просто страшилки для скучающих домохозяек.

Хелен ему не возразила – по той простой причине, что аргументы у нее закончились. Замечание Перселла о подозрительном отсутствии свидетелей было совершенно логичным; она и сама об этом думала. И очень странным было то, что женщины из Раскин-корта поспешно заключили, будто убийство старика произошло в другом районе, как будто эти жуткие события постоянно происходили где-то неподалеку – за углом, дальше по улице, – но всегда не здесь.