Помоги проекту - поделись книгой:
К работе? Живу ею.
К игре? Это моя работа.
17. Кто из творческих людей восхищает вас больше всего? – Моцарт, Бах, Бетховен, Баланчин и Рембрандт.
18. Почему они стали для вас образцом для подражания? – За их устремленность к цели, за ее достижение, за взросление на этом пути. Им не единожды приходилось начинать что-то новое. Между их первыми и завершающими работами расстояние во много световых лет.
19. Что между вами общего? – Самозабвенный труд. Я стараюсь следовать их примеру. Стараюсь перенять их выдержку и стремление постоянно расти. А отличаюсь от них тем, что я женщина. Существует большая разница между тем, как добивается чего-то в жизни мужчина, и тем, как мир воспринимает успехи женщины, неважно, в творчестве или в чем-то другом.
20. Кто в жизни постоянно вдохновляет вас? – Морис Сендак. Мы общаемся с ним каждую неделю, и нам всегда есть, над чем посмеяться. Это единственный человек, при котором можно что-нибудь сболтнуть, не думая о приличиях. Он и сам так делает. Мы похожи на двух шаловливых детей. Это доставляет столько удовольствия! Дик Аведон меня безумно вдохновляет своей дисциплинированностью, амбициозностью, постоянным стремлением к самообразованию и бесконечным благородством. Он настоящий мастер. Даже используя старые решения, он умудряется проявить изобретательность.
21. Кто ваша муза? – Мои танцоры.
22. Что или кого вы зовете музой? – Это то, ради чего я готова много работать.
23. Когда вы сталкиваетесь с человеком более умным и талантливым, чем вы, как вы реагируете? – С энтузиазмом. Я могу тоже стать такой.
24. Когда вы сталкиваетесь с глупостью, грубостью, непримиримостью, ленью и безразличием в людях, как вы реагируете? – С глупостью – от нее убегаю, а не ухожу.
С грубостью – становлюсь вежливее.
С непримиримостью – даю отпор.
С ленью – см. выше про глупость.
С безразличием – прохожу мимо.
25. Как вы реагируете на приближающийся успех или угрозу провала
На успех – с облегчением.
На провал – работать нужно больше. И быстрее.
26. Что приносит больше удовольствия в работе: процесс или результат? – Мне нравится изучать основы основ. Первые шаги самые интересные, когда вы только начинаете подбираться к проблеме, художественной или философской, когда еще не знаете, что нужно решить и как. Для меня самым важным становится момент, когда что-то начинает получаться. В тот момент, когда что-то впервые получилось хорошо, я знаю, что лучше уже не будет. Я немного слукавила, отвечая на вопрос: мне нравится процесс. Результат мне нравится только в первый раз.
27. Когда у вас появляется чувство, что задуманное находится за пределами ваших возможностей? – Оно появляется всегда, всегда. Но каким-то образом удача сопутствует мне, и мне удается сделать то, что я задумываю. Поэтому я изучаю основы, чтобы совладать с этим страхом.
28. Ваше идеальное творческое занятие. – Хорошо танцевать.
29. Ваш самый большой страх. – Что я не смогу этим заниматься.
30. Какова вероятность того, что это произойдет (сразу к двум предыдущим вопросам)? – Возможность и неизбежность соответственно.
31. Какой из ответов вы хотели бы изменить? – Номер 6. В глубине души я мечтаю иметь все, что хочу.
32. В чем, по-вашему, заключается мастерство? – Это понимание, что ты хочешь сделать, видение, как ты хочешь это сделать, смелость, дающая силу работать с тем, что есть, профессионализм, позволяющий претворить в жизнь тот самый первый импульс.
33. Ваша главная мечта. – Плата за мой труд на уровне профессиональных спортсменов и поп-звезд. Это означало бы, что я живу в мире, где балет так же важен, как футбол или рок-н-ролл. Если самые счастливые люди на свете – это те, кому платят за то, что они готовы делать бесплатно, то мне и так очень повезло. Но я оптимист, и моя мечта – стать еще более везучей.
Глава 4
Задействуйте свою память
Когда Гомер сочинял «Илиаду» и «Одиссею», он опирался на фольклор и исторические предания, веками передаваемые из уст в уста. Когда Никола Пуссен рисовал «Похищение сабинянок», он воссоздавал историю Древнего Рима. Когда Марсель Пруст макал в чашку с чаем крошечные мадлены, наслаждаясь вкусом и ароматом, его захлестывал поток воспоминаний и эмоций, до сих пор будоражащих современных читателей.
Сколько существует форм восприятия, столько же и видов памяти. И каждый из них может послужить толчком для вдохновения.
Память, в том виде, в каком мы ее понимаем, содержит в себе все факты и переживания, и мы можем при необходимости их извлечь, как из жесткого диска, установленного в нашей голове. Мы все обладаем такой способностью в той или иной степени. Память позволяет сохранять и жизненно важные, и кажущиеся обыденными факты, образы и переживания. Я говорю «важные и кажущиеся обыденными», но на самом деле не делаю различий между ними. Для одних важной информацией будет номер телефона друга, для других – слова к арии Лепорелло «со списком» из оперы «Дон Жуан» или рецепт кускуса.
Я постоянно тревожусь из-за памяти. Один из кошмаров старения – это понимание, что с возрастом память будет слабеть, а утрата нужных слов, воспоминаний или образов неминуемо повлечет за собой обнищание воображения.
Поэтому я укрепляю память, развиваю ее, стараюсь сделать более острой. Когда я смотрю репетицию или выступление своих танцоров, я отмечаю для себя – на память, не записывая, – пункты, которые потом обсуждаю с труппой. Двенадцать-четырнадцать пунктов – это мой предел, и это совсем неплохо. Большинство не может удержать в памяти более трех таких пунктов независимо от контекста. Вспомните последнюю прослушанную вами лекцию, или деловую встречу, на которой побывали, или прочитанную книгу. Сколько важных моментов вам запомнилось без письменных пометок?
Я не пытаюсь запомнить все механически, а сортирую в уме пункты по категориям, включая комментарии, которые собираюсь сделать по каждому исполнителю, каждому эпизоду танца, выстраиваю связи с местом, временем и музыкой. Распределение по категориям уже служит инструментом запоминания, так же как, к примеру, загибание пальцев на руке. Если я знаю, что отметила для себя 14 пунктов, то я смогу запомнить их по ассоциации с двигательной памятью загибаемых пальцев при перечислении. Я работаю гораздо быстрее, если на следующий день на репетиции перечисляю все, что нужно сделать, по памяти, а не по списку. Это придает мне больше авторитета. Вспомните случай, когда вы были единственным человеком, который вспомнил какой-нибудь важный факт. Как в тот момент вырос ваш авторитет? В этом сила памяти.
Но судить о памяти только по этой ее функции – слишком упрощенно. Это сужает восприятие человеческого разума до уровня персонального компьютера – машины, которую оценивают по количеству запоминаемой информации и скорости извлечения этой информации. Творчество не имеет ничего общего с такой памятью. А если бы имело, то наиболее креативные люди обладали бы фотографической памятью, фиксирующей все до малейшей детали, а вместо попыток что-нибудь создавать все они просто играли бы в «Свою игру». Если вы можете выучить и прочесть наизусть сонет Шекспира, это еще не означает, что вы сможете сами такой сочинить.
Творчество – это, скорее, способность соединить по-новому, на свой лад все накопленные факты, мысли и чувства. Мы говорим о метафоре. Метафора – это плоть и кровь любого искусства, а может, оно само и есть. Метафора – это средство, с помощью которого мы объединяем то, что переживаем сейчас, с тем, что переживали ранее. Это не только то, как мы выражаем воспоминания, но и то, как мы интерпретируем их для себя и окружающих.
Когда Макбет Шекспира заявляет в кратких 11 строках, что жизнь есть лишь «короткая свеча», что она «ходячая тень», «паясничающий комедиант» и, наконец, «повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла», мы его прекрасно понимаем, потому что в нашей памяти тут же возникают образы свечки, комедиантов, историй, рассказанных дураками. Так строчки, написанные 400 лет назад, находят связь с нами сегодняшними. Они не только играют с нашей памятью, они зависят от нее.
Метафора, как пишет Синтия Озик, «превращает неизвестное в знакомое. Любая, даже самая простая метафора. Как, например, у Гомера: море темное, как вино. Если вы видели вино, говорит этот образ, то увидите и море».
Если любое искусство – это метафора, то любое искусство начинается с памяти. Древние греки знали об этом: Мнемозина, богиня памяти, в их мифах упоминается как мать остальных девяти муз.
Чтобы в полной мере оценить важность памяти, необходимо знать о возможностях ее более экзотических форм, таящихся в «темных углах» вашего мозга. Вы помните гораздо больше, чем вам кажется и даже не представляете, как это происходит.
Двигательная память – один из наиболее ценных видов памяти, в особенности для артиста на сцене. Замечено, что после упорных занятий и многочисленных повторений определенных движений тело заносит эти движения в память и хранит там годами, иногда десятилетиями, даже когда человек перестает их выполнять. В мире танца двигательная память задействуется ежедневно, без нее мы бы не могли работать. У танцоров, в отличие от музыкантов или актеров, нет ни нот, ни сценариев. Вся программа – в голове и теле. И если бы тело и мышцы не запоминали ее, приходилось бы каждый раз начинать с первого шага. Но особенно удивительно, как долго тело танцора может хранить информацию. Взять, к примеру, Роуз Мари Райт – танцовщицу, с которой я работала 30 лет назад. Я попросила ее научить танцам, которые она исполняла, моих молодых танцоров. Начиная просто демонстрировать танец, она автоматически воссоздавала каждый шаг и жест в совершенстве, как медиум, находящийся в трансе. Такова двигательная память – автоматическая, точная, даже несколько пугающая. Однако, повторяя танец поэлементно, стараясь объяснить шаги и паттерны движений танцорам, она начинала колебаться, что-то менять и забывать. Так происходило потому, что ей приходилось думать, использовать язык для интерпретации невербальной информации. На самом деле, чтобы добраться до двигательной памяти, сознательные усилия не нужны.
Заучивание движений в танце – лишь одно из проявлений телесного разума. Пианист-виртуоз делает то же, когда с легкостью исполняет вещь, которую не играл несколько лет. В прошлом он работал над ней так много, проигрывал ее столько раз, что память никогда не подведет его. Она записала весь порядок действий в тех участках мозга, которые отвечают за движения мышц рук и пальцев, а не тех, которые заняты обдумыванием этого предложения.
Двигательная память находит свое применение в творческом процессе, хотя, возможно, больше в приобретении навыков, чем в рождении вдохновляющих идей. Но она в любом случае полезна. Я знаю писателя, который учился творить, перепечатывая на машинке рассказы своих любимых авторов. Сам акт печатания чужих слов, а не просто их чтение заставлял его делать паузы, вдумываться в то, как автор использует слова, конструирует предложения и абзацы, составляет диалоги и плетет ткань повествования. В этом случае он в меньшей степени тренирует мышцы, конечно, но в большей – умение по-новому увидеть структурные элементы текста и гармонию между ними, причем с точки зрения автора, а не читателя.
Раймонд Чандлер и Пруст проходили через похожий процесс, когда оттачивали свое, такое разное, мастерство. Чандлер считал Хемингуэя величайшим прозаиком своего времени. Он написал несколько рассказов, подражая хемингуэевскому стилю, чтобы впитать все лучшее, что было в нем. Пруст пошел еще дальше: 12 лет переводил произведения английского писателя и историка-искусствоведа Джона Рёскина, а также написал серию статей в газету «Фигаро», имитируя стиль таких столпов литературы XIX века, как Бальзак и Флобер.
Таким же образом поступают и юные художники, сидящие с альбомом где-нибудь в музее и копирующие произведения великих художников. Мастерство оттачивается через повторение.
Если из этого нужно вывести какую-то назидательную мысль, то вот она: копируйте. Это не самый популярный сегодня совет, ведь повсюду только и говорят, что нужно искать собственный путь, быть оригинальным, во что бы то ни стало найти свой голос. Но совет этот вполне разумен. Идти по тропам великих творцов, а иногда буквально по их следам – замечательный способ овладеть их мастерством.
В начале своей нью-йоркской танцевальной карьеры я была просто одержима возможностью поучиться у всех великих танцоров того времени и старалась подражать им. Я буквально стояла у них за спиной в классе, копируя каждое движение. Их техника, стиль, координация движений впечатались в мою мышечную систему.
Это один из способов, которым я училась танцевать. Не уверена, что это оказало большое влияние на мою хореографию, потому что композиции, которые я создавала, не похожи ни на чьи другие. Но мне было необходимо оттачивать свое мастерство танца, чтобы позже иметь возможность создавать. Как писателю необходим богатый словарь, чтобы создать яркое произведение, или художнику – развитое пространственное мышление. Если я не умею достаточно хорошо танцевать сама, захочет ли кто-то учиться у меня, станет ли прислушиваться к моему мнению о том, каким должен быть хороший танец?
В этом и заключается сила мышечной памяти: она открывает путь к настоящему творческому процессу через воссоздание творческого процесса.
Есть и более «яркие» виды памяти, например эмоциональная память. Это способность проводить через себя чувства и эмоции, пережитые в прошлом, и позволять им проявляться на физическом уровне. Актеры делают это все время: наворачивающиеся на глаза слезы во время просмотра фильма есть результат воздействия на вас игры актера, который научился «откапывать» эмоции в вашем прошлом. Они учатся, к примеру, возвращаться мысленно на 10 лет назад в какое-то определенное место, например, на пляж, и испытывать те же самые ощущения – температуру, запахи, атмосферу. Они нащупывают связь между «тогда» и «сейчас» и используют ее для того, чтобы обогатить сцену мельчайшими деталями и личными переживаниями.
Можно создать проекцию своей эмоциональной памяти и на будущее. Некоторые бизнесмены делают упражнения на визуализацию, представляя окончание важных для них переговоров. Это эффективная методика, направленная на достижение желаемого результата. Они вспоминают, как ощущается успешная сделка, как она звучит и пахнет, как выглядит: вот все улыбаются и пожимают друг другу руки. Затем надо отследить все шаги, чтобы проанализировать, как удалось прийти к такому результату и как его повторить. Выдающийся кубинский шахматист Хосе Рауль Капабланка, один из сильнейших шахматистов мира в 1910–1930 годах, рисовал в воображении окончание партии и ход игры. Французский горнолыжник Жан-Клод Килли, как рассказывали, особенно хорошо владел этой техникой. Если накануне соревнований из-за травмы он не мог совершить тренировочный спуск, он просто вспоминал трассу в мельчайших подробностях и представлял, как проходит ее. Он прокручивал в голове спуск снова и снова, до тех пор пока вся трасса не «впечатывалась» в его двигательную память, в его мышцы. Это наполняло его чувством успеха.
Есть образная память. Это когда запах, вкус, звук или цвет внезапно вызывают в воображении картинки из прошлого. Хватило вкуса простого миндального пирожного, чтобы заставить Пруста пуститься на поиски утраченного времени, – так он назвал свое монументальное произведение. Опыт воздействия образной памяти есть у нас всех. Это может быть запах ячменного печенья, уносящий нас в детские годы, или первые аккорды песни, вызывающие сладкие грезы или кошмарные видения, в зависимости от того, с кем мы слушали эту песню. Это очень мощный материал, которым можно и нужно пользоваться.
Есть также память, возникающая из среды, в которой вы живете и работаете. Многие компании дают людям возможность обратиться к вдохновляющей силе памяти. Один из самых успешных руководителей, которых мне доводилось знать, однажды рассказал, как ощущение загнанности в угол, творческого бессилия заставляет его перечитывать содержание старых документов четырех– или пятилетней давности. Такой на первый взгляд прозаический акт копания в старой корреспонденции и служебных записках ни разу не подвел его – всегда наталкивал на новые идеи или по крайней мере выводил из панического состояния. Имя забытого коллеги или клиента вдруг притягивало его взгляд и заставляло мысли работать. Как актер, выстраивающий в памяти чувственные образы, он представлял клиента: как тот выглядел, как разговаривал, для чего они встречались, чем он занимался, какие у них общие знакомые. Такое простое действие – попытка вспомнить человека – внезапно вызывала поток воспоминаний и ассоциаций. И в этом потоке он неизбежно вылавливал полезную идею.
Он даже подобрал название для информационного пространства, к которому «подключался» в такие моменты, – корпоративная память. Он считал, что «очень редко удается выдумать что-то действительно оригинальное в бизнес-среде. Большая часть идей, если не все, уже хранятся в каких-то документах или даже в головах людей, которые работают в твоей компании долгие годы. Другими словами, хорошие идеи обобществляются. Они уже есть, они полностью в твоем распоряжении, нужно только их взять. Нужно лишь уметь подключаться к «хранилищу». Для меня это означает: а) надо порыться в файлах; б) уметь слушать людей, которые работают на меня. Они знают гораздо больше, чем мы думаем. Да они даже сами не знают, как много знают, пока их не спросишь!»
Этот руководитель – понял он сам или нет – коснулся глубокой и вместе с тем парадоксальной темы. В то время как большинство людей – чем бы они ни занимались, бизнесом или творчеством, – убеждены, что необходимо постоянно смотреть только вперед, чтобы быть лидером и создавать что-то ценное, этот человек обнаружил, что настоящий секрет креативности в том, чтобы
Из всех видов памяти наибольший интерес для меня представляет родовая память, или память предков. Поэтому мое внимание привлекла статья Сета Майданса, опубликованная в «Нью-Йорк таймс» в марте 2002 года. В ней рассказывалось о камбоджийской танцовщице Сине Кой, о том, какое влияние на нее и ее искусство оказала родина.
Я прекрасно понимаю ее чувства. Однажды в новостях я увидела фотографию некоего артефакта, а именно осколка глиняного сосуда с изображением древнего племени в момент движения (кажется, это наиболее раннее изображение танца). Я испытала потрясение, чуть ли не шок, от узнавания. Я почувствовала, что этот запечатленный в иллюстрации момент пребывал во мне на генетическом уровне, иначе я не начала бы танцевать. Так заговорила память предков. Это не юнгианское вуду, это реальность. Изображение древних танцоров вызвало ощущение дежавю. Практически воспоминания. И я испытала гордость. Если вы когда-либо танцевали в группе, то люди, изображенные на осколке глиняного горшка, – это ваши предки.
Эту идею трудно выразить словами, поскольку память, с которой мы имеем дело, является невербальной и задействует движение. Но я знаю, что в течение рабочего дня у меня возникает много моментов, когда я останавливаюсь и задаю себе вопрос: с чего я взяла, что определенное мое решение, определенный элемент – движение от X к Y, к примеру, – верное? Что заставляет меня думать, что я сделала правильный выбор? Ответ, который я шепотом даю сама себе, звучит просто: «Чувствую, что так должно быть». Отчасти это чувство правоты объясняется и тем, что выбранное движение было подкреплено столетиями практики. Элементы каждого своего танца я черпаю из колодца памяти предков.
В случае с рисунком на глиняном сосуде шок узнавания был настолько сильным, что подвигнул меня на постановку нового танца. Это было так.
Первая мысль, которая пришла на ум при рассмотрении древних фигурок, была о миграции. И я начала размышлять над тем, как рассказать историю переселения людей с одного места на другое. Переселенцы вольны выбирать любое направление, но для американцев с их святой верой в «явное предначертание»[2] миграция должна происходить с востока на запад. Поэтому движение на запад стало главной метафорой танца: я буду передвигать танцоров через всю сцену с востока на запад (или, по моему определению, слева направо), чтобы публика в буквальном смысле слова видела эту миграцию с одной стороны на другую.
Идея миграции повлекла за собой образ людей, оказавшихся в сложной ситуации, как политической, так и экономической. Ведь что ни говори, люди порывают со своими корнями и уезжают далеко, спасаясь от гибели, страданий и угнетения. Мысль об угнетении привела меня к решению использовать блюз в качестве музыкального сопровождения, потому что именно блюз в нашей музыкальной традиции выражает боль и страдание.
Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за несколько секунд. Новый танец с готовым сюжетом, структурой и музыкой – все передалось мне от первых танцоров через общую память предков. Я была чрезвычайно взволнована.
Проработка танца далась не так легко. Я провела долгие часы за рабочим столом и в студии, пытаясь решить первую задачу: передвижение группы танцоров-«мигрантов» через всю сцену в импровизированных фургонах, в которых происходило переселение на американский Запад. Я сделала несколько рисунков. Убила кучу времени на упражнение с монетой. Но что бы я ни предпринимала, я не могла придумать схему, при которой перемещение танцоров оставалось бы зрелищным и интересным. Пока же это выглядело как неуклюжее передвижение некой человеческой массы с левой стороны сцены на правую.
Не меньшую головную боль доставил и выбор музыки. Я истратила 800 долларов на компакт-диски Рэя Чарльза, Би Би Кинга и Вана Моррисона и уйму времени на их прослушивание. Ничего не подходило. Наконец один из друзей, увидев, как я, почти отчаявшись, тону в тоске блюза, предложил послушать скрипача Марка О’Коннора. Сочетание в его игре блюза и джаза могло идеально подойти для моего замысла. О’Коннор (дай Бог ему счастья!) написал такую пронизывающую, сочную и романтическую композицию, что назвать ее блюзом можно было лишь по ошибке.
В итоге четырнадцатиминутная танцевальная композиция, праздничная, шумная суета на колесах, известная сейчас под названием
Когда вы осозн
Возможно, в моем случае это объясняется тем, что моей профилирующей дисциплиной была история искусств и меня учили правильно смотреть на вещи, но на самом деле меня как магнитом тянуло к образам – картинам, фотографиям, фильмам или видео. Все это источники вдохновения для меня.
На последнем курсе, разрываясь между желанием изучать искусство и все более непреодолимой жаждой танцевать, я утешалась тем, что дневала и ночевала в зале танцевальных коллекций Нью-Йоркской публичной библиотеки.
Не знаю, что побуждало меня это делать. Не помню, чтобы, проснувшись утром, я решала: «Ладно, сегодня пойду изучать изображения танцующих людей». Как будущий искусствовед, я и так целыми днями смотрела на фотографии, картины и скульптуры и верила, что все изображаемое оказалось там не зря. Поэтому логично, что в один прекрасный день я спросила себя, почему бы не посмотреть на фото и картины с танцами, ведь это то, что мне действительно нравится. Так я и сделала.
Нью-Йоркская публичная библиотека – одно из крупнейших хранилищ литературы о великих мастерах танца. Я попросила куратора принести мне фотографии женщин-новаторов танцевального искусства – Айседоры Дункан, Рут Сен-Дени, Дорис Хамфри, Марты Грэм. Я знакомилась по фотографиям с азбукой их движений, выделяя то, что было полезным для меня, и игнорируя то, что таковым не казалось. Я прикасалась к снимкам, пытаясь соединиться с их движением в момент запечатления на фотографии. И неважно, какое при этом у них было лицо, или макияж, или одежда, – ничего, что связано было с их сияющей оболочкой или моим тщеславием. Я пыталась понять, как работало их тело, пыталась выявить их двигательный потенциал и «впитать» его в себя точно так же, как я это делала в классе, когда отрабатывала движения великих танцоров – своих учителей.
Знаменитая фотография обнаженной Дорис Хамфри в центре круга, хотя и явно постановочная, совершенно очаровала меня, потому что в ней не было ни капли застенчивости. Мне было ясно видно, что делало ее тело, и какое наслаждение она испытывала, принимая и удерживая эту позу. Ее чувство гордости отпечаталось и во мне. Фотографию Марты Грэм я изучала с такой дотошностью, что могла определить длину ее шага или почувствовать, как напрягалось ее тело в момент вращения.
Если фотография есть запечатленная память, то фотографии великих танцоров помогли мне создать новые воспоминания. Эти архивные снимки вошли в меня через глаза и были впитаны вначале мозгом, затем телом и, наконец, памятью. Теперь я могла обратиться к ним и использовать в любое время.
Если случалось зайти в тупик, я спрашивала себя: а как двигалась бы Марта? Или как чувствовала бы себя Дорис Хамфри? Я могла подключиться к их памяти с такой же легкостью, как к своей, и использовать то, что использовали они для достижения своих целей.
В какой-то степени я прошла курс обучения у этих великих женщин, как Пруст у Рёскина, а Чандлер у Хемингуэя. Один мой юный друг недавно интересно отозвался о предстоящей стажировке: он назвал процесс, когда ходишь за наставником буквально по пятам и учишься у него, «следованием тенью». Этим я и занималась в архиве – следовала тенью за своими предшественниками. Так нарабатывается наследие.
Упражнения
Перед вами упражнение на ассоциативную память. Ниже представлен список девяти муз, этих великолепных, очаровательных и досадливых дочерей Зевса и Мнемозины, которые властвовали в классическом искусстве. Вы можете запомнить их, механически заучивая, или привязать их к какому-то образу или воспоминанию, которое вызывает по ассоциации то или иное имя музы. Последний метод работает лучше, и вы можете даже сочинить стишок или фразу и посвятить их матери муз. Такая фраза – мнемонический инструмент, помогающий запомнить все девять имен.
Талия – Комедия
Каллиопа – Эпическая поэзия
Эрато – Любовная и лирическая поэзия
Мельпомена – Трагедия
Урания – Астрономия
Полигимния – Торжественные и священные песнопения
Терпсихора – Танец и хоровое пение
Клио – История
Эвтерпа – Музыка
Как бы я их всех запомнила?
Это может помочь – первые буквы каждого из девяти слов в этом предложении соответствуют первым буквам в именах муз. Но как связать имя музы со сферой, которую она «курирует»?
Легче всего это сделать с Уранией (вспоминается планета Уран, что имеет явную связь с астрономией), Полигимнией (гимны – это священные песнопения), Эрато («эрос» означает «любовь»). А что напоминают вам оставшиеся шесть имен? Можете ли вы связать их с полем деятельности муз? И какой вид памяти вы используете, чтобы вызвать эти образы?
Знание всех муз по именам, к сожалению, не поможет вам найти кратчайший путь к состоянию творческого просветления, хотя оно может облегчить разгадывание кроссвордов и пролить бальзам на душу классицистов. И возможно, этот учтивый кивок в их сторону вызовет у них желание прийти к вам на помощь, когда вам она потребуется.
Для этого упражнения вам придется проделать серию простых отдельных движений. Не волнуйтесь, если до этого вы никогда ничего подобного не делали, вы сейчас испытываете память своего тела, а не занимаетесь хореографической постановкой для Бродвея. И не пытайтесь ссылаться на то, что нет места. Отодвиньте мебель. Освободите небольшой пятачок и принимайтесь за дело. Проделайте серию из 10 движений, например: поднимите правую руку, затем левую ногу, опустите левую ногу, повернитесь на 180 градусов вправо на левой ноге, опустите правую руку. Положив руки на бедра, наклонитесь вперед, затем выпрямитесь. А теперь повернитесь на 180 градусов вправо на левой ноге и сделайте пару шагов вперед на обеих ногах.
Это один фрагмент. Повторите его пять раз в первый день, четыре раза во второй, три в третий, два в четвертый и один раз на пятый день. Теперь не выполняйте его целую неделю. Но думайте о нем по несколько раз в день, мысленно проделывайте его в течение всей недели. По прошествии недели начните с подъема правой руки. А потом продолжайте, не пытаясь думать, какое движение идет следом. Пусть тело само выполняет задачу.
Вы удивитесь, обнаружив, как много вы (или ваши мышцы) запомнили.
Убедившись в силе двигательной памяти, сделайте следующее упражнение: молотите воздух руками в течение 10 секунд и не думайте об этом после завершения. Сможете ли вы повторить эти движения завтра? В следующий раз, выполняя упражнение,
Ваши мышцы умнее, чем вы думаете.
Меня всегда забавляет, когда люди показывают фотографии своих детей. Мне нравится, сколько информации и смысла, не говоря уже о радости, они извлекают из любительских, наспех снятых изображений одномесячного младенца, его улыбающегося лица.
На этом лице они замечают массу унаследованных черт и семейных сходств – глаза матери, фамильный подбородок деда отца; брови и линия волос на голове, бесспорно, говорят о раннем облысении. Если честно, я этого не вижу.
Совсем другое дело, когда на фотографии я.
Ни одна моя фотография не вызывает во мне большего резонанса, чем детский снимок с матерью. Он помогает понять, какое влияние оказала мать на мою творческую жизнь, влияние во многом тотальное и всепоглощающее. Начиная с имени Твайла и наигрывания на пианино, когда мне было три месяца (чтобы развивать мой слух), и заканчивая поездками к лучшим преподавателям Южной Калифорнии на протяжении всего детства (чтобы я могла изучать музыку, танцы, фламенко, игру на барабанах, ораторское искусство, рисование, игру на скрипке, немецкий и французский), она шаг за шагом готовила меня к творческой жизни. Все это начинаешь осознавать, когда смотришь на девочку двух лет в коротеньком платьице (наверняка танцевальном костюме). Эта фотография не просто соединяет меня с тем возрастом. Она затрагивает какие-то слои памяти, объясняющие мою уникальность и указывающие на ее источник.
Позвольте поделиться тем, что я вижу на фотографии.
Я вижу маленького человека, очень взволнованного тем, что ему предстоит окунуться в настоящий мир. Девочка этим немного смущена, поэтому держит мать не за руку, а лишь за один палец. Это еще не самостоятельная личность. Эта личность, я, как велосипед с тренировочными колесами, личность на пути к своему становлению.
Мне нравятся две каменные плиты, лежащие позади девочки, – идеальная платформа, сконструированная моим отцом, намекающая на древнегреческий амфитеатр. Можно представить, что это мое первое сценическое фото. Заметьте, что моя левая нога слегка выдвинута вперед, как будто девочка только что сошла со сцены и собирается обратиться к публике.
Мне также нравится некоторое лукавство на детском личике. Голова слегка наклонена, глаза смущенно смотрят вверх, но взгляд прямой. В нем чувствуется ожидание и любопытство, как будто девочка стоит перед дверью и готова вот-вот в нее войти. В ней также чувствуется живость и энергия. Она хочет войти.
Мне нравится палец матери. Его можно воспринимать как заботу: ребенок ведь всегда нуждается в помощи. Но мне помнится другое. Один палец показывает, что мне нужна лишь минимальная поддержка, что я легко могу от нее отказаться и быть самостоятельной. Как будто девочка говорит: «Я бы с удовольствием делала это сама, но пока не могу отказаться от помощи».
Мне также нравятся приметы времени: короткая стрижка (по мне, до сих пор выглядит стильно), короткое платьице, оголяющее ноги, туфельки и короткие носочки, чтобы не закрывать красоту тонких линий. Что же касается образа матери, выпавшего из картинки… давайте не будем развивать эту тему.
Это фото напоминает мне, что в юном возрасте каждый человек живет с невероятным ощущением больших возможностей и что жизнь – это в какой-то степени ряд случайностей, которые могут увеличить эти возможности или, наоборот, разрушить их. В наших силах только приспосабливаться. В этом смысле это фото – иллюстрация к дарвиновской теории происхождения видов. И один из таких видов – я.
Но образ, который больше всего трогает меня на этом фото, – образ девочки, стоящей перед дверью с намерением открыть ее. Этот образ – квинтэссенция меня. Если когда-нибудь мне случится переживать кризис личности, этот снимок меня вылечит.
А теперь ваш черед. Возьмите любую фотографию из семейного альбома и поизучайте ее. Что в ней от вашей нынешней жизни, от того человека, которым вы стали? Что в ней лишь напоминает о вас? Что не похоже вовсе или кажется совсем неважным? Что вышло совсем не так, как представляется по снимку? Отчего получились четыре разных результата? Объясните их себе. Когда будете этим заниматься, отметьте тех людей и те события, которые всплывают в памяти. Кто из друзей, родственников, учителей, соседей, незнакомцев, домашних животных вспоминается непроизвольно? Когда в последний раз вы думали о них? Память откладывает все, что имело для вас значение, терпеливо ожидая, когда вы выгрузите и, возможно, используете сохраненное.
Это как школьный фотоальбом. Найдется ли человек, способный смотреть на фотографии в нем и не испытывать чувства ностальгии, сожаления, тоски, удовольствия? Цель упражнения с семейной фотографией в том же самом – соединиться с чем-то старым, чтобы оно стало новым. Смотрите на нее и отслеживайте, что всплывает в памяти.
Глава 5
Как выйти за рамки и накреативить с три короба, или О пользе коробок
У каждого своя система организации рабочего процесса. Моя – это коробка для хранения и переноски документов, которая продается в любом магазине канцтоваров.
Каждый новый танец я начинаю с коробки. Пишу на ней название проекта и постепенно наполняю различными вещами, которые помогают его реализовать или просто с ним связаны. В нее попадают записные книжки, газетные вырезки, компакт-диски, видеозаписи со мной, с участниками труппы во время репетиций, книги и фотографии, а также вдохновившие меня произведения искусства.
Коробка выполняет функцию архива, здесь хранится все, что связано с процессом моего активного поиска по каждому проекту. Для проекта с Морисом Сендаком коробка заполнялась записками от Сендака, выдержками из поэм Вильяма Блейка, говорящими игрушками. Уверена, что большинство людей держат подобные вещи на полках или в папках. Я предпочитаю коробки.
У меня есть коробки для всех проектов, над которыми я работала. Если кто-то захочет получить представление о том, как я думаю и творю, ему лучше всего начать с изучения содержимого коробки.
Коробка помогает мне почувствовать себя собранной и организованной, даже когда я сама еще не знаю, куда иду.
Она как договор о принятии на себя обязательств. Простое действие – написать название проекта на коробке – уже означает, что я начала над ним работать.
Коробка дает почувствовать мою связь с проектом. Она моя территория. Даже когда я откладываю проект на какое-то время, коробка позволяет ощущать связь с ним. И хотя она лежит где-то на полке, я знаю, что она там, а черные буквы названия постоянно напоминают мне о об идее, к которой я обязательно вернусь.
Но самое важное, пожалуй, что мне никогда не приходится беспокоиться, что я могу что-то забыть. Самый большой страх творческого человека – это страх потерять гениальную идею, которую он не успел вовремя сохранить в укромном месте. Я никогда не беспокоюсь по этому поводу, потому что знаю, где ее найти. Она лежит в коробке, подписанной собственным именем.
Я выбираю картонные коробки для документов по ряду причин, важных для меня лично. Стеллаж в моем домашнем кабинете вмещает аудиооборудование, сотни компакт-дисков и груды нотных партитур. Это не просто добротный фабричный предмет мебели. Это монтажная конструкция, способная выдержать маляров, красящих здание снаружи. Короче говоря, эти полки предназначены для больших нагрузок. Их покупала я, это мой эстетический выбор. Я хочу, чтобы все вокруг меня, начиная с танцоров и заканчивая полками, было крепким и прочным, способным выдерживать большие нагрузки.
То же самое можно сказать о практичности моих коробок. Их легко купить, и стоят они копейки. Я не собираюсь тратить тысячи долларов на вычурный шкаф из вишневого дерева, который забьется до отказа через неделю. Мои коробки функциональны на сто процентов. Они выполняют задачу, которую я перед ними ставлю: хранить материалы. Я могу их подписать, чтобы знать, что в них лежит (чего не проделаешь со шкафом за тысячи долларов). Я могу их перемещать (что не так-то просто сделать с конструкцией из тяжелого дерева). Когда одна коробка заполнится, я просто соберу другую. А когда необходимость в ней исчезнет, я смогу убрать ее с глаз долой и заняться следующим проектом, начав новую коробку.
Коробки нетрудно достать, они недороги, высокофункциональны и достаточно долговечны, их можно переносить и подписывать, и от них легко избавиться.
Вот мои требования к идеальному хранилищу данных. И я нашла его в обычной коробке для документов.
Конечно, это не единственное решение. У Мориса Сендака подобную задачу выполняет комната. Это рабочая студия с огромной секцией с выдвижными ящиками, где он хранит рисунки, газетные и журнальные вырезки, заметки, статьи. Он работает над несколькими проектами одновременно и дублирующие материалы предпочитает держать вне поля зрения, когда занят чем-то конкретным. Другие заводят подробную картотеку. Более продвинутые организуют рабочий процесс на компьютере. Нет единственно правильной системы. Любая хороша, если она позволяет хранить и извлекать ваши идеи без потерь.
Система не должна быть сложной. Я знаю одного редактора, который собирает вырезки из газет и журналов. Немалую часть рабочего времени он проводит с ножницами в руках, вырезая различные истории, фотографии, иллюстрации. Затем складывает все в выдвижной ящик к уже хранящейся там груде других вырезок. Какое-то время он «настаивает» их в темном, прохладном ящике, специально о них не думая, но зная, что они всегда под рукой. Когда кто-то из коллег заходит к нему в отчаянном поиске хорошей идеи, он открывает свой ящик и выкладывает его содержимое на стол. «Давай-ка посмотрим, что у нас тут есть», – говорит он гостю, и они начинают вместе просматривать его коллекцию. И обязательно какой-нибудь заголовок или фраза натолкнут их на мысль, которая в свою очередь подскажет замысел истории. После этого воодушевленный гость покидает кабинет. Этот редактор хранит в своем ящике «намеки на идеи» – легкие, едва уловимые проблески мысли, спрятанные где-то в отдаленных уголках мозга, которые подсказывают что-то интересное, пусть до конца и не осознаваемое нами. Вытаскивая из ящика свои архивы, он вспоминает эти мысли, ведь это они первоначально побудили его сохранить эти вырезки.
Коробки нравятся мне и своей простотой: есть цель – есть эффективное решение. Писатель, грамотно организовавший свою систему хранения и извлечения информации, способен написать гораздо больше. Ему не приходится тратить много времени на поиски нужного материала, перелистывая записные книжки или обыскивая комнату в поисках важной цитаты. Все в коробке!
В хорошем архиве также всегда можно найти материал, который послужит искрой озарения для создания чего-то нового. Бетховен, несмотря на свой бунтарский нрав и романтические идеи, был хорошо организованным человеком. Он хранил все важное для себя в нескольких записных книжках, которые были рассортированы по уровню развития идей. Это были блокноты для записи идей в черновом варианте, идей на этапе проработки и для законченных идей. Похоже, он уже на этапе зарождения идеи знал, что ей предстоит пройти через раннюю, среднюю и позднюю стадии развития.
Поделиться книгой: