Годы в Белом доме. Том 2

Иосип Броз Тито к тому времени оставался единственным живым и занимающим руководящий пост из легендарных фигур времен Второй мировой войны – легендарный партизанский руководитель, первый коммунистический лидер, осмелившийся бросить вызов Сталину, создатель националистического коммунизма, а теперь и один из основателей неприсоединения. К сентябрю 1970 года он находился у власти 25 лет. Он распространял вокруг себя власть человека, который избавился от всех возможных соперников. Его манеры напоминали манеры представителя среднего класса Центральной Европы – вежливый, явно наслаждающийся жизнью, с весьма самодовольным чувством юмора. Но он также был осмотрительным и осторожным. Его глаза не всегда смеялись вместе с лицом. Он научился иметь дела с капиталистами, но не обязательно принимать их. Сразу же в послевоенный период он был одним из наиболее непримиримых коммунистических руководителей. Имело место короткое столкновение с Соединенными Штатами в 1946 году, когда Югославия сбила невооруженный американский транспортный самолет и задерживала его экипаж.

После его разрыва со Сталиным восприятие Запада со стороны Тито изменилось. Его озабоченность в плане сохранения своего режима рассматривалась – в немалой степени благодаря его собственному мастерству – как отступничество от ценностей, которые помогли этот режим создать. Все забыли, но факт остается фактом, что Тито порвал со Сталиным по вопросу о национальной автономии, а не в отношении коммунистической теории. Несмотря на все превратности судьбы, Тито оставался приверженцем ленинизма. Требования выживаемости заставляли его подстраховываться на случай советской агрессии; они не нарушали так уж значительно его убеждения, сформированные целой жизнью революционной преданности, – и ожидать этого от него не следовало. Только сильная вера могла помочь человеку выжить сквозь угрозы и испытания в годы конспирации и партизанской войны. Зачем ему от всего этого отказываться в часы победы?

Нежелание учитывать этот факт было причиной бесконечных недоразумений. Югославия была для нас козырем на Балканах и в меньшей степени в Восточной Европе. Она символизировала возможность независимости. Она до некоторой степени смягчала угрозу НАТО. Но за пределами Европы Тито следовал своим убеждениям, которые в целом были неблагоприятными для западных интересов или идеалов. Его симпатия к революции в развивающихся странах не отличалась в значительной мере от отношения Москвы. В действительности Тито был даже более агрессивен в стремлении угодить радикально настроенным развивающимся странам; он видел в их поддержке опору для собственной независимости и дополнительное политическое сдерживание советского давления. В свою очередь, его автономия от Советов давала ему больше влияния в развивающемся мире, чем это было бы возможно для любого приспешнического режима Восточной Европы. В силу этого Югославия редко поддерживала нашу позицию на международных форумах. Она, например, являлась автором резолюции ООН относительно независимости Пуэрто-Рико. На Ближнем Востоке она обычно поддерживала радикальных арабов.

Я хладнокровно наблюдал за всем за этим. Югославия не порвала со Сталиным для того, чтобы сделать нам одолжение; она не проводила свой курс для продвижения наших интересов. И все-таки, какими бы ни были мотивы Тито, автономность Югославии улучшала наши глобальные позиции. Сталин был совершенно прав, беспокоясь по поводу разрушительного примера, который она показывала другим странам Восточной Европы. В дополнение к этому безопасность Европы усиливалась отказом Тито присоединиться к Варшавскому договору. И, в конце концов, существовал предел, за который он ни за что не пошел бы: он не мог себе позволить настроить нас против себя до такого состояния, при котором его безопасность зависела бы от доброй воли Советского Союза. Мы нужны были ему для того, чтобы поддерживать его чувство равновесия. Мы в силу этого совершенно не испытывали острой необходимости добиваться его расположения. У нас не было никаких причин быть подобострастными перед ним или не проявлять готовности отстаивать свои собственные интересы с той же степенью интенсивности, что и он преследовал свои собственные.

Существовало несколько сфер потенциально плодотворного сотрудничества между Югославией и нами. Белград был полезным источником информации о тенденциях как в коммунистическом, так и в развивающемся мире. Он мог передать наши подходы своим друзьям, хотя у него было множество отдельных целей, чтобы быть надежным посредником в деталях. Периодические обмены на высоком уровне были важны для того, чтобы можно было синхронизировать политику, насколько это возможно, и подчеркнуть наш интерес в независимости Югославии.

Мы не стремились склонить Югославию на наши позиции. Мы признавали, что ее политика неприсоединения, как и политика Индии, отражала хладнокровный анализ своих интересов. Серьезные неприсоединившиеся страны – не те, которые, устранив все опасности, торгуют лозунгами, – стараются подсчитать пределы, в рамках которых они могут манипулировать международным равновесием. Они не станут рисковать своей безопасностью или благополучием донкихотскими жестами против нас (если только не подвергаются искушению так поступить в связи с американским безразличием или сентиментальностью). Они также не рискуют стать слишком тесно связанными с нами, независимо от того, какой, согласно их «пониманию» прокламаций, наша политика может быть. Как ни парадоксально, но, если мы сближаемся слишком тесно, они вынуждены отходить подальше; когда мы дистанцируемся от них, они вынуждены приближаться к нам. В этом суть почти физического закона неприсоединения. Короче, мы не поддаемся сентиментальной иллюзии относительно того, что неприсоединение стало результатом особенных жалоб или недопониманий. Но мы отдавали должное неприсоединению, конкретнее всего именно Югославии, признавая, что страны неприсоединения проводят серьезную политику. Югославию нельзя было расположить к себе признанием ее риторики, нельзя было и настраивать ее постоянно против себя, когда мы отстаивали собственные интересы.

Оценка Тито международного положения была лишена сантиментов, носила слегка доктринерский характер и всегда была интересной. Как оказалось, во время этого визита его главной озабоченностью был Ближний Восток. Он предупредил нас против ставок только на Израиль. Он считал Насера выдающимся руководителем в этом регионе; его смерть нанесла надеждам на мир чрезвычайно серьезный удар. Он сказал нам, что во время сентябрьского кризиса Советский Союз настаивал на том, чтобы Сирия и Ирак ушли с иорданской территории, что совпадало с нашей собственной информацией. Некоторые из его коллег стремились понять, как Америка будет реагировать на советское нападение на Югославию. Тито никогда не поднимал эту тему, вероятно, по той причине, что был слишком гордым, вероятно, по той причине, что он знал, что этого не случится при его жизни. Теперь Никсон посетил две столицы в Восточной Европе – Бухарест и Белград. Символичность была налицо. Соединенные Штаты будут обращать особое внимание на те восточноевропейские страны, которые проводят независимую внешнюю политику. Китайцы должны были отметить это, как я уже упоминал.

Другой заслуживающей внимания особенностью, характерной для нашего визита в Белград, было приобщение наших коммунистических хозяев к чудесам американского пиара. Постоянно озабоченный Холдеман в Белграде сталкивался с теми же проблемами, которые ему приходилось преодолевать в Риме: отсутствие «фотосессий» с участием толп людей. Его дилемма возникла из необъяснимого промаха передовой команды. Одной из неизменных церемоний с участием президента в любой стране является возложение венка к Могиле Неизвестного Солдата. Это чуткий жест; он не может не привлечь внимание толпы. Такое возложение венка было организовано в Белграде первым пунктом программы президента. К сожалению, в Югославии могила расположена примерно в 20 километрах от Белграда. Передовая группа, очевидно, не захотела сообщить об этом факте – или, возможно, расстояние просто не учитывалось. По мере проезда автомобильного кортежа все глубже и глубже в лесной массив, в котором никакие толпы не нарушали возможность поразмышлять, рации, которые были в руках всех членов передовой группы, потрескивали все более скептическими голосами Циглера и Холдемана, совместный гнев которых не знал границ. Но Холдеман справился с возникшей задачей. На обратном пути президентский лимузин неожиданно покинул кортеж и вместе с другими машинами за ним направился в центр Белграда, где встретился с обалдевшим полицейским эскортом. В очередной раз образовался грандиозный дорожный затор; вновь чувства застрявшей в пробках публики достигли небывалых высот. И Никсон прыгнул на капот своей машины и стал махать толпе, чем фактически вызвал прилив подлинного энтузиазма.

Как бы удовлетворен или не удовлетворен ни был Тито президентским визитом, он не мог быть в восторге от того, что следующим пунктом назначения был Мадрид, что мы отправлялись из столицы одного стареющего автократа в логово другого, который превзошел по срокам даже Тито. Франко пришел к власти во время господства фашизма в Европе. Он не позволил, чтобы долг, который имелся у него перед коллегами-диктаторами, помешал ему сохранять нейтралитет своей страны во время Второй мировой войны. Но когда фашистские империи рухнули, Франко оказался в атмосфере недружественного международного окружения. Ко времени визита Никсона он, однако, пережил всяческое давление с помощью исторической обособленности и гордого национализма своего народа. Он поощрял промышленную модернизацию Испании, постепенно ослабляя свое правление и закладывая основы для развития, после его смерти, более либеральных институтов. В 1970-е годы многие, реагируя на автомате, находили трудным для понимания тот факт, что Испания была менее репрессивной, чем любое коммунистическое государство и чем многие новые страны.

Теперь, страдающий старческим слабоумием, Франко правил судьбами своей страны на протяжении жизни более чем одного поколения. Испания как бы на время остановилась, в ожидании окончания его существования, чтобы она могла вновь включиться в европейскую историю. Ее географическое положение делает стратегическое значение Испании для Запада самоочевидным. Только по одной этой причине мы были озабочены тем, чтобы ее политика после ухода Франко эволюционировала в сторону умеренности – вопреки истории Испании. У нас был выбор: либо подвергнуть остракизму и выступить против существующего режима, либо, работая с ним, расширять наши контакты и тем самым наше влияние на постфранкистский период. Мы выбрали последний вариант.

Актуальной проблемой были наши военные отношения с Испанией. Начиная с 1950-х годов все подряд администрации от обеих партий заключали соглашения с правительством Франко относительно баз для наших стратегических бомбардировщиков и подводных лодок с ракетами «Поларис» на борту. По мере приближения его конца соглашения об аренде подписывались вновь и, подобно многим военным мерам в ту эру Вьетнамской войны, осуждались противниками как совершенно ненужные и морально несостоятельные договоренности с фашистской страной. Администрация не считала, что в ситуации сумятицы на Ближнем Востоке и опасности для наших других баз в Средиземном море мы можем себе позволить отказаться от испанских баз и составить впечатление глобального американского отступления. И мы не видели смысла в конфронтации со стареющим автократом, срок власти которого явно близился к концу, конфронтации, которая возбудит вошедший в поговорку испанский национализм и гордость.

Поддержка демократической Испании после Франко будет весьма сложной проблемой даже при всех самых благоприятных обстоятельствах. История Испании была отмечена некоей одержимостью конечным результатом, смертью и жертвенностью, трагедийным и героическим. Это породило грандиозное чередование между анархией и авторитаризмом, между хаосом и всеобщей дисциплиной. Испанцы, казалось, способны покоряться только экзальтации, но никак не друг другу. В испанской истории не было прецедента перемены, которая была бы умеренной и эволюционной, не говоря уже о том, чтобы быть демократичной, а не радикальной и насильственной. Международный остракизм был чреват риском превращения Испании в узника собственных страстей. На протяжении этого важного переходного периода мы поддерживали нашу дружбу с будущим королем Хуаном Карлосом и умеренными элементами в испанском правительстве и обществе. Поистине, вклад Америки в эволюционное развитие Испании в течение 1970-х годов был в числе крупных достижений нашей внешней политики.

Никсон был не первым американским президентом, который останавливался в Мадриде. Эйзенхауэр нанес триумфальный визит в декабре 1959 года. Одной из маний Никсона на самом деле было сделать так, чтобы толп было, по крайней мере, столько же, и он надеялся, что их будет даже больше, чем у его предшественника, которого он уважал и которому завидовал. Причин волноваться не было. Мадрид устроил Никсону великолепный прием, омраченный только прискорбным фактом, что контрольная башня в аэропорту не позаботилась закрыть посадочные полосы после его прибытия, и вой двигателей самолетов заглушал приветственные речи. Но, поскольку с обеих сторон они были верхом совершенства в своей банальности, история вряд ли ощутит их утрату. Во время церемониального маршрута в город даже Холдеман не мог пожаловаться по поводу великолепных и фотогеничных сцен, когда уланы на конях сопровождали по флангам его босса и Франко, стоящих в открытом лимузине, среди сцен необузданного восторга. Ему удалось умерить беспокойство Никсона по поводу неблагоприятного сравнения с приемом Эйзенхауэра мудрым комментарием о том, что поскольку толпы превысили несколько сот тысяч человек, то единственной проблемой было назвать правдоподобную цифру.

Из всех визитов этот был таким, во время которого символизм продолжающегося американского интереса был главным посылом. Переговоры о базах были завершены; послефранкистский переход был слишком деликатной темой для каких-то даже косвенных упоминаний. И разговоры с Франко не были ничем примечательны – по крайней мере, для меня – по совершенно иной причине. Когда Никсон, которого сопровождал я, нанес визит Франко для того, что было названо обстоятельными переговорами, мы нашли стареющего диктатора, утомленного длинной поездкой на автомобиле, с желанием подремать во время разговора президента. Это произвело на меня колдовской гипнотический эффект. Несмотря на мои отчаянные усилия внести вклад в испанско-американский диалог, по крайней мере, для того, чтобы не заснуть, я тоже задремал. Никсон остался один с Грегорио Лопесом Браво, испанским министром иностранных дел, с которым обменялся мнениями, пока Франко и я восстанавливали силы от перенесенных нагрузок. Я был приглашен на встречу как записывающий. Мы признательны за наличие исторической записи события на сегодняшний день бодрствовавшему генералу Уолтерсу, выступавшему в качестве переводчика.

Мы улетели и остановились на завтрак в Чекерсе, загородной резиденции британских премьер-министров, для первых бесед Никсона с Эдвардом Хитом. Отношения с Хитом были из числа самых сложных за период президентства Никсона. Не было ни одного иностранного руководителя, к кому бы Никсон относился с бо́льшим уважением, особенно в сочетании с сэром Алексом Дугласом-Хьюмом, министром иностранных дел Хита, к которому Никсон относился с большим пиететом. Во время избирательной кампании в Великобритании Никсон был твердым сторонником тори. Несмотря на свидетельства опросов и вопреки мнению всех его советников, включая наше посольство в Лондоне, Никсон был уверен в том, что Хит выиграет. Когда его предсказание сбылось, он так обрадовался, что позвонил мне четыре раза за ночь в Мехико, где я был на чемпионате мира по футболу 1970 года, чтобы выразить свою радость и получить от меня подтверждение точности его предвидения. Он ничего так не хотел, кроме как тесного сотрудничества того типа, который он не гарантировал бы ни одному другому иностранному руководителю. Наконец-то, как он сказал, будет работать родственный дух в одной крупной стране, будет группа руководителей, которые не полагаются всецело на нас, кого нам не надо будет постоянно поддерживать и от кого мы могли бы научиться многому.

Наши отношения никогда особо не процветали. Подобно паре, которой все говорят, что они должны-де любить друг друга, и которые изо всех сил стараются, но безрезультатно оправдать эти ожидания, Никсон и Хит так и не смогли установить личные отношения, чего Никсон, по крайней мере, жаждал так сильно в самом начале. Они оба были довольно суровыми людьми, ранимыми и жаждущими признания, но не способными на акт милосердия, который соединил бы два эти одиночества. Из всех британских политических лидеров Хит был тем, кого я знавал лучше всех и кто мне нравился больше всех, когда я приступил к работе. Мы оставались хорошими друзьями, несмотря на некоторые разногласия в мнениях, когда оба были во властных структурах. Он был одним из способнейших мировых лидеров, которых я когда-либо встречал. Он не был свободен от комплексов, налагаемых классовой историей Великобритании; начав со скромного уровня, он возвысился до лидера партии, пропитанной аристократическими традициями Англии. Беспощадность, необходимая для достижения его целей, не была естественным для него явлением, и стала так заметна именно по этой причине. Его знаменитая замкнутость была больше видимостью, чем по-настоящему присуща ему. Он был сердечным и мягким человеком, который, ожидая отказа, отражает его с официальной вежливостью (отмечаемой часто смехом, который отличало отсутствие веселья). Во многих отношениях он оказался самым нетипичным из всех послевоенных британских руководителей. Его теоретические взгляды приближались к взглядам остальной части континентальных европейцев, что придавало его идеям некие абстрактные формы, порой граничащие с доктринерством и слепым следованием догмам.

И из всех британских лидеров Хит, вероятно, был менее всего эмоционально привязанным к Соединенным Штатам. Это не означало, что он придерживается антиамериканской позиции, скорее свидетельствовало о равнодушии к сентиментальным проявлениям такой привязанности, выработанной в двух мировых войнах. Для большинства английских руководителей, несмотря на сугубо географические факты, Америка ближе, чем «Европа». Это пережиток времени, когда Англия стремилась выполнить свое предначертание за океаном, а континент был источником опасности, так никогда и не реализовавшейся. Хит, однако, считал, что будущее Великобритании в Европе и что Великобритания должна присоединиться к Европе и отнюдь не неохотно и расчетливо, а с полной уверенностью в этом плане. Он был главным британским представителем на переговорах в усилиях Макмиллана по вступлению в Общий рынок, прекратившихся в результате вето де Голля в 1963 году. Будучи почти убежденным в правильности аргумента де Голля о том, что главным препятствием являются «особые отношения» Великобритании с Соединенными Штатами, Хит как премьер-министр был полон решимости не повторить ошибку Макмиллана. Его приверженность Европе была глубокой: Соединенные Штаты являются дружественной иностранной страной, имеющей право, чтобы ее рассматривали как влиятельную и важную, но «особые отношения» были препятствием признанию Великобритании в Европе. Хит хотел, чтобы отношение к нему в Вашингтоне было таким же, как к другому европейскому руководителю. На самом деле он почти что настаивал на том, чтобы у него не было преференций.

Парадокс заключался в самом процессе. Вильсон, которому Никсон не доверял, добился более легких и более личных отношений, чем Хит, которым Никсон очень восхищался. Лейбористская партия, внутренняя философия которой была достаточно далека от любой республиканской администрации, установила более близкие отношения, чем это делали консерваторы, которые в каком-то смысле были партиями-побратимами. Что-то из этого шло от личности и убеждений самого Хита, что-то выносило на поверхность глубинные течения в мышлении представителей тори. Консервативная партия остро чувствовала падение глобальной роли Великобритании, с которой ее исторически всегда ассоциировали. Некоторые из ее составных частей были не без критики роли Америки в процессе деколонизации, от ограничений, установленных Франклином Рузвельтом во время Второй мировой войны, до Суэцкого кризиса 1956 года.

Какой бы ни была причина, Хит держался от Вашингтона на расстоянии. Ему ни за что ни про что был предоставлен привилегированный статус в консультациях, ради которого его предшественники боролись так терпеливо и настойчиво, а ему даже не понадобилось прямой лести. Он предпочел не воспользоваться такой возможностью, и, сделав свой отказ достоянием гласности, с одной стороны, облегчил вступление Британии в Европу, а с другой, осложнил отношения с Вашингтоном. Сразу после избрания Хита не было немедленной встречи между президентом и премьер-министром, как на это рассчитывал Никсон и как этого всегда хотел каждый из предыдущих послевоенных британских руководителей. Совсем мало было личных телефонных звонков, хотя Никсон ясно дал понять тем, кто отвечал за его телефонные звонки, что его отказ принимать «несекретные» звонки не относится к британскому премьер-министру, и даже несмотря на то, что я постоянно просил британского посла Джона Фримана поддерживать такой вид контакта. Новый британский премьер-министр, таким образом, претворял в жизнь то, что американские сторонники европейской интеграции проповедовали, когда Никсон пришел к власти, и что потом было открыто отвергнуто. Действительно, приглашение Никсона остановиться накоротке в Чекерсе – даже в самой сердечной атмосфере – работало на цели Хита, состоящие в откладывании официальной встречи для консультаций в течение еще нескольких месяцев. Это давало Хиту возможность представить эту встречу своим европейским коллегам как неформальный визит вежливости, во время которого ничего существенного не могло быть заключено из-за недостатка времени, и проконсультироваться с его европейскими коллегами перед тем, как запустить трансатлантический диалог.

Будущие историки должны решить, было ли определение Хитом европейского настроения правильным. Надо ли было ему на самом деле платить такую цену по отношению к близости с Вашингтоном для того, чтобы получить доверие европейцев, особенно в то время, когда Брандт и Помпиду двигались в противоположном направлении от укрепления отношений их стран с нами? Заплатил ли он фактически свою цену за небольшое изменение в обстановке? Хит проводил долгосрочную политику с видением будущего и с завидным упорством. Могут утверждать, что сделав англо-американские отношения более официальными, он приспособил их к неизбежной реальности. Так или иначе, жаль, что такой большой и привлекательный человек имел такие пробелы в вопросе о важности нематериальных ценностей.

Внешне встреча в Чекерсе не могла пройти лучше того, что было. Никсон по-прежнему объяснял относительную отчужденность нового британского правительства необходимостью твердо встать на ноги, – путая британскую практику с американской. (Британские администрации, с наследуемой постоянной государственной службой и наличием круга партийных лидеров, имеющих через парламент хорошее знакомство с проблемами, обычно не требуют длительного периода утряски.) Переговоры были проведены в два раунда. Перед завтраком Хит встретился с Никсоном; секретарь кабинета министров сэр Берк Тренд и я также присутствовали. Во время официального завтрака Роджерс и сэр Алек присоединились к нашей группе. Всего было отведено менее двух часов на беседы. Примечательно, но Европа не обсуждалась вообще, за исключением общего замечания Никсона, что мы готовы негласно оказать содействие в британских переговорах с Европейским сообществом, предложение, которым не воспользовались. Все разговоры касались международных проблем: Вьетнам и Африка до завтрака, Ближний Восток – после. Хит был хорош в такого рода диалоге – проницательный, решительный и дальновидный. Он также в основном разделял наше восприятие международных дел. Он привлек наше внимание к стратегической важности Африки и Индийского океана в то время, когда эти темы еще не были в числе высоких приоритетов в нашей повестке дня. Он согласился с нами в том, что то, как мы разделаемся с Вьетнамом, будет оказывать воздействие на мир за пределами Юго-Восточной Азии: «Если Советы почувствуют, что вы отступаете и вас унизили, они вновь активизируют свою политику в Европе». Под видом информирования о его участии в похоронах Насера, сэр Алек попытался мягко подтолкнуть нас к большей активизации на Ближнем Востоке, особенно на четырехсторонних переговорах. Никсон возражал, считая, как и я, что радикальные силы еще не выдохлись. Он полагал, что неизбежны новые кризисы, что бы мы ни предпринимали. Не было времени на решение проблемы, поскольку наш график вынуждал нас отправляться в Ирландию, если мы не собирались прибыть слишком поздно для излюбленной «фотосессии». Встреча была полезной, дружеской, даже теплой, но до странности безрезультатной, предвестник более сложного будущего.

Последним пунктом президентской поездки была Ирландия. Мои справочные материалы для Никсона говорили максимум возможного. «Ирландская остановка не имеет большого международного значения, за исключением того, что Ирландия не была полностью пассивной в международных делах. Она выступает и может это делать в будущем как конструктивное и надежное нейтральное государство». Этот веский аргумент обычно не требовал бы президентского внимания на двое суток. Остановка была, откровенно говоря, вызвана сугубо внутренними политическими проблемами. Она давала возможность Никсону привлечь внимание избирателей из числа американских ирландцев к его ирландскому происхождению, а также отплатить благодарностью богатому американскому жертвователю, в экстравагантном замке которого мы остановились. Этот донор решил разыграть часть ирландской истории, спектакль начался в час ночи и с учетом прохождения драмы сюжета не завершался до примерно 4:30 утра. По случайному совпадению мои сотрудники и я стали целью гнева Никсона, хотя мы не имели ничего общего с составлением графика мероприятий.

Визит Никсона в Ирландию чуть не повлек за собой примечательные прецеденты. Мы еще легко отделались. Более ранний план, выдвинутый представителем передовой группы, увлеченным своей фантазией, предлагал, чтобы Никсон возглавил шествие на параде в Дублине на День святого Патрика. К счастью для здравого смысла каждого, дата не была подходящей, поэтому не был установлен прецедент президентских поездок в Европу в марте.

Остановка в Ирландии, которая в другом случае стала бы очередным обычным визитом, неожиданно оказалась самым крупным событием поездки, вызванным обзором переговоров по Вьетнаму с Дэвидом Брюсом и Филипом Хабибом, которые прилетели из Парижа. (Что касается следующей главы, то была подготовлена важная президентская речь, содержащая предложение о прекращении огня с сохранением занимаемых позиций.) Эта встреча дала прессе возможность выплеснуть очередной поток умозрительных сообщений по Вьетнаму и перспективам установления мира в нем. Никсон не мог избежать этой темы, даже выискивая свои корни в Ирландии.

Похороны де Голля и визит Хита

В течение немногим более месяца после нашего возвращения Никсон был вновь в Европе, на этот раз на траурной мессе по Шарлю де Голлю. Частично в силу того, что Никсон принял моментально решение принять участие в похоронах, это стало протокольным уровнем и обеспечило присутствие многих других глав государств, у Помпиду и Никсона состоялась на редкость теплая встреча. Помпиду подтвердил свою готовность принять вступление Великобритании в Европейское сообщество, поддержал наш общий подход к урегулированию во Вьетнаме и выразил вновь осторожность в отношении долгосрочных немецких тенденций.

Этот визит в силу того, что был организован очень поспешно, не мог пройти без невероятных приключений. Вначале Никсон дал понять, что хочет уехать сразу же после траурной мессы. К негодованию Холдемана, я убедил Никсона в том, что он утратит многое из сложившегося хорошего к нему отношения, если не останется на прием от имени Помпиду в честь прибывших делегаций в конце второй половины дня. Негативное отношение к этому со стороны Холдемана было вызвано частично вопросом прерогативы; ему не нравилось вмешательство в его сферу юрисдикции, в которую входил график перемещений президента. Но важнее всего, что он знал лучше всех огромную необходимость для Никсона в хороших периодах отдыха; это было существенной гарантией последовательных решений. В отчаянной попытке защищая расписание президента, особенно время, отведенное на отдых, эвфемизмом которому служил термин «рабочее время персонала», Холдеман служил стране и вносил вклад в принятие сильных решений, которые были приметами времени президентства Никсона во внешней политике.

Однажды мне удалось вмешаться в его точное расписание, однако проблемой Холдемана стала практическая задача, чем заполнить образовавшийся промежуток ничем не занятого времени. Подобно многим сотрудникам аппарата Никсона, он был всегда в курсе того, что его босс был в восторге от ресторана «Максим». Он поэтому предложил, чтобы Никсон рассмотрел возможность позавтракать там вместе с его официальной делегацией. Идея о том, что президент Соединенных Штатов восстанавливает силы после траурной службы в соборе Парижской Богоматери, была, конечно, уму непостижима. Но таковой она не казалась возбужденному Никсону, когда он размышлял о ней после хорошего обеда в резиденции нашего посла Артура (Дика) Уотсона. В силу этого появились планы продолжить. По хорошей бюрократической традиции я выразил свои принципиальные возражения в виде технического аргумента, что президента нельзя фотографировать за бокалом вина после траурной службы. С моим мнением не стали считаться. Был отдан приказ, подтверждающий заказ «Максима», но запрещающий вино во время еды. К счастью, наш посол был разумным человеком. На него, а не на представителя передовой группы, пал жребий и обязанность связаться с рестораном. Я отвел Уотсона в сторонку и предупредил, что его позиция станет невыносимой, когда французское общественное негодование в связи с нашей бесчувственностью падет на официальные отношения. Ему не следует ничего предпринимать в тот вечер. Если будут какие-то жалобы, я беру на себя всю ответственность. Как оказалось, Никсон, выспавшись хорошо ночью, и сам передумал. Когда я сказал ему на следующее утро, что он перечеркнет все хорошее, достигнутое в ходе этой поездки, действием подобного рода, он поручил мне отменить все приготовления. У меня не было проблем, когда я пообещал быстро исполнить это указание.

Эдвард Хит посетил Вашингтон месяц спустя, в декабре 1970 года, для участия в своих первых официальных консультациях с Никсоном. Потенциальное вступление Великобритании в европейский Общий рынок поставило на первый план растущую напряженность между Европой и Америкой, хотя оно и не было их причиной. Основной причиной было столкновение мнений, вызванных главным образом экономическим соперничеством между Соединенными Штатами и восстановившейся Европой. Кое-какие моменты спора приобрели слегка ирреальное качество. Мы говорили о недискриминационной торговле, игнорируя тот факт, что Общий рынок уже сам по себе является дискриминационным; в конце концов, он создается на основе увеличения тарифов и других препятствий в отношении импорта из внешнего мира, которые не применяются в торговле внутри этого рынка. Неизбежность британского членства вынудила нас взглянуть на долго игнорировавшуюся проблему, присущую в самой концепции европейской интеграции. Визит Хита определил параметры проблемы. Хит совершенно не был в состоянии ее разрешать. Он не оставил сомнений относительно новых приоритетов в британской политике. Он подчеркнул, что его главной целью является вступление Великобритании в Общий рынок. Как только Англия окажется там, она станет играть конструктивную роль в плане соблюдения наших интересов. Но Хит не мог рисковать, делая нам уступки заранее, он не хотел ни обсуждать вопросы Общего рынка на двусторонней основе с нами, ни представляться в качестве – или, собственно говоря, быть – троянским конем Америки в Европе. Ни один из предыдущих британских премьер-министров не стал бы рассматривать возможность такого заявления американскому президенту. Ни дружественная остановка, ни ответ Никсона с выражением понимания не могли скрыть тот факт, что мы стали свидетелями революции в послевоенной внешней политике Великобритании.

Какой бы болезненной ни была эта трансформация, эта революция имела свои позитивные аспекты. Глобальный опыт и прагматический стиль Великобритании обязательно принесли бы пользу в европейских советах, независимо от того, координировалось или нет их мнение заблаговременно с Соединенными Штатами. Хит, несомненно, был прав, подчеркивая, что главная польза для нас от вступления Англии в Европу будет политической, а не экономической. (Напрашивался в связи с этим, конечно, вопрос, насколько большую экономическую цену мы были готовы заплатить за получение политических выгод.) А его беседы с Никсоном по мировым делам показали – как в Чекерсе – значительную общность взглядов.

Как это делали и другие европейские руководители, Хит выразил опасения относительно долгосрочных тенденций в Германии; хотя подобно всем своим коллегам он почти наверняка не передавал их в Бонн, предоставив это нам, – если вообще кому-либо – нести бремя ответственности за выражение того, чего, как казалось, все опасались. Он выступал против идеи Брандта постоянной конференции по Берлину. Он считал, что союзники должны дать понять Советам необходимость взаимности, особенно по вопросу о Берлине, а политика Брандта не должна стать серией односторонних уступок. Никсон согласился с этим, объяснив нашу концепцию увязки. Он заверил Хита в том, что не позволит переговорам по договору об ОСВ дать Советам возможность получить стратегическое превосходство. Хит стал новым опытом для американских руководителей: британский премьер-министр, который основывал свою политику в отношении Соединенных Штатов не на сентиментальной привязанности, а на трезвом расчете и учете интересов. В то же самое время его убеждения так близко совпадали с нашими, что тесное сотрудничество вытекало из такого своекорыстия.

Визит Хита завершил еще один год интенсивных консультаций с союзниками. Мы после некоторого колебания поддержали прорыв в политике Брандта. Вступление Великобритании в Европу со временем имело бы значительные последствия. Однако в целом мы были заняты делом. В начале 1971 года мы были заняты усилиями по разрыву северовьетнамских коммуникаций в Лаосе, открытием для Китая и прорывом 20 мая в увязке наступательных и оборонительных вооружений на переговорах по ОСВ с Советским Союзом.

Усиливающееся давление и соперничество в высоких сферах заставляло считать, что если проблема отложена, то ее удалось избежать. Гораздо чаще это означало преддверие кризиса. Как военные, так и экономические параметры наших европейских отношений возвратились к нам в 1971 году.

Поправка М. Мэнсфилда: старая гвардия пришла на смену

Первый кризис был военным. 11 мая 1971 года мы узнали без всякого предупреждения о том, что добрый лидер сенатского большинства Майк Мэнсфилд возобновит свое извечное предложение по сокращению наших войск в Европе наполовину, или на 150 тысяч человек. Для этого должна использоваться поправка к закону о призыве на воинскую службу, которая будет иметь силу закона. Мэнсфилд не был просто сенатором. Он был лидером большинства, широко уважаемым за его справедливость, повсеместно любимым за его порядочность. Мэнсфилд не был представителем кучки радикалов, он был одним из основателей сенатской системы руководства, одним из небольшой группы патриотов, которые фактически заставили работать нашу ужасно хрупкую систему сдержек и противовесов. Он был страстным противником войны в Юго-Восточной Азии. Но его оппозиция, хотя и непримиримая по своему характеру, никогда не пересекала границы корректности и учтивости, столь важных в демократическом обществе. В душе Мэнсфилд был изоляционистом, жаждавшим сократить все американские обязательства за рубежом, отражавшим историческую ностальгию, которая стремилась сохранять нравственные ценности Америки не подверженными воздействию учета силы и мелких ссор недальновидных иностранцев.

Поправка Мэнсфилда, таким образом, оказалась громаднейшей проблемой. Все наши исследования показывали, что наши обычные войска в Европе следует увеличить, а не сократить. А поправка Мэнсфилда привела бы к их полному расформированию. Если бы сенат Соединенных Штатов Америки официально узаконил массовое сокращение войск, НАТО как организация вошло бы в число других составных частей нашей внешней политики в качестве жертвы неослабевающих внутренних споров. Вскоре мы бы увидели повторение процесса вьетнамизации в Европе, из-за которого для того, чтобы спасти самое минимальное, нам придется ослабить существенное. Долгосрочная цель приспособить оборону альянса к новым стратегическим реалиям была бы уничтожена.

Вопрос возник как часть ежегодных дебатов об оборонном бюджете, который критики вьетнамской политики все больше превращали в нападение на все составные части нашей военной стратегии. Администрация, уже открыто заявившая о поддержке идеи создания контрактной армии, попросила на два года продлить призыв. Когда законопроект попал на рассмотрение в сенат, сенатор Мэнсфилд возобновил свое ежегодное предложение сократить американские войска в Европе – на этот раз не в виде такого понятия, как «смысл сенатской резолюции», как он делал обычно, а в качестве обязывающего закона. Он потребовал провести голосование на следующий день, 12 мая. Ведущие сенаторы от обеих партий предупредили Белый дом, что Мэнсфилд, возможно, победит.

Признаком горького и разрушительного настроения того периода и существенного слома национального консенсуса было то, что законопроект такой силы мог попасть на рассмотрение в сенат без комитетских слушаний и что он имел все шансы на успешное прохождение. Наш огромный дефицит платежного баланса придавал вес любому призыву к сокращению расходов за границей; уважение к Мэнсфилду вело к тому, что его коллеги не очень охотно голосовали против него. Однако реальная проблема уходила корнями гораздо глубже. Это было национальной болезнью, которая заставляла сенат Соединенных Штатов Америки подвергать опасности институты, построенные на базе двухпартийной системы более 20 лет назад в течение работы пяти администраций. Администрация была полна решимости оказать сопротивление. Белый дом немедленно (12 мая) сделал заявление с предупреждением о том, что эта поправка будет иметь «серьезное негативное влияние на всю структуру альянса». Нашим следующим шагом стала задача отсрочить голосование, чтобы выиграть время для мобилизации поддержки. Мы получили продление на пять дней, которые, как их было ни мало и почти вопреки здравому смыслу в свете поднятых проблем, возможно, изменили ситуацию.

Наша решимость провалить поправку Мэнсфилда натолкнулась на серьезные препятствия. С одной стороны, имел место энтузиазм ее сторонников. Многие из них были больше озабочены Юго-Восточной Азией, чем Западной Европой, и кое-кто из них считал дополнительной удачей дело демонтажа структуры внешней политики, которую они полагали ошибочной и ориентированной на «холодную войну», а также главным источником международной напряженности. Но решающим элементом было то, что либеральные правящие круги так называемого истеблишмента, на протяжении столетия восхвалявшие сильную исполнительную власть, сменили пластинку и возложили на конгресс свои обязательства плотно контролировать якобы одержимую жаждой власти и воинственно настроенную администрацию.

Тот факт, что конгресс должен играть важную роль в проведении внешней политики, никем не оспаривается. Но в 1970-е годы страсти возобладали над анализом. Наша система не может функционировать, когда конгресс и президент имеют резко противоречащие друг другу цели или когда конгресс пытается прописывать повседневные тактические решения. Конгресс может и должен изучать последствия дипломатии. Он не может вести ее. Когда он попытался это делать, результаты были неудачными, как я постараюсь описать это позже в больших подробностях. Главной функцией конгресса является принятие законов с утверждением неподверженности их изменениям: он действует в предсказуемом поле. Дипломатия требует постоянного приспособления к изменяющимся обстоятельствам; она должна делать допуск на неожиданности; непредсказуемое является тем, что всегда происходит с международными делами. Нюансы, гибкость и порой двойственность являются инструментами дипломатии. В законодательстве они представляют собой зло, тут требуется определенность и ясность. Законотворчество и дипломатия не только резко контрастируют по своим методам и последствиям, они и проводятся по-разному. Законодательство часто возникает из компромисса конфликтующих интересов; редкие коалиции создаются и распадаются. Коалиции и силовые центры конгресса меняются в ответ на внешние воздействия различных групп влияния. Внешняя политика требует постоянного учета национального интереса. Законодатель применяет искусство примирения групп влияния по какому-то одному вопросу; деятели в области внешней политики имеют дело с одними и теми же международными игроками вновь и вновь, редко завершая рассмотрение какого-либо вопроса или прекращая отношения.

Поправка Мэнсфилда возникла в результате создания серии тупиковых ситуаций. Но она могла иметь серьезные последствия после распада этой серии, которая ее и вызвала. Она также показывала, что конгресс не в состоянии принимать соразмерные тактические решения в силу недостаточного понимания им всей мозаичности внешней политики. Поправка появилась именно в ту неделю, когда мы завершили переговоры для прорыва с договором по ОСВ, устроили секретную поездку в Пекин, приняли участие в чувствительных переговорах по Берлину и организовали очередной раунд секретных переговоров с северными вьетнамцами. Даже с учетом того, что Администрация Никсона подчас излишне прибегала к секретности, чувствительные переговоры всегда будут проводиться или находиться на разных стадиях формирования, о которых конгресс вынужденно будет не в курсе. На самом деле возможности конгресса наносить ущерб весьма велики, даже тогда, когда оказавшаяся под воздействием политика полностью открыта для общественности. В мае 1971 года конгресс знал, что важные переговоры ведутся по договору по ОСВ и Берлину, и что мы призываем с некоторым успехом, чтобы наши союзники улучшили свои войска в НАТО. Поправка Мэнсфилда подвергала опасности каждый аспект этой политики. Порядок работы сената вел к еще одному роду осложнений. Даже сенаторы, которые всегда поддерживали Североатлантический альянс, разрывались между своими убеждениями и членством в клубе для избранных, между знанием того, что поправка Мэнсфилда подвергала угрозе основополагающие американские внешнеполитические интересы, и их нежеланием нанести явное поражение своему достопочтенному коллеге. Наши сторонники в сенате в силу этого настаивали на компромиссе, который помог бы избежать конкретных обязывающих сокращений путем призыва к администрации провести переговоры по сокращению с Советским Союзом и нашими европейскими союзниками. Президент должен был бы докладывать конгрессу 15 сентября 1971 года и каждые полгода после этого о ходе данных переговоров.

Мнения в администрации разошлись. Роджерс, равно как и сотрудники миссии по связи с конгрессом в Белом доме и Государственном департаменте, поддерживали компромисс. По их мнению, эта поправка обязывала нас только лишь к проведению консультаций. Это был ясный способ избежать обязательного сокращения. Лэйрд не был с этим согласен, преимущественно по тактическим соображениям. Он хотел проведения прямого голосования по поправке Мэнсфилда без каких-либо ее корректировок. Он полагал, что чем «хуже» поправка, тем больше наши шансы победить, в конечном счете. Никсон склонялся к поддержке Лэйрда. Президент был глубоко привержен Североатлантическому альянсу. Он был достаточно опытным, чтобы понимать, что если только принцип сокращения будет принят, все шлюзы будут открыты. Он был, как это бывает, главным образом озабочен временем заключения предварительного понимания по ОСВ (в увязке между ограничениями наступательных и оборонительных вооружений), назначенным на дату через неделю, но намеревался сделать все, что необходимо, чтобы провалить поправку Мэнсфилда. Он решил возложить всю тяжесть усилий по этому делу на меня.

И я сразу же согласился. Я посчитал поправку Мэнсфилда серьезной угрозой для всей нашей внешней политики. Страдания всей нации по поводу Вьетнама могут быть объяснены странам, которые зависели от нашего постоянства, поспешными решениями и не приведшей ни к чему войне. Наступление на наши размещения в Европе, с другой стороны, потрясло бы саму основу всей нашей послевоенной политики. Я был категорически против предложенного компромисса. Он не вел к немедленным сокращениям, но устанавливал соответствующий принцип, а полугодовые отчеты возобновляли бы нажим в пользу односторонних выводов войск. Компромиссная поправка уже упоминалась – сенатором Хамфри, например, – как поручение конгресса администрации предпринять скорейшее сокращение. И в целом множество других поправок на эту же тему ожидало принятия сенатского решения. Если какие-то из множества компромиссных вариантов уже стали нормативными актами, то программа совершенствования войск НАТО, какой бы скромной она ни была, будет потрачена впустую. Наши союзники падут духом, а переговоры с Советским Союзом о взаимных сокращениях сойдут, по всей вероятности, на нет. Мы оказались бы на пути к вьетнамизации Европы.

Я провел большую часть дня 12 мая на телефоне, горячо обсуждая вопрос с нашими сторонниками в сенате в этом ключе. Такие опытные руководители, как Джон Стеннис, были убеждены в том, что у Мэнсфилда достаточно голосов и что только компромисс помешает ему. Я предпочитал поправку Мэнсфилда. Все предлагавшиеся компромиссы имели один недостаток, делая администрацию стороной принятия решения о сокращении войск в Европе. Как только мы уступим в одном, вскоре нас заставят отступать с одной невыгодной позиции на другую. В то же самое время прямое голосование давало бы возможность показать, что главное в нашей послевоенной внешней политике сохранилось бы, несмотря на расхождения по Вьетнаму. Впервые в Администрации Никсона мы могли добиться успеха в мобилизации представителей власти предержащей, которые были ответственны за многие великие послевоенные достижения Америки.

Одним из первых был Дин Ачесон. Способность восхищаться другими не является моей самой хорошо развитой чертой. Этот недостаток не касается личности Ачесона, настолько выделяющегося по достижениям и страстности, по моральным убеждениям и предрассудкам. Я встречался с ним, когда он только что покинул свой любимый пост, уйдя в никуда, обозначающее завершение великой миссии, и в то одиночество, которое понятно только тем, кто жил напряженной жизнью во имя великой цели. Ачесон однажды описал уход со своего поста как конец любовного романа. Я брал у него интервью в 1953 году в его юридической фирме. Обладатель щетинистых усов, в безупречном костюме, был он достаточно утомлен от своих занятий юриспруденцией, чтобы помогать выпускнику в его подготовке научного реферата по какому-то тайному аспекту корейской войны. Я задавал научные вопросы, которые, как я понял из нашего последующего знакомства, он должен был расценивать как рафинированные и не имеющие никакого смысла. Он отвечал терпеливо, порой резковато, но всегда точно. Все шло вполне терпимо до тех пор, пока я не поинтересовался его реакцией на особенно силовой шаг Макартура. «Вы имеете в виду тот, что случился до того, как я намочил в штаны, или после?» – спросил этот образец дипломатии старого мира. Наши дорожки не пересекались больше до тех пор, пока он не пригласил меня на завтрак несколько лет спустя и не дал мне это описание ведущей личности в тогда еще новой администрации: «Он напоминает мне любителя бросать бумеранг и делать это в переполненной комнате».

Ачесон был человеком с чувством собственного достоинства – в его лице и в его представлении общественного процесса. Его усердие всегда было направлено на службу идеалам, выходившим за рамки отдельной личности. Большую часть трех десятилетий он вносил полезный вклад в дело формирования и планирования американской внешней политики. Он и президент, которому он так верно служил, проделали переход от изоляционизма к пониманию того, что без мощи Америки мир не сможет жить в мире и что без нашей приверженности у него не будет никаких надежд. Эта внешне не совместимая пара создала Североатлантический альянс, выстроив отношения сотрудничества с бывшими противниками, экономические институты, которые помогли Европе восстановиться и направили пострадавший от войны мир к миру безопасности и невиданному процветанию.

В личном плане я никогда не смогу забыть изящный – я мог бы даже сказать почти великодушный – прием, каким Дин Ачесон приветствовал меня в Вашингтоне, когда я прибыл как советник президента по национальной безопасности, и мудрость и терпеливость, с какими он старался потом преодолеть пропасть между восприятиями гарвардского профессора и минимальными требованиями реальности. «Могу ли так сформулировать?» – однажды я спросил его по какому-то весьма скучному вопросу. «Конечно, вы можете сформулировать его в такой форме, – сказал Дин, – однако лучше этого не делать, если вы хотите что-то получить».

Дин Ачесон высоко ценил нравственную чистоту, но ненавидел тех, кто использовал идеал как средство для того, чтобы избежать достижимого. Он часто насмехался над человеческими слабостями, но никогда не принижал ценности своей нации. Он всеми силами боролся за мир и свободу, но был слишком мудр, чтобы считать, что чьи-то усилия могут стать не просто этапом бесконечного путешествия. Судья Оливер Холмс однажды так сказал в своем выступлении, что очень любил цитировать Ачесон: «Увы, джентльмены, мы не можем жить своими мечтами. Нам просто повезет, если мы продемонстрируем образец всего своего самого наилучшего, и если мы будем знать в душе, что это было сделано с благородством». Дин Ачесон, несомненно, жил своими мечтами, и делал это с благородством.

Его в свое время поносили почем зря, часть нападок на него шла и от президента, который сейчас находился у власти. Творческая созидательность, восторженность и достижения, которые были так характерны для того времени, когда он занимал пост государственного секретаря, были омрачены широко распространенным недоверием и подозрительностью, заметным символом которых он стал. Но Ачесон встретил напасти стойко, был полон решимости и не шел на компромиссы в принципе. И история дала высочайшую оценку Дину Ачесону – она подтвердила его правоту.

Гнусное обращение Никсона с ним во время избирательной кампании 1952 года не удержало Ачесона от оказания помощи своему президенту, когда она понадобилась ему почти два десятка лет спустя. Его верность была обращена к должности, а не к человеку. Он отреагировал на несколько обращений Никсона за советом, никогда не афишируя этот факт. Сейчас он предложил помочь открыто. Он сказал мне, что готов связаться с любыми сенаторами, там, где может помочь, или с любой газетой, – хотя он чувствовал, что мог утратить радушный прием в газетах «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Он дал мне список «достойных» – Джон Макклой, Джордж Болл, Макджордж Банди, Сайрус Вэнс и другие, – чьей поддержки я должен добиться.

Реакция была разной. Современники Ачесона – подобно Макклою – пришли к нам на помощь безоговорочно. Мои собственные современники пока еще имели виды на свое будущее, которое хотели бы защитить. Они были готовы разрешить воспользоваться их именами, но не мускулами. В основном они предпочли компромисс. Джордж Болл был между теми и теми по возрасту – и отреагировал соответственно. Он высказался за необходимость компромисса. Но он любил бороться за правое дело и приступил к работе с готовностью и свойственной ему страстью ради полного поражения поправки Мэнсфилда.

Когда я сообщил Ачесону о разной реакции, у него появилась еще одна идея: «Как мне кажется, мы хотим устроить этакий маленький залповый огонь, а не отдельные ружейные выстрелы». Он настоял на том, чтобы президент Никсон немедленно собрал на встречу группу бывших государственных секретарей, министров обороны, глав миссий в Германии, командующих НАТО и председателей объединенного командования начальников штабов. Такое объединение в одном деле послевоенной внешней политики обеих партий должно выступить с заявлением в поддержку решимости президента сохранить наши нынешние военные силы в Европе. Никсон разделял мой энтузиазм по отношению к предложению Ачесона. Он ликовал от одной перспективы того, что впервые и фактически только единственный раз в его общественной жизни вся политическая элита будет на его стороне – люди, которых он уважал и ненавидел, чье одобрение он как высоко ценил, так и презирал. Каких трагедий можно было бы избежать, если бы существовал постоянный мост, ведущий к этой группе, чтобы дать внутреннюю безопасность одинокому и сложному президенту? Что произошло бы, если бы эти люди, которые проводили политику нашей страны в свое время, помогли бы Никсону покинуть темную землю фобий и предчувствий и преодолеть странное чувство неполноценности? Жаль, что этого так никогда и не случилось; в этом виноваты обе стороны.

Встреча в конце дня 13 мая стала великолепной возможностью. В кабинетной комнате в Белом доме присутствовали такие знаменитости, как Ачесон, Макклой, Болл, Генри Кэбот Лодж, Вэнс, Люсиус Клей, Альфред Грюнтер, Лорис Норстед и Лайман Лемницер[34]. Это была последняя встреча старой гвардии, группы лиц, объединенной одним национальным интересом, по-прежнему приверженной уверенному в себе восприятию мирового порядка, при помощи которого американский идеализм восстановил разрушенные войной общества и превратил противников в союзников. Никсон был в ударе. Он произнес яркую речь. Он никогда не просил присутствующих помочь по Вьетнаму. Но они никогда не расходились во взглядах по НАТО. Президент напомнил, что со времени начала работы конгресса 80-го созыва, когда президент Трумэн предложил Североатлантический договор и связанные с ним программы и республиканский конгресс поддержал их, мы всегда были заодно по этому вопросу. В своем выступлении против поправки Мэнсфилда он предстал в качестве продолжателя американской политики. Ссылаясь на название автобиографии Ачесона, Никсон сказал, что он тоже «присутствовал при создании»[35]. Вероятно, мы были в шаге от прорыва в делах с коммунистическим миром (он думал о договоре по ОСВ и подготовке моей поездки в Пекин). Но мы могли достичь этих целей только в том случае, если Североатлантический альянс останется сильным.

Все присутствующие отреагировали в таком же духе. Прошла небольшая дискуссия относительно желательности компромисса. Но Ачесон, не разделявший нежелания Никсона ввязываться в личное столкновение, весьма эффективно пресек ее. В решающий момент Ачесон обнародовал короткое заявление в поддержку, предложив остальным его подписать. Роджерс, – не знавший о том, что Никсон лично придумал идею проекта Ачесона, вероятно, отвлеченный отличной уверенностью в себе своего предшественника, возможно, беспокоившийся о Мэнсфилде, с которым ему пришлось бы продолжать работать, – настаивал на том, чтобы вопрос на какое-то время оставить открытым. Ачесон, который знал, что существующий консенсус может испариться, как только все вернутся к обычному ритму, настоял на безотлагательном принятии соглашения в принципе и публикации обращения, как только Никсон сможет передать своему государственному секретарю, что он согласен, и Роджерс присоединится к этому консенсусу.

Ачесона выбрали, чтобы он сделал сообщение для прессы. Молчаливость была не в его стиле. Он рассказал о сложившемся у него впечатлении о том, что президент непреклонно выступает против предложения Мэнсфилда и любого производного от него. Было бы весьма «глупо», как он сказал, и «абсолютной чепухой» сокращать войска без сокращения советских войск. Он сказал, что считает, что мы сможем победить при голосовании. Он сообщил, что президент пригласил высказаться людей, которые создали НАТО и отслеживали организацию на протяжении 20 лет. «Мы все изготовились к бою». Когда его спросили, почему встреча продолжалась так долго, он ответил: «Мы уже в возрасте и умеем много говорить». Джордж Болл добавил, что они почувствовали облегчение, когда президент сказал им, что он не хочет никакого компромисса.

Заложив, таким образом, основу поддержки со стороны общественности, Никсон отправился в Ки-Бискейн и оставил управление сражением на мне. В Бонне Макклой занимался Брандтом, который опубликовал эффективное заявление с предупреждением о том, что односторонний американский уход оставит «неизгладимое впечатление того, что Соединенные Штаты на пути ухода из Европы», превращая разрядку в умиротворение. Брозио, генеральный секретарь НАТО, опубликовал письмо президенту, предупреждая, что крупные сокращения войск США «снимут всякое доверие к способности НАТО выполнять свои обязательства».

В воскресенье, как договорились, в Ки-Бискейне было опубликовано краткое заявление президента против поправки Мэнсфилда, сразу же поддержанное блестящей плеядой сторонников, призванных на поле боя. В дополнение к этому бывший президент Линдон Джонсон выступил с заявлением в поддержку. Она же пришла от бывшего государственного секретаря Дина Раска, бывших министров обороны Роберта Ловетта, Нила Макэлроя и Тома Гейтса, и от таких бывших высокопоставленных лиц Министерства обороны, как Розуэлл Джилпатрик. Поступила поддержка от дипломатов Роберта Мерфи, Ливингстона Мерчента и Кларенса Дугласа Диллона, а также бывших верховных главнокомандующих Объединенными вооруженными силами НАТО, как генерал Мэтью Риджуэй, от всех бывших высших комиссаров (послов) в Германии. Только Роберт Макнамара и Кларк Клиффорд не приняли участия в совместном заявлении, первый – потому что был главой Всемирного банка и тем самым международным гражданским служащим, второй – по причинам, которые он предпочел не раскрывать.

Реакция средств массовой информации показала, что старая внешнеполитическая элита по-прежнему обладала все еще мощным запалом. «Нью-Йорк таймс» 16 мая опубликовала передовицу под заголовком «Блажь сенатора Мэнсфилда» с критикой поправки как сделанной в «неподходящее время» и предсказанием определенного отвержения, если сенат «не утратил чувства ответственности». «Одно ее выдвижение может нанести вред усилиям по почти всем ведущимся сейчас Соединенными Штатами и их союзниками переговорам». И дальше газета утверждала, что «даже поражение с небольшим перевесом этой поправки поколеблет уверенность европейских союзников».

В день обнародования заявления Никсона – 15 мая – пришла поддержка из самых неожиданных источников. В важной речи в советской Грузии Леонид Ильич Брежнев расстарался и открыто объявил о советской готовности начать переговоры по взаимному сокращению в Европе. Брежнев сказал, что западные представители спрашивают, «чьи вооруженные силы, иностранные или национальные, какие вооружения, ядерные или обычные, должны подлежать сокращению». Он сравнил такого рода рассуждения с человеком, который пытается оценить аромат вина по его внешнему виду, не пробуя его. Переводя на дипломатический язык, это означает – «надо начать переговоры».

Администрация, конгресс и СМИ тоже ухватились за брежневское заявление как за манну небесную. В этом был выход для неспокойных сторонников Мэнсфилда, как и для его противников в администрации. Обе стороны могли объединиться вокруг этого предложения в том, что предстоящие переговоры делали односторонние сокращения американских войск несвоевременными. 16 мая «Вашингтон пост» напечатала передовую статью под заголовком «Заявка Брежнева; возможность для Никсона», настаивая на скорейшем начале переговоров о взаимном сокращении вооруженных сил. «Нью-Йорк таймс» и другие ведущие газеты и журналы следовали подобной тематике. 16 мая госсекретарь Роджерс объявил, что посол Джейкоб Бим получил указание поинтересоваться у советских официальных лиц относительно деталей предложения Брежнева. Мы были готовы нанести поражение поправке Мэнсфилда, взяв на себя обязательство провести переговоры, содержание которых еще не были в состоянии точно определить.

Что побудило Брежнева сделать предложение о взаимном сокращении вооруженных сил именно в тот конкретный день, не совсем ясно. Это была давняя позиция советской политики; он сказал точно то же самое в одном выступлении в марте. Поправка Мэнсфилда, должно быть, поймала Кремль врасплох даже больше, чем администрацию. Москва не ожидала, что она примет такие обороты. Брежневское предложение, несомненно, предназначалось для придания импульса переговорам по Берлину, предполагалось, что они откроют двери в полное надежд будущее. Ничто так не иллюстрирует негибкость громоздкого механизма выработки политики Советов, как их решение придерживаться запланированных действий даже в случае нежданной радости от Мэнсфилда. Над этим должны задуматься те, кто представляет каждый советский маневр как часть хорошо разработанного плана. Советская движущая сила обычно вытекает из упорства и грубой силы, а не стратегического видения или даже тактической гибкости.

Как часто бывало раньше, нашей самой большой проблемой оставалось желание в организационном плане добиваться компромисса в сенате и среди нескольких членов администрации – желание, которое даже комбинированное воздействие «достойнейших» и Брежнева не могло полностью погасить. Я объяснял сенатору Роберту Гриффину, руководителю республиканской фракции, что ни одно из компромиссных предложений не является таким «безобидным», как он думает. Все они обязывают администрацию придерживаться принципа одностороннего вывода и периодических докладов конгрессу относительно «продвижения». Я также напомнил Джорджу Боллу, который старательно собирал голоса на Капитолии, несмотря на собственную веру в необходимость компромисса, что Белый дом будет твердо стоять на своем. Любые намеки на иное мнение, откуда бы они ни исходили из администрации, не отражают образ мысли президента.

Окончательное голосование наступило не очень быстро, чтобы спасти наше здравомыслие, – 19 мая. Компромиссная поправка, которой всеми силами сопротивлялась администрация, потерпела поражение 73 против 24. Аналогичная поправка, выдвинутая сенатором Питером Домиником, была отвергнута 68 голосами против 29. Сенатор Фрэнк Черч тогда предложил другой вариант позиции Мэнсфилда, сокращение только на 50 тысяч человек вместо предлагавшихся Мэнсфилдом 150 тысяч. Это предложение потерпело поражение 81 против 15. Настроение в сенате раскрыл один из наших сторонников, который заартачился, когда я попытался побудить его проголосовать еще против одного каскада поправок: «Сколько раз в день можно голосовать против?» В итоге поправка Мэнсфилда поступила на голосование после страстного выступления лидера большинства. Она провалилась с результатом 61 против 36.

На следующее утро, 20 мая, Никсон объявил о прорыве на переговорах по договору об ОСВ. Положение было очень опасным. Мы едва избежали краха внешней политики последних 25 лет накануне вступления в завершающую фазу переговоров об ограничении стратегических вооружений.

Дебаты вызвали побочный результат. Они придали импульс переговорам о взаимном сокращении вооруженных сил. Наша стратегия первоначально была слишком скромной, чтобы частично увязать эти переговоры с другими вопросами, однако больше всего в силу того, что мы действительно не задумывались над тем, что было бы желательно. Любой план, который мы рассматривали, увеличивал дисбаланс вооруженных сил в Центральной Европе. Варшавский договор имел намного больше войск, чем имели мы вдоль центрального фронта. Его изначальное преимущество выросло бы быстрыми темпами, если бы началась мобилизация, особенно в силу близости советских дивизий в европейской части России. При таких обстоятельствах согласованные взаимные сокращения, если обе стороны сократят равный процент, осложнили бы проблему НАТО, они бы ослабили и так уже ослабленный фронт НАТО, не уменьшая советских возможностей для переформирования. Одно из наших исследований показало, что если 10-процентное сокращение на взаимной основе не будет иметь какого-то существенного значения, то 30-процентное сокращение в значительной степени улучшит позицию Варшавского договора. Со всей неизбежностью это вело к мысли о том, что единственным безопасным соглашением были бы «асимметричные» сокращения, другими словами, Варшавский договор сокращал бы свои войска в большем количестве, чем НАТО. Эта концепция вначале столкнулась с трудным прохождением в бюрократическом аппарате, верном предположению о том, что нам необходимо выдвигать предложения, которые можно «обсуждать на переговорах». Все сомневались, что такой «неравный» подход будет принят Советами. Дебаты по поводу поправки Мэнсфилда привели к тому, что нам придется пересматривать наше мышление в ходе переговоров, а не до их начала, как мы бы предпочли.

Движение в сторону переговоров получило сильный толчок на встрече министров иностранных дел стран – членов НАТО в Лиссабоне, где был принят план Роджерса на основе его ранних исследований, который должен был выполнять генеральный секретарь НАТО Брозио. А Никсон был, как обычно, собственным наихудшим врагом после того, как он выиграл битву. Находясь в состоянии эйфории по поводу прорыва на переговорах по ОСВ и голосования в сенате, он использовал пресс-конференцию 1 июня, чтобы выиграть очко у своих либеральных мучителей. Он объявил, что после консультаций, которые уже велись, Соединенные Штаты будут готовы «пойти дальше», чтобы как можно скорее начать переговоры. Он, таким образом, сделал переговоры, к которым мы были совершенно не готовы, почти неизбежными, если бы Советы воспользовались этой возможностью. К счастью, они выискивали разменные монеты; это дало нам время, чтобы собраться с мыслями.

Примечательно, что после выдвижения вопроса о сокращении войск в Европе совершенно спонтанно во время дебатов по поводу поправки Мэнсфилда Советы так же быстро прекратили обсуждать эту тему. Вероятно, они пожалели об услуге, которую нам оказали, когда помогли нанести поражение по поправке Мэнсфилда. Вероятно, у них самих появились трудности в выработке единой позиции, которая возникла у нас. Вероятно, они опасались воздействия на свой контроль над Восточной Европой, если какой-то вывод советских войск будет иметь место. Вероятно, они хотели выждать, когда закончатся берлинские переговоры. Вероятно, что Брежнев просто совершил ошибку.

Какими бы ни были причины, но как только НАТО продемонстрировало интерес, Советы притормозили, увязав этот вопрос со своим любимым детищем – проектом проведения совещания по безопасности в Европе. И они отказывались принять Брозио для зондажных бесед на том основании, что не хотели принимать участия в межблоковых переговорах. Это очень устраивало Францию, поскольку Париж видел в миссии Брозио принижение дорогой его сердцу независимости. И Франция предпочитала совещание по безопасности в Европе взаимным сокращениям вооруженных сил как противовес односторонней дипломатии Брандта. Советы настаивали на том, чтобы первым было созвано совещание по безопасности в Европе. Мы при содействии всех наших союзников, кроме Франции, заняли позицию, заключавшуюся в том, чтобы оба эти вида переговоров шли одновременно. Мы преуспели в поддержании на плаву вопроса о взаимных сокращениях вооруженных сил для того, чтобы заблокировать американские односторонние выводы войск, на чем настаивал конгресс. В то же самое время мы добились успеха в продолжении переговоров без каких-либо неблагоприятных последствий.

Как оказалось, дебаты по поводу поправки Мэнсфилда стали началом американских внутренних дебатов по внешней политике, хотя никто из участников не понимал этого в то время. До того времени администрация занимала оборонительные позиции по всему периметру своей политики. Она вела отчаянные, кажущиеся безнадежными арьергардные бои для того, чтобы не допустить секвестирования нашего оборонного бюджета и односторонних сокращений наших войск. С объявлением 20 мая по поводу ОСВ мы захватили инициативу. За этим последовала моя секретная поездка в Пекин, объявление о московской встрече в верхах и почти непрерывная серия неожиданных шагов, которые завоевали популярность в «вопросах мира» и заставили наших противников защищаться. В последующие годы, – когда уже можно было так делать без каких-либо проблем, – те, кто больше всего издевался над нами, сменили свои взгляды в унисон с господствующими настроениями в обществе и стали критиковать нас за недостаточное внимание к нашим союзникам, а разрядка подверглась нападкам за то, что была «сильно переоценена». Как я уже объяснял раньше, мы рассматривали разрядку, основанную на строгом принципе взаимности, как работающую в нашем национальном интересе. Но каковы бы ни были чьи-то взгляды на разрядку в абстрактном плане, в ситуации 1971 и 1972 годов тщательно выверенные меры администрации в отношении Советского Союза были весьма необходимы для того, чтобы не допустить безудержную гонку к отказу от ответственности в Америке и среди союзников. Наша готовность обсуждать разрядку фактически заставила Брежнева выступить с инициативой относительно взаимного сокращения вооруженных сил, что спасло всю нашу структуру европейской обороны от жестокого покушения со стороны конгресса. Это был классический пример необходимости политики сохранения важных элементов национальной безопасности, если мы хотели избежать разрушения нашей национальной обороны и солидарности в рамках альянса во времена Вьетнама.

Экономический кризис: второй «никсоновский шок»

Поправка Мэнсфилда и суматоха вокруг переговоров с Советами временно затмили экономический конфликт, который постепенно накапливался за последний год. Он достиг критической стадии в 1971 году как результат трех обстоятельств: неизбежного вступления Великобритании в Общий рынок, назначение Джона Конналли министром финансов и растущего нажима на доллар.

К маю 1971 года последние преграды на пути вступления Великобритании были преодолены. Как я уже объяснил, Вилли Брандт поддержал вступление Великобритании в Общий рынок, по крайней мере, частично, чтобы сбалансировать свою восточную политику. Помпиду отказался от оговорок, сделанных де Голлем, чтобы Франция не оставалась один на один с потенциально националистической Германией. Хит и Помпиду встретились 20–21 мая для разрешения остававшихся нерешенными вопросов, которые были все в основном сугубо технического характера. После этого Помпиду, стараясь избежать разжигания страстей среди неуступчивых голлистов, объявил о получении значительных позитивных результатов от двух отрицаний, что заставило бы Громыко гордиться собой: «Было бы неразумно полагать, что мы не достигнем соглашения». Он был человеком слова. К июлю Хит уже мог объявить о том, что представит в парламент соглашение еще до конца этого года.

Эта кульминация усилий и американской поддержки на протяжении двух десятков лет, должно быть, представлялась как благодарность Соединенным Штатам. К несчастью, она совпала с тем периодом, когда разочарования вьетнамской войны все больше порождали ксенофобию, какой-то страх перед всем чужеродным. Те, кто хотел потрясти систему взглядов внешней политики, теперь объединились с теми, кто видел в расширении членства Общего рынка вызов нашему экономическому превосходству. И те, и другие пытались уменьшить наши международные обязательства. Критика европейской системы преференций и положительное сальдо Японии в торговле с нами стали нарастать. Актуальность проблемы нарастала из-за становящегося все более очевидным бедственного положения доллара, мировой резервной валюты. Ряд факторов – инфляция, соглашения о высоких ставках заработной платы и усиление дефицита платежного баланса – добавлялись, чтобы вызвать весной волну продаж долларов. Стало очевидным, что главное изменение в валютных курсах могло быть обусловлено масштабным и нарастающим вмешательством европейских центральных банков. 10 мая Федеративная Республика Германия окончательно прекратила покупку долларов, марка начала подниматься, а доллар падать в цене. Повышение стоимости немецкой марки по отношению к доллару могло бы – чисто теоретически и со временем – помочь нашему экспорту, сделав его дешевле и сократив наш импорт из-за увеличения его стоимости. Это была в некотором роде даже «победа», поскольку наши финансовые власти настаивали на необходимости реорганизации курсов в течение какого-то времени. Но поскольку это было достигнуто тем, что европейцы считали нашим «нарочитым невниманием» к доллару, то отношение к этому было как к тактике давления, что еще больше усиливало напряженность.

Мое собственное участие в экономических обсуждениях в этот период было косвенным. Вначале я не рассчитывал на то, что буду играть главную роль в международной экономике, которая, – мягко говоря, – не была главным предметом моих исследований. Только потом я узнал, что ключевые решения по политэкономии носят не технический, а политический характер. Поначалу я считал вполне достаточным, что на мне висит контроль над Государственным департаментом и Министерством обороны, а также Центральным разведывательным управлением, дабы еще брать на себя министерства финансов, торговли и сельского хозяйства. Мне провел «аварийный» курс лекций профессор Ричард Н. Купер из Йельского университета, чтобы я выучил азы предмета. Я назначил блестящих экономистов Фреда Бергстена и Роберта Хорматса своими сотрудниками. Но в целом ограничивался сбором оперативной информации. Таким образом, я посещал встречи по этой теме и направлял информационные записки президенту. Но не пытался управлять, и уж тем более доминировать, процессом формирования политики, как это делал в других областях национальной безопасности. (Это не помешало тем, кто критиковал меня за «доминирование» над Госдепом и минобороны, критиковать меня также за то, что я не доминировал над политикой в области международной экономической политики.)

Я с большой радостью согласился, когда по настоянию директора административно-бюджетного управления Джорджа Шульца в Белом доме был учрежден новый пост помощника президента по международным экономическим вопросам, – хотя технически это означало сокращение моих полномочий. Питер Дж. Петерсон был первым, кто занял эту должность, и я установил тесные рабочие отношения, подкрепленные личной дружбой. Петерсон, обладая тонким умом и широким кругозором, научил меня многому по вопросам международной экономики; я уважал его безмерно, и это было еще одной причиной, по которой я редко вмешивался в его дела, и то только тогда, когда, как мне казалось, был затронут всеподавляющий внешнеполитический интерес. Такая расстановка сил работала отлично до тех пор, пока не произошла лобовая атака на кадровую систему Белого дома со стороны министра финансов Джона Конналли.

Конналли был назначен на этот пост в декабре 1970 года. Никсон считал свой выбор одного из значительных демократов необычным жестом, который приводил его в восторг от переполнявшего самодовольства и гордости еще несколько недель спустя. И все потому, что в отношении Конналли не было того двусмысленного чувства соперничества и незащищенности, которое отмечало отношения Никсона с другими членами кабинета. В отличие от Роджерса и Лэйрда Конналли не имел никаких контактов с Никсоном во время предыдущих кризисов в жизни Никсона. В силу этого Никсон не имел такого страха в отношении Конналли, чтобы не быть воспринимаемым им достаточно серьезно. От Конналли ему не было необходимости получать постоянное подтверждение в том, что он действительно президент. Гонористая самоуверенность Конналли представлялась проявлением образа Уолтера Митти в представлении самого Никсона[36]. Он был единственным человеком, которого Никсон никогда не очернял за его спиной.

И Конналли был действительно самой выдающейся личностью в кабинете. Очень умный, великолепно сложенный физически, он выглядел и действовал так, будто был рожден руководить. Его телосложение соответствовало его представлениям о собственном я, – но те, кто стремится к вершинам, не должны подвергаться критике за это; они никогда не смогут руководить эффективно без чрезвычайной уверенности в самих себе. Его доброжелательная манера никогда не скрывала реальность того, что он не будет колебаться в преодолении любых препятствий на пути к намеченным им целям. У него было великолепное чувство юмора, но даже когда он смеялся, он никогда не производил впечатления, что данный момент довлеет над ним. Он не был ни пугливым, ни страдавшим недостатком храбрости. «Вас будут оценивать в этом городе, – сказал он мне однажды, – по количеству противников, которых вы уничтожили. Чем оно больше, тем значительнее будете казаться и вы». Джон Конналли никогда не боялся своих противников; он наслаждался сражениями в защиту своих убеждений. Что бы ни думали о его взглядах, он был лидером.

Подобно многим людям из Техаса, «сделавших себя сами», он предпочитал фронтальное наступление обходным маневрированиям. Он был убежден в том, что лучшим способом пересилить болезнь Вьетнама для наших руководителей было бы очевидное участие в твердой защите американского интереса. Он сразу же показал, что пресловутая «дворцовая стража» Никсона, которая заставляла членов кабинета выходить на президента через помощников Белого дома, не сможет выдержать испытания настойчивости со стороны кого-нибудь из членов кабинета. Он просто третировал Пита Петерсона по вопросам международной экономической политики. Он отказывался направлять памятные записки через него или получать от него указания. Если ему были нужны указания из Белого дома, он просто пересекал улицу из Министерства финансов и шел в Овальный кабинет. Он показывал, что влияние Белого дома, о котором так много было написано, отражало пассивное вынужденное согласие кабинета, равно как и формальную организационную структуру. Он отвел Петерсону роль наблюдателя даже еще до того, как Никсон покончил с агонией Петерсона, назначив его министром торговли, пост, который он занял с большим достоинством.

Конналли не видел никаких причин относиться к иностранцам с какой-то большей нежностью. Он полагал, что после полного и окончательного анализа все страны реагируют только на давление; у него не было доверия к консультациям, за исключением консультаций с позиции превосходящей силы. Его присутствие в качестве министра финансов гарантировало, что экономический диалог с Европой не будет скучным. Оно также гарантировало, что европейский вклад должен быть более солидным, чем ритуальные заверения в их благорасположении.

Таким было состояние аппаратных дел, когда весной 1971 года неизбежное вступление Великобритании в Общий рынок и давление на доллар неожиданно вновь поставили вопросы и выдвинули аргументы, которые стали типичными образчиками в политической сфере и в области безопасности. Точно так же, как необходимость «распределения бремени на оборону» стала эвфемизмом сокращения американских войск и политики экономии, так и новообретенная мощь промышленно развитых демократий была привлечена в качестве аргумента для структурных изменений в международной валютной системе. Обычно толчок делался в направлении к большей гибкости обменных курсов, что (поскольку становилось все яснее, что доллар был по-прежнему переоценен) фактически означало бы его дальнейшее падение. Все это сопровождалось новой тональностью звучания экономического национализма, даже более громогласного после ревальвации марки ФРГ.

В Мюнхене 28 мая Конналли говорил об ответственности европейцев и японцев в таком духе, который безошибочно можно было назвать вызовом:

«Мы сегодня тратим почти 9 процентов нашего валового национального продукта на оборону, – из которых почти пять миллиардов долларов приходится на расходы за границей, большая их часть расходуется в Западной Европе и Японии. Финансирование военного щита является частью бремени руководства; эти обязательства не могут и не должны быть прекращены. Но через 25 лет после Второй мировой войны возникают законные вопросы о том, как эти обязательства должны распределяться среди союзников свободного мира, которые пользуются этим щитом…

Экономика США больше уже не доминирует в свободном мире. И соображения дружбы, или потребности, или возможности, больше не могут оправдывать тот факт, что Соединенные Штаты несут такую огромную долю нашего общего тяжкого бремени.

И, чтобы быть совершенно откровенным, больше американский народ не может позволить своему правительству участвовать в международных делах, в которых настоящие долгосрочные интересы США не признаны со всей определенностью как интересы тех стран, с которыми мы имеем дело».

А 7 июня на встрече Организации экономического сотрудничества и развития госсекретарь Роджерс и заместитель госсекретаря Натаниэль Сэмюэлс придерживались такого же сравнительно напористого, хотя, может быть, более тактично сформулированного, подхода.

Такой лексики не было слышно со времен формирования наших союзов. Конналли потряс до основания наш бюрократический аппарат так же сильно, как и наших союзников, привыкших думать, что принцип проведения консультаций давал им право вето в отношении американских односторонних действий. Во-первых, произведенный Конналли взрыв вызвал споры в Вашингтоне. Пол Маккрэкен[37] хотел перевести дискуссии о нашей реакции на начинающийся валютный кризис в совет по международной экономической политике Белого дома, в котором были представлены все экономические ведомства (равно как и мои сотрудники). Конналли не нравилось, когда таким способом покушались на его авторитет и власть. Превосходство со стороны Конналли стало однозначным, когда Никсон решил обойти свою собственную систему и попросил Конналли внести рекомендации, основанные только на «консультациях» с Полом Маккрэкеном, Артуром Бернсом (главой федеральной резервной палаты), Джорджем Шульцем и Питером Петерсоном. Ни у одного из них не было бюрократического веса, позволявшего противостоять Конналли. Госдеп и минобороны были начисто исключены из этого процесса.

Экономические ведомства согласились с тем, что доллар переоценен и что это ухудшает наш платежный баланс. Они разошлись во мнениях относительно способа лечения. Шульц ратовал за продолжение «политики невмешательства в формирование валютного курса» доллара – фактически позволить ввести плавающий курс. Бернс был склонен к поднятию цены на золото. Маккрэкен настаивал на традиционном подходе многосторонних консультаций для достижения большей гибкости валютного курса. Каждое из этих предложений имело большие внешнеполитические последствия. «Политика невмешательства в формирование валютного курса» доллара могла бы быть истолкована другими промышленно развитыми демократиями как тактика преднамеренного давления. Поднятие цены на золото поставит в невыгодное положение такие страны, как ФРГ, которые пытались помочь нам в упоре на хранение их резервов в долларах, а не в золоте. Многосторонние консультации стали бы сигналом продолжать все по-прежнему; они накладывали вето любому значительному участнику. В то время Конналли выступал за существующую систему фиксированных обменных курсов: нестандартное мышление на тот период, которое сейчас не выглядит таким уж странным в свете опыта плавающих курсов.

К началу августа стали нарастать протекционистские настроения и разговоры об ответных мерах против дискриминационной торговой практики. Петерсон настаивал на введении импортных ограничений в отношении Японии, если последняя не ревальвирует иену. Конналли предлагал ввести дополнительный сбор. К тому времени, когда стали ясно обозначены внешнеполитические последствия, я созвал старшую группу анализа. Тут впервые Государственный департамент оказался официально вовлечен напрямую в формирование политики по этому вопросу. Дискуссия кончилась ничем, потому что все понимали, что у меня нет ни полномочий, ни действительных знаний для того, чтобы настаивать на какой-то конкретной политической линии. Каждое ведомство в силу этого предпочло воздержаться от высказывания своей позиции до встречи руководителей ведомств под эгидой Конналли, на которой должны были быть приняты окончательные решения. Тем не менее, я попросил старшую группу анализа подготовить к 17 августа свои предложения.

В течение нескольких дней события обогнали ленивый ход межведомственных рассмотрений. Кризис, который предсказывал Конналли и, возможно, даже в котором был заинтересован, обрушился на нас. В понедельник 9 августа доллар упал до своего самого низкого уровня по отношению к марке со времен Второй мировой войны. В среду спекуляции против доллара несколько поутихли. Тем не менее, в четверг европейские центральные банки были вновь вынуждены купить миллиард долларов США. Памятная записка, подготовленная сотрудниками СНБ, отмечала следующее:

«Маловероятно, что ситуация выправится сама по себе либо без ревальвации европейских валют (что является самым вероятным порядком действий для европейцев в условиях существующего кризиса), девальвации доллара либо без мер со стороны США по ограничению импорта иностранных товаров в нашу страну и поддержке экспорта США (на что потребуется соответствующее законодательство). Возможны также большие усилия со стороны европейцев по ограничению количества долларов на счетах их центральных банков и по применению других строгих мер против доллара».

Конналли теперь настаивал на том, чтобы Никсон принял серию радикальных мер; оказалось, что он ратует за все те меры, которые мои сотрудники предлагали в качестве альтернатив. В ту субботу, 14 августа, как раз перед отъездом на секретную встречу в Париж с Ле Дык Тхо, у меня состоялся разговор с Никсоном. По своей излюбленной привычке к сногсшибательным новостям, которые могли быть не по нраву его партнерам, Никсон был туманным и уклончивым. Он упомянул мимоходом, что выступит с важной речью по экономической политике следующим вечером. С тонко отработанным мастерством уходить от неприятных тем он опробовал запланированную им добавочную пошлину на импорт на мне так легко, что воздействие этого не затронуло меня до какого-то момента в будущем. Мне не следовало удивляться этому. Я видел, как он использовал такую же методику на Роджерсе дважды в течение последних месяцев, когда его государственный секретарь был исключен из обсуждения важных вопросов политики, – и он собирался использовать ее на Роджерсе еще раз в течение недели в связи с соглашением по Берлину, на этот раз выдвигая гениальный аргумент, что это смягчит реакцию наших союзников на его новую экономическую политику. Факт заключался в том, что решение важного внешнеполитического значения было принято, но не было проведено консультаций ни с государственным секретарем, ни с советником по национальной безопасности. Я задал несколько формальных вопросов относительно позиции конгресса, но не сделал каких-либо иных комментариев. В этом не было никакого смысла. Поскольку Никсон уже принял решение, смысла обсуждать его не было никакого. Для меня время высказывать мою точку зрения наступило бы, если бы внешнеполитические последствия оказались совершенно непреодолимыми.

На следующий день, 15 августа, президент выступил с телевизионным обращением, в котором изложил свою новую экономическую политику. Говоря о внутреннем положении, он объявил о таких разных мерах по уменьшению безработицы и инфляции, как инвестиционное кредитование, отмена федеральных налогов на продажу автомобилей, ускорение освобождения от уплаты подоходных налогов некоторых категорий населения, сокращение правительственных расходов на 4,7 млрд долларов, перенос на более поздние сроки повышения зарплат в правительстве и 90-дневное замораживание заработной платы и цен. Реальный посыл новой программы, однако, состоял в мерах по защите доллара за рубежом и выправлению дефицита нашего платежного баланса. Никсон объявил 10-процентное сокращение в экономической помощи другим странам, 10-процентную пошлину на весь импорт и прекращение конвертируемости доллара в золото или другие резервные активы.

Одним решительным жестом Никсон разорвал связь между долларом и золотом, тем самым открыв путь для фактической девальвации; он сопроводил шаг на международной арене программой мер по борьбе с инфляцией и протекционизмом у себя на родине – и начал мучительный процесс систематической международной перестройки. То было продолжением и переводом его смелых ударов во внешней политике в экономическую сферу. Бреттон-Вудское соглашение, регулировавшее международные валютные договоренности с 1944 года, теряло свою силу. Этот шаг должен был иметь множество, в основном непредвиденных, последствий с течением времени. Непосредственное значение новой программы заключалось в его воздействии за границей. Многими она воспринималась как объявление экономической войны против других промышленно развитых демократий и отход Соединенных Штатов от своих прежних обязательств к открытой международной экономической системе. Промышленно развитые демократические страны, особенно Япония, были в состоянии шока в силу неожиданности прозвучавшего объявления, одностороннего характера некоторых из озвученных мер и из-за необходимости в силу этого рассматривать фактическую перестройку всей международной экономической системы. Несомненно, мы двигались в период активных переговоров, конфликтов и конфронтации.

Вечером 16 августа вернувшись из Парижа к свершившемуся факту, я нашел Никсона в приподнятом настроении. Второй раз за месяц он ошеломил и удивил мир. Он представлял себя человеком, который революционизировал международную экономическую систему точно так, как уже трансформировал международную дипломатию. Он наслаждался произведенным им эффектом и купался в лучах популярности. Он просил меня, как часто делал раньше, по многу раз пересказывать реакцию за рубежом, в лучшем случае неоднозначную. Он был в восторге от одобрения внутри страны. В таком настроении эйфории Никсон 19 августа сделал остановку в Далласе и (доказывая, что президентские мозги работают в тандеме) выдал следующие памятные слова: «Огромный вызов миру стоит перед каждым из нас индивидуально и перед всеми нами как «одной нацией под Богом», чтобы вновь посвятить себя этой чудесной американской мечте. Видя во всем этом нравственный эквивалент войны, мы можем двинуться к поколению мира». Трудно было ошибиться с платформой, которая предлагала мир как нравственный эквивалент войны.

Мои собственные взгляды на меры 15 августа представляли собой полное непонимание. Позже меня стало сильно волновать нерешенное воздействие затянувшейся конфронтации в отношениях между союзниками. В то время, однако, я не особенно-то доверял своим суждениям, чтобы занять какую-то позицию относительно положительных сторон новых мер. После случившегося я пришел к мнению о том, что какой-то шок, наверное, и нужен был для того, чтобы начать серьезные переговоры. Моей главной заботой было покончить с конфронтацией, когда она послужила своей цели, и не допустить того, чтобы экономические вопросы возобладали над всеми соображениями внешней политики.

Формально эти меры представляли собой попытку установить новые обменные курсы, то есть установить стоимость различных валют больше в соответствии с их реальной покупательной силой и тем самым лишить кое-какие союзные страны несправедливого преимущества фиксирования своих валют на уровне, который более всего способствовал их экспорту. Со временем фактически это привело к отказу от фиксированной системы обмена в пользу нашей нынешней «плавающей» системы, когда каждая валюта находит собственный курс на основе краткосрочного спроса и предложения валюты.

Нам понадобилось почти два года для того, чтобы добиться создания системы полностью плавающего обменного курса, который был принят нашими союзниками. Его сторонники полагали, что она избавит от периодических кризисов, в которых фиксированные курсы девальвировались, когда валютные резервы истощались, или ревальвировались в условиях превышения доходов над расходами. Впоследствии возникнут «безболезненные» ежедневные корректировки, спекулянты исчезнут, обменные курсы более справедливо станут отражать подспудную экономическую мощь, страны не будут прекращать платежи из золотовалютных резервов, поддерживая искусственные курсы валют. Система работала не совсем по этой схеме. Новая система была подвержена кризисам и панике даже гораздо сильнее, чем старая система фиксированных курсов. Она предоставила спекулянтам новые возможности. Не будучи прочно связанными с состоянием экономики, обменные курсы сделались уязвимы под действием неопределенности и спекуляций, а также особенно по балансам движения капиталов. Резервы по-прежнему расходовались для сохранения некоторой видимости стабильности в отличие от старой системы фиксированных паритетов. Никто в 1971 году, разумеется, не мог предсказать, что Организация стран – экспортеров нефти (ОПЕК) поднимет цены на нефть в пять раз и заполучит новые миллиарды долларов нестабильных денег. Но надо было предвидеть продолжение действия представления дуэта Никсона – Конналли, которое продолжит действовать само по себе, а тогда это было невозможно. Проблемы доллара, сальдо ОПЕК и вся система международных платежей останется, как я подозреваю, в международной повестке и в бессрочном будущем. Прямая конфронтация в 1971 году представляла собой острую озабоченность в связи с достижением согласования курсов валют в рамках фиксированной системы (у которой оставалось примерно еще два года жизни). Пострадал не только курс доллара; курсы других валют оказались неизбежно взаимосвязаны.

Стратегия Конналли состояла в том, чтобы не выдвигать никакого конкретного американского предложения для разрешения этого кризиса. Он обосновывал это тем, что чем дольше сохраняется тарифная надбавка на импорт, тем сильнее будут наши переговорные позиции. Он опасался, что любое американское предложение даст возможность всем остальным странам объединиться против него, даже если они никогда не будут в состоянии согласиться на свою собственную позитивную программу. Поэтому серия встреч заместителей министров финансов 3 сентября в Париже и министров финансов в Лондоне 15–16 сентября закончилась безрезультатно. Заместитель министра финансов Пол Волкер объявил, что у Соединенных Штатов нет конкретного плана выхода из кризиса. Переговоры были в стадии «консультаций, но не переговоров».

Нагнетание напряженности в силу этого стало неизбежным. Другие индустриально развитые страны сопротивлялись оказанному давлению и старались приспособить свою экономическую политику, несмотря на то, что они очень хорошо знали, что без давления они, почти несомненно, не стали бы вообще ничего предпринимать. Многие были в шоке от американской настойчивости. Нам нужно было проложить узкую дорожку между сохранением достаточного давления с тем, чтобы обеспечить стимул для перестройки, которой мы добивались, и развертыванием торговой войны, равно как и созданием угрозы политическим отношениям, создававшимся десятилетиями. Я старался внести свой вклад в поиск такого баланса.

Вначале мне импонировало мнение Конналли о том, что без меры конфронтации наши торговые партнеры станут избегать трудных выборов, подразумеваемых в крупной реорганизации таблицы обменных курсов. Но по прошествии времени я начал подозревать, что Конналли является типичным техасцем, чтобы довольствоваться малым просто так. По крайней мере, он решил, что это усилит позиции администрации в стране, если ее будут воспринимать как ярого защитника американских национальных интересов. Но, на мой взгляд, оптимальное время, необходимое для урегулирования, наступает тогда, когда другая сторона по-прежнему пребывает в состоянии между примирением и конфронтацией. Решившись на конфронтацию, она не может идти на уступки до тех пор, пока проба сил не зашла очень далеко. Мое предпочтение заключалось в силу этого в том, чтобы продолжать трудные переговоры в течение какого-то времени, но воздерживаться от тотальной конфронтации, которая подвергала бы угрозе наши союзнические отношения. Мое мнение получило подкрепление, когда Артур Бернс показал мне список ответных мер, запланированных нашими крупными торговыми партнерами, который даст итог баланса весьма и весьма не в нашу пользу.

Готовясь вступить в драку, какое-то время я действовал на двух фронтах. Использовал регулярный механизм СНБ для того, чтобы выработать политические и экономические подходы, особенно к Японии, с целью смягчения эффекта от шока 15 августа и подготовки разбега для нового периода сотрудничества, которое должно начаться, как только мы преодолеем нынешний кризис. Заместитель государственного секретаря и бывший посол в Японии Алексис Джонсон оказал неоценимую помощь в этом деле. Одновременно я пытался действовать в направлении выработки некоторых определяемых задач, позволивших начать переговоры. Я предложил Никсону сформировать небольшую группу для выработки переговорных позиций. Она была составлена из Конналли, Пола Маккрэкена, Джорджа Шульца и меня. Артура Бернса сделали консультантом. Никсон исключил Петерсона из-за возражений со стороны Конналли, но я поддерживал тесные контакты с Питом на неофициальной основе, и он внес основной вклад. Группа встречалась примерно раз в неделю в течение октября. Она выработала принципиальную схему, на базе которой в итоге и было достигнуто окончательное урегулирование. Финальный план представлял собой преимущественно совместный труд Конналли, Шульца и Бернса. Мои действия были направлены на поддержку реализации принятых решений, разъяснение политических последствий и в итоге на продвижение дел к завершению.

Тем временем дела стали совсем плохи. На пресс-конференции 16 сентября Никсон увязал снятие дополнительной торговой пошлины не только с реформой денежной системы, но также и с разделением бремени, торговыми ограничениями и торговыми нетарифными барьерами – такая постановка вопроса была не способна на быстрое претворение в жизнь и чревата превращением дополнительной торговой пошлины в постоянную. Он повторил ту же тему 23 сентября. К концу сентября, однако, встречи упомянутой небольшой группы начали приносить свои плоды. На ежегодном заседании Международного валютного фонда Конналли увязал прекращение действия дополнительной пошлины исключительно с согласованной денежной реформой. Напряженность стала нарастать вновь, когда в октябре Конналли по-прежнему отказался выдвинуть конкретный план денежной реформы. Он, по его мнению, еще не извлек максимум из создавшейся ситуации. А поскольку европейцы и японцы не могли договориться между собой, практическим результатом стало то, что дополнительная импортная пошлина сохранялась в силе, тем самым увеличивая опасность того, что рано или поздно другие страны ответят приступом экономического национализма. Более того, я опасался, что, если европейские страны и Япония окажутся в состоянии спада, объясняемом нашими действиями, то не будет недостатка голосов, винящих во всем нас, а будет нанесен постоянный вред не только нашей внешней политике, но и внутренним структурам наших союзников. Никакие экономические нововведения, какими бы благоприятными они ни были, не смогут компенсировать такую перемену.