Помоги проекту - поделись книгой:
А я считаю, что ключевым моментом в его ритуале является то, что он встает и начинает двигаться. Движение стимулирует умственную активность – факт, значимость которого мы недооцениваем. Но должна признать, что он тонко подметил связь между грязью и сомнением в себе. Может, это и звучит как какое-то шаманство, но тайна и шаманство составляют огромную часть ритуала. И раз он работает, то незачем в нем сомневаться.
У другого знакомого, бизнесмена, такой ритуал: он разворачивает сложенную долларовую купюру перед каждой сделкой и молча смотрит на нее какое-то время. На ней напротив Большой печати с белоголовым орланом и девизом “E Pluribus Unum”[1], над загадочной усеченной пирамидой со всевидящим оком есть надпись: “
Механизм, благодаря которому химия в организме пессимиста превращается в химию оптимиста, до сих пор не исследован. Но мы хорошо знаем, какими изнуряющими могут быть негативные мысли и каким продуктивным может быть оптимизм. Мне хорошо знакомы пессимизм и страх. Они могут накрыть меня часа в три ночи, когда сон не идет и в голову лезут самые разные болезненные мысли. Мой ум перескакивает от важных проблем (от того, как мне успеть сделать то, что я задумала) к проблемам менее значимым, домашним (как маникюрша приведет в порядок мои расслаивающиеся ногти). В такие моменты приоритеты могут меняться, пустяк вроде ногтей может выйти на первый план. И тогда меня все больше окутывает туман сомнения и неуверенности. Но ритуал помогает его рассеять.
Другая преграда на пути к плодотворному труду, не менее вредоносная, чем страхи, – всякого рода отвлекающие элементы. Я знаю многих людей, способных впитывать большое количество информации из всевозможных источников – газет и журналов, кино, телевидения, музыки, от друзей, из Интернета – и превращать ее в нечто потрясающее. Они прекрасно функционируют при таком количестве самых разных раздражителей, и чем последние сложнее, тем лучше. Я устроена иначе. Принимаясь за какой-то проект, я не расширяю контакты с миром – наоборот, стараюсь максимально их ограничить. Мне хочется оказаться в замкнутом пространстве, где я смогу маниакально отдаться поставленной задаче. В результате я заметила, что стараюсь не наполнять свою жизнь большим количеством вещей, скорее, я избавляюсь от них. И, конечно же, это я тоже превратила в ритуал. Я составляю список вещей, которые отвлекают меня сильнее всего, и заключаю с собой договор, что обойдусь без них в течение недели. Вот пункты, которые чаще всего попадают в мой список.
Некоторые известные мне деятели искусства любят работать с включенной в качестве фона музыкой. Она помогает им блокировать все остальные звуки мира. Они ее не слушают: она в роли сопровождения. Моей жизни не нужен саундтрек для сопровождения. Фоновая музыка незаметно, понемногу заглушает ваше сознание. Возможно, она и создает ощущение комфорта, но кто сказал, что пробуждать сознание и творческую мысль должно быть очень легко и удобно? И кто знает, сколько умственной энергии и интуиции поглощает такой фон? Когда я слушаю музыку, я не занимаюсь ничем другим, я просто слушаю. Отчасти это моя работа: прослушать произведение, чтобы понять, можно ли под него танцевать. Но другая моя часть слушает, отдавая дань уважения автору. Я слушаю музыку с тем же напряженным вниманием, с которым композитор писал ноты. Я бы хотела такой же отдачи от зрителей, наблюдающих за моей работой. Я бы определенно не одобрила зрителя, читающего книгу во время выступления моей труппы.
В современном все более ускоряющемся и сверхуспевающем мире принято гордиться способностью делать два, а то и больше дел одновременно: работать во время отпуска, заключать сделки за приятным ужином, читать, потея на тренажере. Ирония многозадачности в том, что она страшно выматывает: выполняя несколько дел одновременно, вы тратите больше энергии, чем потратили бы в сумме на каждое из них в отдельности. К тому же, по сути, занимаетесь очковтирательством, потому что выполняете их не лучшим образом. Ради мнимой скорости вы предаете свой профессионализм и мастерство. И вместо работы оказываетесь, как писал Т. С. Элиот в цикле поэм «Четыре квартета», «пустяком отвлеченные от пустяков».
Избавиться от многозадачности непросто, ведь мысль, что мы способны одновременно контролировать сразу несколько дел, очень тешит самолюбие. Но попробуйте прожить неделю, не решая одновременно больше одной задачи, – вам понравится. Заметно возросший уровень погруженности в проект и его понимания станет вам наградой.
Это мучительно, потому что я обожаю кино и отказаться от него мне не просто. Мои родители владели передвижным кинотеатром в Сан-Бернардино в Калифорнии, где я провела большую часть детства. Но когда я занята реализацией проекта, я не хожу в кинотеатры и не беру фильмы в видеопрокате, если только в них нет ничего такого, что может быть полезным в работе. Начав смотреть фильмы ради удовольствия, я, как наркоман, могу просидеть перед экраном весь день и не успею больше ничего.
Проще всего мне отказаться от чисел – тех, что на часах, спидометре, весах, счетах, договорах, налоговых декларациях, выписках из банка, отчетах о начисленных гонорарах. Я говорю себе: «Перестань считать на неделю». И просто не смотрю никуда, где есть числа. Это не так уж трудно. По сути, это значит лишь, что я не стану вникать в детали заключаемых контрактов. А цель – дать отдых левому полушарию мозга, ответственному за подсчеты, и выдвинуть на передний план более «интуитивное» правое полушарие.
Я не призываю навсегда отказаться от всего, что вас отвлекает. Такой аскетизм ни к чему. Но любой из вас способен прожить так неделю, и, поверьте, результаты вас удивят.
Уравнение очень простое: снижая зависимость от привычных, но не необходимых вещей, вы повышаете свою самостоятельность. Отказ от них делает вас более свободными, заставляет учиться надеяться на собственные силы, а не на услужливо подставленные кем-то костыли.
Это вообще в американской традиции – отказаться от лишнего, чтобы воспитать в себе самодостаточность. Ральф Уолдо Эмерсон покинул свой приход ради уединения и простоты. Генри Дейвид Торо в поисках более правильной и настоящей жизни удалился от светского общества и открыл в себе неиссякаемый источник вдохновения, поселившись в лесу. Эмили Дикинсон жила в покое и уединении в их истинном значении, направив всю свою энергию на стихосложение. Все трое стремились удалиться от шума городских площадей, а ведь им не приходилось бежать от грохота автомобилей, круглосуточно не умолкающего радио, мигания телеэкрана и бурного информационного потока из Интернета.
Отказавшись от чего-либо, вы не просто освобождаете время и мысли, чтобы сосредоточиться на своих целях. Это тоже своего рода ритуал – жертвоприношение, в котором вы отдаете божествам созидания частички своей жизни. Вместо овец и коров мы жертвуем телевизором, музыкой или числами.
Итак, если вы нашли или создали благоприятную для работы среду, придумали ритуал, с которого ежедневно будет начинаться ваше творчество, сумели взглянуть в глаза своим страхам и нашли соответствующее место всему, на что привыкли отвлекаться, значит, вы преодолели первое препятствие. И готовы начать творить.
Упражнения
Пол Остер в прекрасном эссе «Зачем писать?» рассказывает о своем детстве и о том, как в возрасте восьми лет был одержим бейсболом, а в особенности командой «Нью-Йорк Джайентс». Единственное, что осталось у него в памяти после первого матча высшей лиги, на котором он побывал со своими родителями и друзьями, – встреча с его кумиром Уилли Мейсом возле раздевалки после игры. Юный Остер набрался храбрости и подошел к знаменитому игроку.
– Мистер Мейс, – произнес мальчик, – не могли бы вы дать мне автограф?
– Конечно, малыш, конечно, – доброжелательно ответил Мейс. – У тебя есть карандаш?
У Остера не было с собой карандаша, не было его ни у родителей, ни у друзей.
Мейс терпеливо ждал, но, когда стало понятно, что ни у кого из присутствующих искомого нет, пожал плечами и сказал:
– Что ж, малыш, извини, нет карандаша – нет автографа.
С тех пор Остер завел привычку никогда не выходить из дома без карандаша в кармане. «Это не потому, что у меня были какие-то планы по его использованию, – пишет он. – Просто мне не хотелось быть неподготовленным. Однажды меня уже застали врасплох, и я не хотел, чтобы это повторилось. Одному я точно научился за все эти годы: если в кармане есть карандаш, существует вероятность, что в один прекрасный день он понадобится. Именно так, говорю я своим детям, я стал писателем».
Что же такого особенного в карандаше? Что такого в этом инструменте, почему он так важен, что без него мы чувствуем себя голыми и неподготовленными?
Я знаю писателя, который, выходя из своей квартиры на Манхэттене, ставит перед собой задачу «вернуться с лицом». Бродит ли он по улицам, сидит ли на скамейке в парке, или едет в метро, он ищет выделяющееся из толпы лицо и старается составить подробное его описание. Улучив момент, заносит пришедшие на ум слова в записную книжку. И это не просто развивает его писательские навыки. Изучение морщинок, складок, бугорков лица помогает представить жизнь этого человека. Иногда он так вдохновляется, что у незнакомца появляется биография, затем имя, а за именем и сюжет целой истории. Еще сам того не осознавая, мой знакомый уже обладает всем необходимым для создания полноценного рассказа.
Я знаю карикатуристов, постоянно имеющих при себе карандаш и альбом для скетчей, фотографов, не расстающихся с фотокамерой, композиторов, берущих с собой диктофоны, чтобы всегда иметь возможность записать неожиданно забредшую в голову мелодию. Они всегда подготовлены.
Выберите свой «карандаш» и никогда не расставайтесь с ним.
Многие люди боятся одиночества. Им страшно находиться одним. Сама мысль войти в комнату и остаться там наедине с собой страшит их настолько, что, попадая в такую комнату, они чувствуют себя словно парализованными, а в дальнейшем всячески избегают туда входить.
Но творческую мысль убивает не уединение как таковое, а отсутствие цели. Вы сидите один, страдаете, и при этом у вас нет на это никаких объективных причин. Чтобы научиться принимать одиночество, нужно начать воспринимать его как творческое уединение и придумать цель.
Побудьте наедине с собой в комнате и позвольте мыслям свободно блуждать. Проделайте это в течение одной минуты (любому под силу помечтать минутку). Постепенно увеличьте время такого безмыслия до 10 минут в день. Затем начинайте обращать внимание на возникающие мысли, возможно, вам удастся сформулировать определенную идею или цель. Если этого не происходит, увеличьте время до 11 минут, затем до 12, 13… до тех пор, пока не найдете такой промежуток времени, за который в голову успевает прийти нечто действительно интересное. В галльском языке есть выражение для обозначения такого состояния: «покой без одиночества».
Заметьте, что это состояние противоположно медитации. Вы не пытаетесь опустошить сознание, не стараетесь гнать от себя всякую осознанную мысль. Вы в поисках ее, пытаетесь выманить ее наружу из бессознательного, чтобы потом ловко поймать в сеть. Вот она – ваша мысль, идея. Обручитесь с ней, поиграйте, рассмотрите со всех сторон – вы достигли своей цели, ваше одиночество обрело смысл, превратилось в уединение. Вы больше не одиноки: цель, идея теперь ваши спутники.
Посмотрите на рыбалку. Рыбак ищет уединения или одиночества? У вас с собой снасти и прочие принадлежности для рыбной ловли: банка с червями и лодка, и вам нужно плыть туда, где рыба клюет. Вы забрасываете удочку снова и снова и даже не предполагаете, сколько времени пройдет, пока начнется клев. И все это по доброй воле в течение долгих часов. Что делает это занятие легким, не превращает его в угнетающую работу? Конечно же то, что у вас есть цель: вы хотите поймать рыбу.
То же происходит, когда вы пытаетесь поймать свою творческую мысль, только без удочки, лодки и рыбы. Вы не одиноки – ваш разум настроен на достижение цели.
Уединение – это состояние, когда рядом с вами никого нет. Чувство одиночества – ваше эмоциональное отношение к этому состоянию. Вспомните, какие пять вещей вам нравится делать наедине с собой. Это может быть прием горячей ванны, восхождение на любимую гору, потягивание кофе после того, как дети ушли в школу, и вы наконец можете присесть. Возвращайтесь к списку каждый раз, когда уединенность творческого процесса начнет казаться вам невыносимой. Приятные мысли напомнят, что уединенность и одиночество – не одно и то же.
Одиночество – неотъемлемая часть творчества. Самодостаточность – его полезный побочный продукт.
Не только природа не выносит пустоты, страху пустоты подвержены все, кому приходится что-либо создавать. Туда, где нет ничего, придет то, что есть внутри вас. Пугающее утверждение. Но, зная свои страхи в лицо, мы уменьшаем их власть над собой.
Почему вы не заговорили на том мозговом штурме? Замысел рассказа пришел вам в голову, так почему вы не ухватились за него? Вы начинали набрасывать что-то в альбоме, но потом вдруг остановились – почему?
Я уже поделилась с вами пятью самыми большими страхами. Добавлю здесь еще несколько, возможно, они знакомы и вам.
Это самые распространенные и парализующие страхи. Но если разложить по полочкам свое беспокойство, можно выяснить, что стоит за ним, и избавиться от него. Не бегите от страха, не старайтесь его не замечать, лучше запишите на листке бумаги свои мысли и сохраните этот листок. В страхе нет ничего ненормального, ненормально позволять ему становиться у вас на пути.
Люди постоянно сидят на диетах. Когда им не нравится свой вес, они отказываются от калорийных продуктов. Когда траты выходят из-под контроля, они запирают кредитки в ящик. Когда им хочется побыть в тишине, они отключают телефон. Все это своего рода диеты. Почему бы не поступать так же ради своего творческого здоровья? На неделю откажитесь от вещей, которые вас отвлекают.
Зеркало. Не смотритесь в зеркало в течение недели и понаблюдайте, как изменится ваше ощущение себя. Вместо отождествления себя с отражением в зеркале ищите себя в других проявлениях. Вы перестанете слишком часто смотреть на себя и начнете больше обращать внимание на других. Вы будете больше размышлять о том, чем занимаетесь, и меньше о том, как выглядите. Существует разница между тем, какими вы видите себя, и тем, как вас видят другие. Они, возможно, подтвердят ваше видение, а могут и сильно удивить. В любом случае вас ждет процесс познания, который сулит много открытий. Кроме того, это прекрасное упражнение, которое призвано пробудить в вас любопытство. Гарантирую, что через неделю без зеркал вы будете сгорать от нетерпения снова себя увидеть. Будет интересно: человек, которого вы увидите, может оказаться совершенно незнакомым.
Часы. Снимите их с руки и спрячьте. Не смотрите на циферблаты. Перестаньте полагаться на временные отрезки, планируя свой день. Если вы увлечены своим делом, время не имеет значения. Оно пролетает незаметно. Если ваше занятие вас тяготит, время тянется медленно, а часы лишь угнетают. Они как лишнее напоминание о том, что вы и так понимаете: вы в тупике и не знаете, как из него выбраться. Зачем вам лишние отрицательные эмоции?
Газеты. На неделю откажитесь от чтения газет и журналов. Я не рекомендую такую информационную диету в качестве постоянной: неосведомленность опасна. Но за семь дней выпасть из информационного поля вы не успеете. Это как поехать в отпуск на отдаленный остров, где недоступны привычные СМИ. Наверняка такое с вами уже случалось. Что вы тогда потеряли? А что – и это куда важнее – приобрели?
Разговоры. Я знаю певицу, которая сорвала свой прекрасный голос во время исполнения сложной оперной партии. В качестве лечения было прописано полное молчание в течение трех недель. За этот срок голосовые связки полностью восстановились. Но эта лечебная мера настолько ей понравилась, что каждый год с тех пор она проводит недельный ритуал молчания. Это позволяет ей не только дать отдых своему рабочему инструменту – голосу, но и вспомнить о том, как много в нашей жизни вещей, не стоящих даже упоминания. Такой ритуал – лучший советник творческой души.
Перестав отвлекаться на одни вещи, можно легко приобрести зависимость от других, которые также отнюдь не способствуют творческой активности: телефон, компьютер, кофейня, машина, телевизор. Надеюсь, суть вам ясна. Существует масса вещей, ежедневно оттягивающих на себя наше внимание и время, без которых можно спокойно прожить. По крайней мере некоторое время.
Глава 3
Ваша творческая ДНК
В первые годы своей нью-йоркской жизни я обучалась хореографии у Мерса Каннингема. Занятия проходили в угловой студии на пересечении 14-й улицы и Пятой авеню с окнами на обе стороны. Из этих окон во время перерыва я наблюдала за уличным движением. И заметила, что оно очень походило на танцы Мерса – казалось таким же произвольным и хаотичным, хотя, конечно, на самом деле это было совсем не так. Тогда мне пришла в голову мысль, что Мерс сам частенько глядел из этих окон. Уличная картинка подкрепляла его противоречивое видение мира. Для танцевальных композиций Мерса характерны хаотичность, фрагментарность, угловатость движений – в этом его творческая ДНК. Он чувствует себя очень комфортно в хаосе и обыгрывает его во всех композициях. Я догадываюсь, конечно, что это было в нем еще до открытия студии, но также уверена: расположение студии привлекло его именно возможностью наблюдать за хаосом снаружи.
Конечно, бросая взгляд на улицу, я видела совсем не то, что Мерс, и определенно не находила в происходящем хаосе поддержки и подкрепления. Я воспринимала его иначе, потому что устроена иначе: хаос никогда не был частью моей творческой ДНК.
Я верю, что нити творческого кода вшиты в наше воображение. Вшиты так же прочно, как генетический код, только определяют они не рост или цвет глаз, а наши созидательные импульсы. Они отвечают за форму нашего творчества – истории, которые мы рассказываем, и то, как мы это делаем. Я не Уотсон или Крик, я не могу доказать это научно. Но вы сами, возможно, задумывались об этом, когда пытались понять, почему стали фотографом, а не писателем, почему у ваших рассказов всегда счастливый конец или почему ключевые элементы на холсте расположены у вас по краям, а не в центре. У историков искусства и литературоведов, а также критиков всех мастей всегда будет работа, потому что они умеют точно определить творческую ДНК того или иного деятеля искусства и объяснить остальным, насколько его творчество согласуется с ней. Я называю это ДНК, а вы можете назвать своей творческой «прошивкой» или личностью.
Когда я примеряю на себя роль критика и пытаюсь понять, насколько честна по отношению к своей творческой ДНК, я использую термин «фокусное расстояние», заимствованный из оптики. Каждый рассматривает внешний мир по-своему: на большом расстоянии, на расстоянии вытянутой руки, под увеличительным стеклом. Выбор неосознан. За него отвечает наша ДНК, а мы, как правило, лишь следуем ему. Редко встретишь художника, который одинаково хорошо пишет миниатюры и эпические полотна, или писателя, в равной степени гениального в грандиозных исторических сагах и изящных новеллах.
Фотограф Аксель Адамс со своими черно-белыми панорамными снимками девственной природы американского Запада стал образцом того, как нужно «видеть» природу (и ни много ни мало помог развернуться экологическому движению в Соединенных Штатах). Он может служить примером художника, предпочитающего смотреть на мир с большого расстояния. Он тащил свою тяжеленную камеру в самые дикие места, на вершины гор, откуда перед ним открывалась грандиозная перспектива окружающего мира. Земля и небо в своей необъятной красоте – вот каким видел мир Адамс. Таким была его подпись, его творческое самовыражение. Таким была его ДНК.
Понятие «фокусное расстояние» применимо не только к фотографии, но и к любому творческому труду.
Хореограф Джером Роббинс, с которым мне посчастливилось работать и которым я восхищаюсь, как правило, смотрел на мир со средней дистанции. Широкая перспектива – не его конек. В поле зрения Роббинса попадала лишь сцена. Многие, не только я, отмечали, что в его постановках одни танцоры часто смотрят, как танцуют другие. Вспомним хотя бы его первый балет «Свободные, как воздух» (
Любопытно, что в детстве он мечтал стать кукловодом, и мне кажется, что такой способ взаимодействия с миром – контролировать события, находясь достаточно близко к сцене, чтобы не терять контакт с происходящим, – присутствует практически во всем, что он создал. Сомневаюсь, что Роббинс делал это сознательно: с точки зрения творческой ДНК так проявлялся его доминирующий ген. Посмотрите «Вестсайдскую историю», в которой он был хореографом и сорежиссером. Сюжет, как известно, основан на «Ромео и Джульетте» Шекспира, то есть, по сути, заимствован. Но даже при этом на передний план выходят творческие доминанты Роббинса. Почти во всех сценах за танцующими кто-то наблюдает: «ракеты» за «акулами», «акулы» за «ракетами», девушки за юношами, юноши за девушками. Шекспир так не писал – таким видит мир Роббинс.
Излюбленный режим третьих – «макро», как будто мир находится в сантиметре от их носа. Реймонд Чандлер, чьи романы о частном сыщике Филипе Марлоу «Прощай, моя красавица» и «Долгое прощание» стали классикой американского «крутого детектива», одержим рассмотрением мельчайших деталей. Он приближает их так близко и «снимает» так часто, что буквально внедряет читателя в голову героев своих книг. Разобраться в сюжете его романов по большей части невозможно: он верил, что единственный способ держать читателя в неведении относительно того, кто убийца, – не знать этого самому. Но описание деталей поражает точностью и скрупулезностью. Вот начало его первой, несокращенной, версии романа «Вечный сон»:
Чандлер собрал целую коллекцию деталей, которые наблюдал в жизни – своей и знакомых: это были списки галстуков, рубашек, подслушанных сленговых выражений, а также имен, титулов, острот. Все это он намеревался использовать в будущем.
Он делал записи по 12–15 строк на половинке листа, соблюдая установленные им самим ограничения, чтобы, как он говорил, сохранить в каждом листке «частичку магии». Жизнь в его историях была полна мельчайших подробностей вне зависимости от того, томился ли его герой Марлоу от скуки в своем кабинете или был бит в жестокой драке. Ни пространных рассуждений о судьбах мира, ни групповых снимков со средней дистанции. Просто нескончаемый поток деталей, накладываемых одна на другую до тех пор, пока персонаж или сцена не примут нужные формы и картинка не заиграет красками. Камера Чандлера настроена на близкий фокус. Если одним нравится бродить по залам картинных галерей, держась на расстоянии от картин, чтобы лучше понять, что хотел сказать автор, то другие обязательно подойдут к ним вплотную, чтобы рассмотреть детали. Чандлер из тех ценителей прекрасного, кому нужно буквально носом уткнуться в полотно, чтобы изучить, как художник накладывал краски. Само собой, каждый из нас способен посмотреть на картину с любой из этих позиций, но результат будет лучше, если делать это так, как требует наша ДНК.
Я не хочу, чтобы вы воспринимали мои рассуждения о фокусном расстоянии буквально. Это всего лишь одна из сторон творческой идентичности личности. Но, научившись распознавать эту особенность, вы начнете замечать ее в работах своих кумиров. Так, масштабные симфонии Малера свидетельствуют о том, что их создатель обладает очень широким видением мира. Он как бы наблюдает за величественным сооружением с большого расстояния. Противоположность ему – минималист Сати, чьи изящные композиции выдают человека, влюбленного в детали. Только таким гигантам, как Бах, Сезанн и Шекспир, удавалось одинаково успешно творить на любом фокусном расстоянии.
Каждый из нас «прошит» по-своему. И эта «прошивка» неизбежно проявляется в работе. Именно этого мир и ждет от нас. Ждет, что деятель искусства, пропустив через себя обычный материал, окружающий нас в жизни, создаст нечто удивительное. И кем бы он ни был по своей натуре – одиночкой, борцом, аутсайдером, шутником, романтиком, меланхоликом, – черты его личности найдут отражение в творчестве.
Американский журналист Роберт Бенчли однажды язвительно заметил, что люди делятся на две категории: на тех, кто делит людей на две категории, и тех, кто этого не делает. Кажется, я из первых.
Для меня характерна двойственность восприятия: предпочитаю все разделять на белое и черное – не люблю серое. Так уж я устроена. Конечно, я отдаю себе отчет, что кому-то серое нравится (и понимаю, что делаю это снова – делю людей на две категории). Такие же четкие полярные различия я провожу во всем: в работе, повседневной жизни, в отношении коллег и определении собственных целей. Танцор либо принимается (он великий), либо нет (любой, не дотягивающий до определения «великий»). Продюсеры либо хорошие, либо вредные. Коллеги либо преданы общему делу, либо не существуют для меня вовсе. Критики либо мои друзья, либо враги.
Если бы мне нужно было одной парой таких противопоставлений определить свою творческую ДНК, то я выбрала бы, пожалуй,
Я постоянно мечусь от одной крайности к другой, не задерживаясь посередине.
К примеру, есть у меня навязчивая потребность требовать от своих танцоров доказательства преданности мне и моим проектам. И вот я постоянно сверяю их рабочие привычки со своими, чтобы убедиться, что они одинаковы, с дотошностью сыщика фиксирую все детали: вовремя ли они пришли на репетицию, успели ли разогреться, готовы ли они с удвоенной силой отдаться репетициям, когда что-то не удается? Появляются ли у них новые идеи и готовы ли они ими делиться или просто ждут, когда я принесу все в клювике? По такому внутреннему контрольному списку я оцениваю степень вовлеченности других. Я не хочу, чтобы они просто принимали участие в моем проекте, мне нужна безоговорочная преданность делу.
К себе я отношусь не менее строго. Я всегда проверяю степень своей вовлеченности в тот или иной проект, стараюсь погрузиться в него больше других. А иногда и танцую, примеряя на себя ту или иную роль.
Вникнув в суть происходящего, я отхожу в сторону и превращаюсь в королеву отрешенности. Причем отхожу так далеко, что становлюсь зрителем. И вижу нашу работу так, как увидит ее публика: по-новому, свежо, беспристрастно. В театре я часто спускаюсь в зал и смотрю, как танцоры репетируют. Если бы я могла наблюдать их с еще большей дистанции – выйдя за пределы театра, с улицы, то я бы это сделала. Такая беспристрастность нужна мне для понимания своей работы.
Это естественный импульс. Я выросла в предгорьях Сан-Бернардино, в малонаселенной местности, где не с кем было поговорить: не было ни соседей, ни товарищей по играм. Я смотрела фильмы в передвижном кинотеатре с большого расстояния. Я даже отдалилась от своих младших братьев-близнецов и сестры. Они жили в одном конце дома, а я в другом – никто и ничто не мешало мне заниматься своими делами по собственному расписанию. Тут можно заметить, что моя отрешенность – следствие образа жизни, и поэтому она составляет часть моей творческой ДНК. Я родилась с ней, и она полностью вошла в мою плоть и кровь в последующие годы.
Было ли так с самого начала? Кто знает… Мать рассказывала мне, что в роддоме я постоянно кричала и вопила, пока медсестры не нашли способ меня утихомирить – оставить одну в коридоре, где я могла наблюдать за происходящим вокруг. Меня это успокаивало мгновенно. Даже в таком возрасте я не хотела оставаться внутри пространства, заполненного людьми. Мне хотелось быть снаружи и наблюдать.
За годы эта дихотомия (вовлеченность – отрешенность) стала моим рабочим шаблоном. Я всегда вникаю во все детали работы. Полностью отдаюсь шлифовке каждого ее аспекта. И в то же время могу отойти назад, чтобы узнать, как смотрится постановка со стороны, будет ли понятна неискушенной публике. Не вовлекаюсь настолько, чтобы потерять в деталях главную мысль. Это инь и ян моей жизни: нырнуть – вынырнуть, нырнуть – вынырнуть.
Таким я видела мир, это был мир человека скорее близорукого, нежели дальнозоркого. И в нем я жила.
Однажды мне в руки попала книга Карла К
И
Не будет преувеличением сказать, что их разделяет огромная пропасть. Внезапно два различных состояния сделались понятными для меня.
Понятно, что это всего лишь слова, но они четко описывают основу моего творчества. Рассмотрев через призму этих слов творчество своих кумиров-хореографов, Роббинса и Баланчина, я обрела новый взгляд.
Баланчин – воплощение
Роббинс, в свою очередь, воспевал
Представитель
Каждый из выбранных ими подходов не лучше и не хуже другого. Просто они вошли в свое творчество через разные двери.
Что до меня, то все, что я делала, было дуэлью несовместимых импульсов
Подозреваю, что мало кому приходилось таким образом препарировать свою творческую идентичность. Люди принимают свои креативные порывы, склонности, рабочие привычки как нечто само собой разумеющееся. Но самопознание – это долгий путь. Если вы разобрались в элементах своего творческого кода, то понимаете, как они превращаются в звенья, формирующие вашу работу. Вы начинаете видеть историю, которую собираетесь рассказать, начинаете понимать, почему делаете те или иные вещи, в чем ваша сильная сторона, а в чем слабая (это позволяет избежать множества фальстартов, помогает понять, как вы видите мир и как вы в нем функционируете).
Ниже я предлагаю вам поработать с опросником. Если хотя бы один ответ поможет вам узнать что-то новое о себе, то вы станете на шаг ближе к пониманию своей творческой ДНК. Тут нет правильных или неправильных ответов. Ответы только для вас, то есть никакого обмана, никакого стремления впечатлить кого-то не должно быть. Они должны быть правдивой самостоятельной оценкой того, что имеет для вас значение. Все лишнее будет искажением. Отвечать нужно быстро, не раздумывая. Итак, за дело!
(Свои ответы на опросник я привела ниже.)
1. Каким было первое проявление ваших творческих способностей?
2. Присутствовал ли кто-то при этом и смог ли его оценить?
3. Ваша лучшая идея.
4. Что заставляет вас считать ее таковой?
5. Ваша самая дурацкая идея.
6. Что делает ее глупой?
7. Можете ли вы отследить, как пришли к этому?
8. Ваши творческие амбиции.
9. Что мешает их осуществить?
10. Что необходимо для осуществления этих амбиций?
11. С чего начинается ваш день?
12. Каковы ваши привычки, что в них повторяется?
13. Опишите свой первый успешный акт творчества.
14. Опишите свой второй успешный акт творчества.
15. Сравните их.
16. Как вы относитесь к деньгам, власти, похвале, соперникам, работе, игре?
17. Кто из творческих людей восхищает вас больше всего?
18. Почему они стали для вас образцом для подражания?
19. Что между вами общего?
20. Кто в жизни постоянно вдохновляет вас?
21. Кто ваша муза?
22. Что или кого вы зовете музой?
23. Когда вы сталкиваетесь с человеком более умным и талантливым, чем вы, как вы реагируете?
24. Когда вы сталкиваетесь с глупостью, жестокостью, непримиримостью, ленью и безразличием в людях, как вы реагируете?
25. Как вы реагируете на приближающийся успех или угрозу провала?
26. Что приносит больше удовольствия в работе: процесс или результат?
27. Когда у вас появляется чувство, что то, что вы хотите сделать, находится за пределами ваших возможностей?
28. Ваше идеальное творческое занятие.
29. Ваш самый большой страх.
30. Какова вероятность того, что это произойдет (сразу к двум предыдущим вопросам)?
31. Какой из ответов вы хотели бы изменить?
32. В чем, по-вашему, заключается мастерство?
33. Ваша главная мечта.
Я придумала этот опросник, потому что он позволяет вернуться к нашим истокам, самым ранним воспоминаниям, первопричинам. С течением жизни меняемся и мы, но отказаться от своих истоков мы не можем, и этот тест – один из способов вспомнить о них, понять их.
Чем больше вы знаете о себе, тем лучше понимаете, что дается легко, играючи, а что – с трудом. Выйти из зоны комфорта непросто, но мы это делаем, потому что наша способность к росту прямо пропорциональна способности наслаждаться состоянием дискомфорта.
Я всегда восхищалась драматургом Нилом Саймоном. По уровню финансового успеха и зрительского признания его можно считать самым выдающимся драматургом XX столетия. Он писал прекрасные скетчи и комедийные сценарии, которые вызывали у зрителя смех каждые 20 секунд. Это был редкий талант, данный ему от рождения. Я уверена, некоторые снобы попытаются представить его этаким клепальщиком шуток, выдававшим на-гора по хиту каждый год. Я так не считаю. Охватывая взором его огромное наследие – более трех десятков пьес и более 10 киносценариев, я вижу образцовую привычку к творчеству. Если точнее, вижу в нем «гибкого» автора. Он не противился своей природе, не пытался писать драмы, как Юджин О’Нил, – он был слишком умен для этого. Он просто всегда интегрировал в свои пьесы и сценарии «темные» элементы и серьезные темы, испытывая свои способности и заставляя аудиторию проявлять гибкость вслед за ним. Если сила сатирического таланта перекрывала его эксперименты, он знал, что все равно справится. Существует большой разрыв во времени и амбициях между пьесой 1963 года «Босиком по парку» и пьесой 1990 года «Затерявшиеся в Йонкерсе», получившей Пулитцеровскую премию. Но в них обеих автор легко узнаваем. Он хорошо понимал, кто он есть и как далеко он может отойти от своей зоны комфорта.
Самопознание полезно еще и потому, что начинаешь понимать, чем не следует заниматься. Если вовремя остановиться, можно уберечь себя от фальстартов и головной боли.
Недавно я выступала с лекцией в колледже Вассара. Работая с автобиографиями студентов, я пригласила на сцену троих: будущих танцора, саксофониста и художника. Первого я попросила исполнить импровизированный танец, музыканта – подыграть ему и, наконец, художника – присвоить происходящему различные цвета. Каюсь, это был настоящий цирк. Но моей целью было сделать так, чтобы эти три студента не просто встретились, а заставить их считывать информацию с одной и той же страницы, а также раскрепостить, дать увидеть и понять, как далеко за пределы привычного можно зайти, выполняя такое простое задание.
Когда я попросила художника поделиться вслух своими цветовыми впечатлениями, зал был несколько озадачен. Он монотонно бубнил что-то о себе, своих чувствах, своих друзьях. И ни слова о цвете. Наконец я услышала, как он произнес «прозрачно-голубой». Я махнула рукой, чтобы он остановился.
– Ты осознаешь, – спросила я, – что говорил больше пяти минут, хотя нужно было всего лишь назвать цвет? Ты рассказал обо всем на свете, но только сейчас впервые упомянул о каком-то «прозрачно-голубом». Не уверена, что ты хочешь быть художником.
Насколько я могу судить, этот молодой человек отрицает свою ДНК. Я дала ему задание для художника, а он ответил многословным текстом. Юноша с генами художника говорил бы о цветах, не умолкая. К тому же язык, который он использовал («прозрачно-голубой» цвет в тюбиках с акварелью не продают), наводит на мысли, что ему лучше бы попробовать себя на литературном поприще.
Конечно, с моей стороны было бы большой самоуверенностью после такого короткого знакомства приклеивать ему ярлык писателя. Но если бы я могла проверить его истинные способности, то он был бы уже на шаг или два впереди других.
Нечто подобное произошло в начале моей карьеры хореографа. Я сидела за рабочим столом, рисуя образы танцоров и костюмы. Затем откинулась на спинку стула, чтобы оценить свои рисунки, и в какой-то момент вдруг подумала, что могла бы стать художником.
Интересно, сколько людей свернули с пути своего призвания только потому, что их талант распространялся более чем на одну сферу деятельности. В этом случае это, скорее, проклятие, чем благословение. Трудно ошибиться, если вариант для выбора один. Если их два, вероятность ошибки – 50 процентов.
Это как быть звездой университета – спортсменом, который одинаково хорошо играет в футбол, баскетбол и бейсбол. Если ему хочется продолжить спортивную карьеру в высшей лиге, в какой-то момент придется выбрать что-то одно, пожертвовав другим. И тут придется тщательно взвешивать различные факторы: что дается легче всего, что больше всего нравится, в каком виде спорта он имеет преимущество перед другими в физических данных, скорости, выносливости и других важных параметрах. Но в конечном счете выбор должен быть чисто инстинктивным и основываться на знании себя. Какой вид спорта чувствует он в своей плоти и крови? Для какого вида спорта он рожден?
К счастью для меня, я выкинула из головы мысль, что могла бы стать художником, почти сразу, как она появилась. Да, возможно, у меня есть предрасположенность к визуальной интерпретации мира. Да, возможно, у меня есть способности к рисованию картинок, которые нравились бы людям. Возможно, я знаю, как расставлять в пространстве предметы и цвета. Все эти умения необходимы художнику. Но уже в то время я знала себя достаточно хорошо, чтобы понять: какое бы удовольствие мне ни доставляло рисование, жизнь художника не для меня. Я не чувствовала ее в своей плоти. Я должна была рассказывать свои истории через движение. Я должна была танцевать.
Упражнения
Это сказал Йоги Берра, и сказал очень верно. Выйдите на улицу и понаблюдайте за происходящим. Выберите из толпы мужчину и женщину и записывайте все, что видите, пока не наберется 20 пунктов. Вот мужчина взял женщину за руку – запишите это. Она пригладила рукой волосы – запишите. Вот она тряхнула головой. Вот он прижался к ней. Вот она отстранилась или тоже прижалась к нему. Вот она засунула руку в карман или вытащила кошелек и ищет там что-то. Вот он оглядывается на проходящую мимо женщину. Все записывайте. Двадцать пунктов наберутся быстро.
Когда вы начнете изучать список, то, включив воображение, сможете придумать историю об этой паре. Кто они: друзья, влюбленные, брат и сестра, коллеги, любовники, случайно столкнувшиеся соседи? Они спорят или ругаются, влюблены друг в друга или планируют выходные, а может, просто обсуждают, на какой фильм пойти? Подробности, собранные в вашем списке, дадут богатый материал для создания небольшого рассказа. Но это не цель нашего упражнения.
Повторим еще раз. Выберите другую пару. Теперь вас должно интересовать не происходящее между ними, а лишь то, что кажется вам интересным с эстетической или эмоциональной точки зрения. Я гарантирую, эти 20 пунктов займут у вас гораздо больше времени. Возможно, понадобится целый день. Так происходит, когда к наблюдению добавляется оценка. Вы начинаете выбирать, редактировать, фильтровать лишнее.
Теперь изучите оба списка. Что привлекло вас во втором, селективном списке? Эпизоды, когда между партнерами возникали трения или когда пробегала волна нежности? Когда они жестикулировали или отводили глаза друг от друга? Изменяющаяся дистанция между ними? Как они переминались с ноги на ногу или прислонялись к стене, как снимали очки или чесали подбородки?
Не столь важно, что именно привлекло ваше внимание, важно различие между двумя списками. То, что вы включили в список и что оставили за его пределами, дает важное представление о том, как вы смотрите на мир. Если вы проделаете это упражнение несколько раз, постепенно сложится некий шаблон, отражающий особенности вашего восприятия. Не мир раскроется перед вами – раскроетесь вы.
Представьте себе, что имя можно поменять. Какое вы выберете? Что-нибудь звучное или имя человека, которым восхищаетесь? Покажет ли оно, во что вы верите или чего ожидаете от окружающих? Возможно, вы мечтаете, чтобы мир заговорил о вас?
Это упражнение не игра во «что, если…», оно призвано определить вашу индивидуальность, помочь понять, кто вы есть и кем хотите стать. Я всегда считала, что моя творческая жизнь началась с того момента, когда мать назвала меня Твайлой. Это не совсем обычное имя, особенно в сочетании с фамилией Тарп (Твайла Смит звучит по-другому, не правда ли?). Мать вычитала имя Твила в газетной вырезке о победительнице конкурса на лучшую имитацию поросячьего хрюканья, проходившего в Индиане. Она объясняет, что «поменяла “и” на “ай”, потому что так будет лучше смотреться на афишах». Она верила в мои возможности. Она хотела видеть меня исключительной личностью и подчеркнула эту исключительность именем.
Заставить ребенка почувствовать себя особенным – это задача родителей, и в этом смысле моя мать проделала хорошую работу. Для меня это имя сильное, независимое и неприступное. Его невозможно сократить до Тва или Ла, и ему трудно придать уменьшительную форму. У меня есть хороший друг, который всегда добавляет уменьшительный суффикс -ле (из идиша) ко всем именам, но даже он никогда не пытался звать меня Твайлале. Это хорошее имя для того, кто решил оставить след в истории.
Но самое главное все-таки то, что имя оригинальное. Оно и меня заставляет стремиться к оригинальности – хотя бы для того, чтобы ему соответствовать.
Я не преувеличиваю магическую силу, кроющуюся в нашем имени. Имена зачастую становятся своего рода хранилищем генетической памяти. Родители, властители наших имен, конечно же, чувствуют их силу. Поэтому они называют детей именами своих родичей (или своими). Так они чествуют тех, кто был до них, и соединяют ребенка с прошлым отца или матери. Они надеются, что вместе с именем детям передадутся смелость, талант, энергия и удача предков. Мы назвали своего сына Джесси Александр – в честь моего дедушки Александра Тарпа и дедушки моего мужа Александра Хуота, потому что восхищались их работоспособностью и мастерством в создании различных вещей. Я подумала, что если их гены перейдут к моему сыну, то он должен получить и их имя. Интересно, что больше всего Джесси нравится что-нибудь делать своими руками.
Эссеист Джозеф Эпштейн отмечал: «Смена имени в большинстве случаев выглядит как предательство права, данного нам по рождению, среды, идентичности». Я с ним не согласна. Смена имени – это в какой-то степени стремление к более высокому призванию. И практика эта нередка среди творческой публики.
В древности японским мастерам искусства разрешалось раз в жизни сменить имя. С большой тщательностью они выбирали, в какой период своей творческой карьеры сделать это. Старое имя оставалось с ними, пока не приходило осознание, что они достигли уровня мастерства, к которому стремились. Смена имени была знаком их творческой зрелости. Всю оставшуюся жизнь, находясь на пике раскрытия творческих способностей, они звались новым именем.
Моцарт играл со своим именем большую часть жизни. При крещении он был наречен Иоганном Хризостомом Вольфгангом Теофилом Моцартом. Но уже вскоре Леопольд Моцарт, отец композитора, сокращает имя сына до Иоганн Хризостом Вольфганг Готтлиб. Впоследствии юный Готтлиб предпочел среднее имя Амадей (Готтлиб, Теофил и Амадей – это соответственно немецкий, греческий и латинский вариант имени, означающего «любимец Бога»). В период женитьбы на Констанции Вебер с Моцаром произошла значительная перемена: во всех документах, связанных с браком (за исключением самого брачного контракта), проставлено Вольфганг Адам Моцарт. Назвавшись именем первого человека, Моцарт, возможно, объявил тем самым о своем перерождении, об освобождении от прошлого. «Постоянно меняя имена, он тем самым экспериментировал с различными субличностями, пытаясь сонастроить их в соответствии с внутренним звучанием», – пишет биограф Моцарта Мэйнард Соломон.
Смена боксером Кассиусом Клеем имени на Мохаммед Али – один из ярчайших актов символического перерождения XX столетия. Будучи уже чемпионом мира в тяжелом весе, Кассиус Клей принял ислам и назвался Али, отбросив путы имени, несшего на себе отпечаток рабства. С новым именем он приобрел новую идентичность, которая таила в себе больший потенциал и помогла ему стать одним из известнейших людей на земле.
Разумная смена имени может стать самосбывающимся пророчеством. Эпштейн пишет: «Эрик Блэр, Сесиль Фэйрфилд и Юзеф Теодор Конрад Коженёвский стали Джорджем Оруэллом, Ребеккой Уэст и Джозефом Конрадом соответственно. Первый очистился, таким образом, от шелухи социального класса, к которому принадлежал по рождению, вторая взяла имя феминистки – героини романа Ибсена, последний просто упростил имя для англоязычной аудитории. Но как же правильно эти имена звучат сейчас, какое слияние!»
1. Каким было первое проявление ваших творческих способностей? – Когда сидела за клавиатурой пианино на руках у мамы и слушала ноты.
2. Присутствовал ли кто-то при этом и смог ли его оценить? – Я получала оценку неоднократно в детстве, как и большинство детей, когда их учат чему-то сложному и хотят, чтобы они делали это все лучше и лучше. Моя учительница по фортепиано всегда ставила «печать одобрения» в тетрадку, в которой было все, начиная с золотых и черных звезд и кончая наклейками с различными домашними животными. Но по-настоящему запомнилась… губка, которую учительница смачивала, чтобы приклеивать с ее помощью наклейки. Она хранила губку в небольшой банке сбоку от рояля, и когда я играла, мои глаза всегда были направлены на эту банку. Эта губка стала не только символом вознаграждения моих усилий, но и способом его передачи. Я ощущала какую-то особую связь с ней. Я ее полюбила. И полюбила все свои голубые тетрадки, в которых были приклеены звездочки. Я до сих пор их храню. Так что да, всегда находился кто-то, кто наблюдал за моей творческой активностью.
3. Ваша лучшая идея. – Следовать по своему жизненному пути и стать балериной, потому что это я делаю лучше всего. В другом я не так успешна.
4. Что заставляет вас считать ее таковой? – Я слушала свою интуицию, а не голову. Жизнь танцора сложна, а зарабатывать танцами на жизнь еще сложнее. Хореография же и вовсе сурова, потому что у нее нет истории, которую можно было бы развивать, – создаваемое нами исчезает вместе с окончанием представления. Трудно оставить после себя наследие, создать историю – для себя и других. Но я старалась этого не замечать и продолжала следовать своему инстинкту. Я взбунтовалась против самой себя. Когда идешь за головой, приходится принимать решения и можно ошибиться. Если следуешь инстинкту, то выбора нет. Это было неизбежно, и поэтому у меня нет никаких сожалений.
5. Ваша самая дурацкая идея. – Думать, что я могу получить все, что захочу.
6. Что делает ее глупой? – Присущая моей работе тщетность. Творческая жизнь требует жертв. «Жертвовать» и «добиться всего, что захочу» как-то не согласуются между собой. Я одновременно пыталась сохранить семью, строить карьеру, танцевать и саму себя обеспечивать… и это было неподъемно. Мне пришлось понять на горьком опыте, что я не смогу иметь все, что захочу, что придется пойти на какие-то жертвы, что невозможно исполнить все роли, о которых я когда-то мечтала. Мы, женщины 60-х и 70-х годов, надеялись, что сможем все изменить и жить по новым правилам. Что-то действительно удалось изменить, а что-то вернулось назад. Глупость была в том, что я создала такой механизм работы, который прямо противоречил моим личным амбициям. С чем-то было необходимо расстаться.
7. Можете ли вы отследить, как пришли к этому? – Я старшекурсница, сижу в раздевалке при танцевальной студии. Веду молчаливую дискуссию с собой, которая длится уже четыре года – с той поры, когда я ушла со второго курса колледжа Помона и поступила в Барнард-колледж в Нью-Йорке – сердце танцевального мира. Я смотрела в зеркало на отражение своего тела и видела в нем потенциал танцора. Переодеваясь, я чувствовала, будто надеваю униформу, и подумала тогда: «Да, я хочу записаться в эту команду». Так в тот момент я сделала выбор всей своей жизни.
8. Ваши творческие амбиции. – Продолжать совершенствоваться, чтобы мне никогда не пришлось подумать: «Наверно, мое время уже прошло».
9. Что мешает их осуществить? – Ничтожность человеческой натуры. Как моей собственной, так и других.
10. Что необходимо для осуществления этих амбиций? – Я часто представляю себя водным потоком, на пути которого стоит скала и мешает пробиться на другую сторону. Вода в конце концов находит свой путь, но до этого ей приходится выискивать мельчайшие отверстия и щели в скале. Вода продолжает прибывать, набирать силу, пока не прорвется на другую сторону бурным потоком. Так и с моей карьерой. Нет в ней места ступеням и лестницам. Я, как вода, встречающая скалу, – набираю силу, а затем… взрываюсь.
11. С чего начинается ваш день? – Я просыпаюсь в 5:30 утра, еду через весь город в тренажерный зал и тренируюсь. Вот уже 14 лет у одного и того же тренера Шона Келлехера.
12. Каковы ваши привычки, что в них повторяется? – Ранний подъем, занятия в тренажерке, душ по-быстрому, завтрак из трех крутых яиц и чашки кофе, час на утренние звонки и разбор почты, два часа на растяжку и продумывание идей в студии, репетиция с моей танцевальной труппой, возвращение домой во второй половине дня для решения некоторых деловых вопросов, ранний ужин и несколько часов чтения. Это все мое расписание, и так каждый день. День танцора состоит из повторений.
13. Опишите свой первый успешный акт творчества. – Когда мне было восемь лет, я жила в Сан-Бернардино в Калифорнии, и меня приучали оставаться одной в комнате. Но мне хотелось человеческого общения, хотелось участия и оценки того, что я делаю. Тогда я собрала соседских детей и убедила их пойти со мной к ущелью, возле которого мы жили. Там я проводила для детишек сеансы приобщения к театру. Это было первым творческим актом, моим первым пребыванием на сцене в роли главного – того, кто передвигает людей с места на место. Моей первой постановкой.
14. Опишите свой второй успешный акт творчества. – Через 16 лет, мой первый поставленный танец.
15. Сравните их. – Они похожи. В обоих случаях я организовала людей в пространстве и времени с намерением совершить некий ритуал.
16. Как вы относитесь к деньгам, власти, похвале, соперникам, работе, игре?
К деньгам? Ненавижу испытывать в них потребность.
К власти? Бросай ей вызов, если ею не обладаешь. Не злоупотребляй, если ее имеешь.
К похвале? Не верю в нее.
К соперникам? Благословляю их.
Поделиться книгой: