Годы в Белом доме. Том 2

Для того чтобы довести дело до конца, я рекомендовал Никсону лично вмешаться и вступить в контакт с европейскими главами государств. Моей первоначальной мыслью была встреча на высшем уровне западных руководителей. Однако Помпиду дал ясно понять, что ему это неинтересно. Он знал, что не будет в состоянии создать общий европейский фронт. В случае тупика Брандт оказался бы под огромным давлением в плане поддержки Соединенных Штатов. В силу этого мы решили начать серию двусторонних переговоров. Главным был Помпиду. Хит стал бы избегать выбора, на чью сторону встать, между Францией и Соединенными Штатами. Объединившись с Брандтом, мы вызвали бы негодование французов. Мы всегда могли бы пойти на это, если бы не удалось договориться с Помпиду. Предпочтительной для нас стратегией было бы дать возможность Помпиду установить руководящее положение в Европе путем переговоров относительно условий урегулирования с нами. У нас в резерве всегда была угроза изолировать его, окажись он полностью не готовым к компромиссу. Я не думал, что такое случится. Я считал, что любой согласится на урегулирование, если бы американское предложение давало такую возможность. И я был уверен в том, что Никсон не захотел бы, чтобы у общественности сложилось впечатление создания тупика на встречах, в которых он участвовал.

9 ноября наш посол во Франции Дик Уотсон посетил меня в Белом доме, и я попросил его по возвращении в Париж организовать встречу между Никсоном и Помпиду. Помпиду согласился в принципе. Проект оказался почти на грани срыва из-за спора о месте встречи, несомненно, вопроса престижа. Французы были, как никогда, в большом раздражении. Была очередь Никсона посетить Францию, но он не мог посетить только одну страну. А поездка по Европе, однако, нарушила бы идею сепаратных переговоров. С другой стороны, Помпиду ни за что не хотел принять наше предложение о встрече на одном из французских островов в Вест-Индии, поскольку это заставило бы его преодолеть непропорционально большее расстояние и поскольку, несмотря на то, что это французская территория, встречу на ней он не мог поставить в один ряд с его собственным визитом в США. В итоге мы договорились о нейтральной территории португальских Азорских островов. Саммит был намечен на 13 декабря. Помпиду, как я подозревал, настоял на том, что нам не стоит обсуждать экономические вопросы ни с кем из других европейских руководителей до этой встречи. Это предполагало, что он был настроен на урегулирование. Он настаивал на том, чтобы группа десяти, министры финансов крупных экономических стран, отказалась от встречи, запланированной на 15 декабря, тем самым гарантируя, что любое урегулирование станет, прежде всего, двусторонним между Францией и Соединенными Штатами. Никсон согласился. Группа десяти встретилась 1 декабря в Риме без каких-либо важных результатов, как было запланировано. Таким образом, была заложена база для результативной встречи на Азорах. (Встречи также были запланированы с Хитом на 20–21 декабря на Бермудах и с Брандтом на 28–29 декабря в Ки-Бискейне.)

Мы отправились на Азоры в день, когда индийско-пакистанский кризис достигал своего апогея. Будучи в поездке, мы знали, что Ал Хэйг встречается с китайцами, и мы ожидали, что они проинформируют нас, если решат помочь Пакистану и тем самым приведут дела на грань всеобщей войны. Даже после того как китайская нота устранила необходимость военного решения, мы были заняты на протяжении всего времени нашего пребывания на Азорах тем, чтобы не допустить последнего нападения Индии на Западный Пакистан.

Большая часть времени моего пребывания на Азорских островах была проведена в переговорах по денежному вопросу – не сильная моя сторона. Я оказался в этой необычной ситуации в результате превратностей как американской, так и французской внутренней политики. С нашей стороны я был старшим официальным лицом, убежденным в том, что политические издержки экономического кризиса становились все более и более высокими и что европейцы готовы к урегулированию на разумных условиях. Коль скоро в дело был вовлечен президент, то он хотел успеха миссии. И, будучи верным своему обычному стилю, он связал свой успех с тем, чтобы в нем увидели главного игрока, – в то время он по-прежнему видел во мне замещающую личность, а не соперника в борьбе за внимание со стороны общественности. Конналли, в свою очередь, не желал, чтобы его воспринимали как человека, согласившегося на компромисс. Он довольно сильно стремился к ведению переговоров, но предпочитал держаться в резерве на случай тупика (и в качестве этакой нависшей угрозы).

Что касается французов, то Помпиду хотел бы, чтобы его воспринимали как главного архитектора урегулирования. Отношения с министром финансов Валери Жискар д’Эстеном, – которому судьба уготовила стать его преемником, – не казались близкими. Помпиду, как представляется, был полон решимости исключить его из процесса переговоров. (Это, в свою очередь, делало невозможным при любых обстоятельствах прямое участие Конналли.) С практической точки зрения, однако, мы получали важный ориентир. Речь о том, что если Помпиду настаивал на ведении переговоров, то он явно рассчитывал на их успешное завершение.

Так случилось, что решение денежного кризиса обсуждалось между Помпиду, ведущим финансовым экспертом и профессиональным банкиром, и неофитом. Даже в свои самые сильные моменты мании величия я не считал, что меня будут помнить за мой вклад в реформу международной валютно-денежной системы. С американской военной базы, на которой наша группа разместилась в бараках (за исключением президента, которому предоставили скромный домик командира базы), я на вертолете был доставлен на элегантную виллу Помпиду в дальнем конце острова. Меня сопровождал только генерал Уолтерс, который должен был выступать в качестве переводчика. Помпиду встречал нас с неизменной учтивостью в сопровождении своего переводчика, князя Константина Андроникова. Мы позавтракали с видом на зеленые луга и пологие холмы форпоста Португалии в Атлантическом океане, одной из реликвий того времени, когда маленькая страна отправляла на колоссальные исследования неизведанных морей своих сыновей, вдохновленных верой и движимых алчностью.

Мои переговоры с Помпиду были не такими уж односторонними, как это могли бы предполагать наши относительные познания в экономике. Конналли передал мне ряд позиций, которые он был готов принять на встрече. Я решил, что было бы самоубийственным втягиваться в техническую сторону переговоров. Начни я отступать от наших максимальных позиций, не оставалось бы логического предела этому отступлению вплоть до последнего запасного варианта. Моей лучшей тактикой было обратить незнание в свою пользу, а техническое неведение – в оружие. Мое продвижение только на одну позицию и отказ вести торг были бы поняты – совершенно без всякой воинственности – как неспособность любителя соревноваться с профессионалом. В силу этого я предпочел использовать первое заседание для разведки местности. После этого стал бы разрабатывать позицию вместе с Конналли и вносить ее на следующий день.

Для того чтобы определить подлинную позицию Франции, я представил Помпиду вопрос в философских и политических терминах. Урегулирование было необходимо и неизбежно. Оно должно было быть достигнуто с некоторыми европейскими странами, при условии их неспособности прийти к общей позиции. Мы предпочли бы, если бы впереди шла Франция. Мое присутствие в качестве переговорщика гарантировало, что мы хотим исхода, совместимого с самоуважением и потребностями каждой стороны. Это был бы политически жизнеспособный результат. При создании новой международной валютно-денежной системы никто не может позволить себе «победу», поскольку новую систему можно было поддерживать только добровольным сотрудничеством всех ее участников. Я приехал вести переговоры, а не препятствовать им. Мне помогло бы, если бы Помпиду обозначил свои минимальные условия. Я постараюсь установить понимание в ответ, когда Никсон обсудит их с Помпиду после обеда. Если они будут согласованы, я внес бы конкретные предложения на следующее утро, если Помпиду будет расположен пригласить меня на завтрак еще раз.

Это оказался верный подход. Помпиду не мог отказать себе немного поогрызаться и сделать не совсем несправедливые замечания в том плане, что наша экономическая политика представляется ему более всего обусловленной процессом выборов, чем глобальными озабоченностями. И он спросил, как мы стали бы реагировать, если бы он был вынужден попросить нас принять кое-какие экономические ограничения, поскольку это поможет ему справиться с некими кругами избирателей. Но высказав свою точку зрения, он дал мне блестящий анализ валютно-денежной ситуации, из которого я понял, что Помпиду не примет систему свободно плавающего курса. Он в итоге согласился бы с некоторой ревальвацией курса франка, – хотя бы по причине одной только национальной гордости, – но для того, чтобы сохранить конкурентоспособные позиции Франции, следовало добиться не только ревальвации марки. Он не стал бы выступать против девальвации доллара США. Общий пакет американской девальвации и европейской ревальвации составлял бы примерно 9 процентов, причем франк должен был находиться на каком-то расстоянии от марки по этой шкале. И Помпиду настаивал на том, чтобы мы выступили в защиту новых паритетов. Ради этого он был бы готов примириться с нашим отказом от золотого стандарта. Согласились с тем, что на утреннем заседании с участием Никсона речь пойдет об обзоре международного положения. Послеобеденное заседание будет посвящено валютно-финансовым вопросам.

Никсон, Конналли и я изучили выступление Помпиду во время перерыва на второй завтрак. Конналли согласился передать мне предложение по установлению новых паритетов к моему завтраку на встрече с Помпиду. Он был чрезвычайно обходителен.

Было нелегко судить, как прошла послеобеденная встреча, потому что Никсон не планировал оставить свой след в истории в сфере экономики. Помпиду повторил свое утреннее выступление. Прозорливо подчеркнул, что плавающая система приведет к хаосу. Он был готов помочь в установлении новых паритетов при условии, что они будут отражать относительную экономическую мощь. Нельзя сказать, что Никсон очень хорошо разбирался в этой теме. Он хотел решения, а не обсуждения обменных курсов. Если бы ему дали сыворотку правды, он, несомненно, рассказал бы, что ему до лампочки, какой должна быть привязка различных валют в этой новой шкале. И, как всегда, когда его втягивали в переговоры, а не просто вели общий обмен мнениями, он нервничал вплоть до проявления беспокойства. Он отпускал краткие замечания, не все из которых были одинаково уместны. Но их было достаточно, чтобы Помпиду прочувствовал общее согласие относительно того, что обсуждалось утром. Окончательные детали будут разработаны за завтраком между Помпиду и мною.

Вечером Конналли и я представили Помпиду предложение в окончательно сформулированном виде. Я сказал Конналли, что для меня бессмысленно вести торговлю, поскольку мои аргументы слабы. Я предпочел бы представить позицию где-то посредине между нашими минимальными и максимальными запросами и твердо стоять на ней. Она должна быть достаточно рациональной, чтобы Помпиду мог ее принять в принципе и соответствовать нашим потребностям. Конналли по своему темпераменту не был склонен к такого рода переговорному методу, но в итоге согласился с тем, что это было самое лучшее, что он мог бы сделать с неискушенным профессором.

Я за завтраком предложил Помпиду цифры, выработанные между Конналли и мной. Удивительным аспектом встречи было то, что Франция и Соединенные Штаты взяли на себя выработку обменных курсов для всех важных валют мира. Соглашение фактически было достигнуто довольно быстро, поскольку в нашем предложении мы отнеслись к разумным условиям со стороны Помпиду со всей серьезностью. Составили проект документа, который был парафирован главами делегаций после обеда во время заседания, в ходе которого впервые министры финансов приняли участие. Соглашение привело к созыву конференции группы десяти неделю спустя в Вашингтоне. Все остальные страны согласились; Смитсоновское соглашение утвердило новые валютно-денежные договоренности.

Экономический кризис закончился, по крайней мере, до 1974 года, когда пятикратное увеличение цен на нефть поставило промышленно развитые страны перед необходимостью пересмотра всей мировой экономической системы. Он закончился неизбежным пониманием, смятением и тревогой, которые приходят тогда, когда отменяется устоявшаяся структура ведения дел. Соединенные Штаты отказались от золотого паритета для того, чтобы обеспечить более реалистичный и оправданный вид взаимоотношений в области обменных курсов. Но эта система не могла жить долго. Несмотря на Смитсоновское соглашение, колеблющийся доллар стал неизбежностью. Как верно указал Раймон Арон, неконвертируемость в золото предоставила нашим партнерам выбор либо накапливать постоянно доллары, либо соглашаться с девальвацией со всеми торговыми минусами для них[38]. Мы были сильны в денежно-валютных делах; наши партнеры все больше становились мощными в сфере торговли. Новая система была призвана нарастить увеличивавшееся давление на доллар, что потребовало даже более фундаментальных структурных реформ мировой экономической системы.

Односторонние решения Никсона 15 августа 1971 года произвели желаемый эффект. Сотрудничество между союзниками подверглось испытаниям, но не сломалось. Мне трудно дать оценку, сделала ли грубая односторонность, проявленная вскоре после шока секретной поездки в Пекин, заложниками наши отношения на многие предстоящие годы или наши союзники из-за своего бездействия не оставили нам никакого выбора.

Консультации на высоком уровне: последний раунд

1971 год завершился еще одной серией встреч между Никсоном и руководителями наших ближайших союзников: Франции, Великобритании и ФРГ. Кроме валютно-денежного вопроса, не было никаких других крупных решений. Многие из фундаментальных проблем оставались в подвешенном состоянии. Но были заложены основы для новых подходов после того, как нам удалось выйти из Индокитая. Только тогда мы оказались в состоянии преодолеть европейскую двойственность: сомнения относительно американского постоянства вкупе с неготовностью взять на себя больше бремени расходов в деле общей обороны; нажим в пользу разрядки наряду с опасениями американо-советского кондоминиума; настойчивость на проведении консультаций по вопросу об американских глобальных шагах при одновременном потворствовании внутренней популярности за счет проявления независимости, а порой и противостояния американским предпочтениям.

С учетом отсутствия интереса у Никсона к экономическим вопросам политические разговоры, безусловно, были наиболее значимой частью его встречи с Помпиду на Азорских островах. У них были на удивление сопрягаемые взгляды на международные дела. Оба относились с большим подозрением к Советскому Союзу, хотя и были убеждены в необходимости демонстрации желания к сосуществованию как предпосылки внутренней поддержки активной внешней политики. Оба стремились к безопасности не в абстрактных заявлениях относительно доброй воли, а на основе сильной обороны и международного равновесия, в котором Китай играл заметную роль.

Они расходились в своих суждениях, потому что Помпиду разделял предостережение де Голля о том, что, каким бы умелым ни было проведение Никсоном внешней политики, внутренняя динамика в Соединенных Штатах побудит их рано или поздно уйти из Европы. В силу этого он ратовал за создание европейского политического союза, поддержанного полностью общеевропейской обороной, – идея, к которой Америка относилась враждебно, по крайней мере, с 1950-х годов. Помпиду видел потенциальное несоответствие между нашей стратегией ядерного сдерживания и требованиями европейской безопасности. «Мы хотим быть защищенными, а не отмщенными, – сказал он. – Месть стала бы слабым утешением для нас на кладбище». Когда они впервые встретились в феврале 1970 года, Помпиду уговаривал Никсона пойти на примирение с Советским Союзом. Теперь же, когда его совет был принят, а московская встреча на высшем уровне запланирована, Помпиду также разделял старое неприятие де Голлем американо-советского кондоминиума. И он оставался весьма и весьма подозрительным в том, что в длительной перспективе германский национализм откликнется на призывный глас с Востока. Он не предложил ничего лучшего для решения дилемм, кроме совещания по европейской безопасности, которое, по его мнению, сдержит устремления одиночек действовать самостоятельно. Однако, в целом, размышления Помпиду представляли собой интеллектуальные упражнения, направленные на оправдание той комбинации (настолько странной для американцев) союзнических обязательств и французской независимости, что фактически сделало возможным проведение Францией серьезной и ответственной внешней политики на протяжении существования Пятой республики.

В этих общих обзорах Никсон был на высоте. У него было отличное восприятие общих отношений, и он мог изложить нашу позицию лаконично и зачастую очень выразительно. Никсон согласился с анализом Помпиду европейской обстановки. После определенных колебаний вначале он теперь положительно относился к содействию европейскому единству. Он, однако, выступал против базирования этой концепции на перспективе американского ухода, который, как он опасался, превратится в накликанную беду. Он сосредоточился на отношениях с Советским Союзом и открытии Китаю. Он высказал собственные опасения относительно последствий восточной политики в долгосрочной перспективе. Он пообещал, что его поездки в Москву и Пекин не вызовут никаких сентиментальных иллюзий. Никсон также объяснил нашу политику в индийско-пакистанском кризисе; Помпиду заявил о согласии с нашим анализом. Но оставил мало сомнений в том, что, пока мы принимаем трудные решения, Франция имеет больше возможностей для проявления циничного эгоизма. Коль скоро мы будет отстаивать равновесие, Франция будет склоняться в сторону Индии как более сильной и более населенной страны.

Реакция Помпиду отражала основную европейскую двойственность. В периоды напряженности европейцы выступали в поддержку разрядки; в периоды ослабления напряженности они опасались кондоминиума. Во время кризисов они обращались к нам, чтобы мы сохраняли равновесие за пределами Европы, но в условиях рисков, которым мы подвергались, они, не колеблясь, старались извлечь особые привилегии в свою пользу. Такие подходы действовали одновременно и как шпоры, и как тормоз для нашей европейской политики. Это вело к тому, что мы до определенной степени разделяли взгляды, которые были беспрецедентны среди союзников, но итогом стало то, что мы, в конце концов, оказались лицом к лицу с необходимостью принятия окончательных решений по самым острым вопросам, особенно за пределами Европы. И получили дополнительный стимул для выработки собственной стратегии разрядки. Пока таковой не было, европейские руководители предпочитали делать свои заходы в отношении Москвы и не гнушались искушения получать поддержку от своих левых, делая вид, что действуют как тормоз на пути якобы американской воинственности, которую втайне приветствовали. Если у нас возникал свой вариант подхода к Востоку, эти тенденции сдерживались страхом того, что мы, будучи подстегнутыми слишком сильно, сможем обогнать своих союзников в гонке на сближение с Москвой.

Встреча с Хитом 20–21 декабря прошла по аналогичному образцу, за исключением того, что Хит, более знакомый с американским процессом мышления, был менее открыт по поводу долгосрочных тенденций, чем Помпиду. Хит был более подготовлен, чтобы подловить Никсона на слове, когда тот объяснял наше предпочтение атлантических отношений отношениям между Востоком и Западом. Хит проводил излюбленную тему европейского единства и заверил вновь президента в том, что оно, это единство, будет носить «соревновательный», а не конфронтационный характер. Это была интересная, однако не совсем убедительная формулировка, значительный шаг в сторону от автоматического сотрудничества, которое принималось как должное нашими атлантистами с нашими собственными «двумя столбами» в 1960-е годы и всеми предшественниками Хита. Он объяснял свои идеи самым лучшим способом продвижения атлантического сотрудничества. Вначале Европе следует выработать общую политику на европейской встрече на высшем уровне или на конференции министров иностранных дел. После этого должно быть предпринято усилие по координации действий с нами – еще одно современное толкование старой теории «особых отношений», основанных на предварительных консультациях между Лондоном и Вашингтоном. Хит говорил с большей страстностью, чем Помпиду, о европейской обороне. В Хите мы столкнулись с любопытным образчиком более мягкой версии де Голля.

Кроме отношения к этим вопросам, взгляды Хита были аналогичны нашим. Он разделял наш скептицизм по поводу совещания по безопасности в Европе. Он отдал должное вере Помпиду в то, что оно могло бы поддержать независимость восточноевропейских стран, но он также благожелательно относился к моей точке зрения о том, что трудно объяснить, почему тогда Советы продвигают его с такой прытью. Главной заботой Хита было не оказаться в споре между Францией и Соединенными Штатами по этому вопросу. Он предложил, чтобы мы отложили это дело до 1973 года, используя в качестве предлога первоочередную необходимость ратификации восточных договоров в Германии.

Обзор положения в мире был теплым и гармоничным. На Индокитайском полуострове исторические отношения Британии были слишком эмоциональными, чтобы поддержать нашу более холодную геополитическую оценку. Два руководителя обсудили то, что было, возможно, самым глубоким философским вопросом, с которым столкнулись все страны Запада в целом. Он был поставлен Хитом: «Мы движемся больше и больше к состоянию мировых дел, в котором эффективные действия более невозможны. Как много вы сможете сделать?» Это вылилось в самое эффектное выступление Никсона, часть которого уже была процитирована в предыдущей главе:

«Часть причины проведения нами такого медленного ухода из Вьетнама заключается в том, чтобы дать понять, что мы не готовы платить любую цену за окончание войны; мы сейчас должны спросить самих себя, какую цену готовы заплатить, чтобы избежать войны. Если мы не готовы, нам предстоят впереди весьма тяжкие времена. …Люди, занимающие ключевые посты в нашей системе, страдают комплексом вины. Они не могут понять тот факт, что я, их политический оппонент, исправляю их ошибки. Кроме того, правящие элиты все больше и больше одержимы внутренними проблемами. Люди из интеллектуальной элиты в смятении и разочаровании из-за своей собственной роли и из-за роли самих Соединенных Штатов. Они никогда не верили в то, что существует какая-то опасность слева. Они уходят в себя. Они вбили себе в голову проблему, касающуюся наших планов дальнейшего участия в мировых делах. Смысл этого слишком длинного разговора заключается в следующем: я знаю проблему; вижу ее суть; мы по-прежнему играем мировую роль. Вы будете просыпаться день за днем с вопросом, что происходит с нами. Наши инициативы необходимы для того, чтобы дать нашему народу надежду. Политический руководитель должен всегда подпитывать надежду, – но он всегда должен знать, что он делает, не питая никаких иллюзий».

Дальнейшая судьба Никсона не должна принижать важность этого отрывка. Он был прав. Он поставил правильный диагноз как американской, так и атлантической проблеме.

Последним гостем был Вилли Брандт. Как и с другими европейскими руководителями, здесь тоже было немного неурегулированных вопросов. Но в отличие от других руководителей Брандт не делал заявлений с претензией на глобальную роль; он был горд тем, что избегал этого. В результате было сравнительно мало того, что следовало обсудить. Сугубо германские проблемы обсуждались на переговорах. Как восточные договоры, так и Берлинское соглашение ждали ратификации в парламенте ФРГ. Когда Брандт посещал Никсона в Ки-Бискейне 28 и 29 декабря 1971 года, я не принимал участия в дискуссиях, лежа с гриппом. Это не помешало Никсону следовать его обычной процедуре встречи своего гостя только в сопровождении одного помощника в Белом доме (в этом случае Хэйг сидел вместо меня). Роджерс и министр иностранных дел ФРГ Вальтер Шеель провели отдельные беседы.

Главной темой беседы были отношения между Востоком и Западом. В те далекие годы Брандт был ведущим экспертом по советским руководителям; он встречался с ними чаще, чем кто-либо другой; никто из наших высокопоставленных лиц не имел дел с Брежневым, Косыгиным или Подгорным – за исключением краткой встречи между Никсоном и Подгорным на приеме в Елисейском дворце после мемориальной службы по де Голлю. Брежнев особенно был для нас загадкой. Оценка Брандтом Брежнева была в целом позитивная. Брежнев, согласно его оценке, изначально был не знаком с внешней политикой, но за последний год обрел определенную уверенность. Он больше не читал просто тщательно подготовленные записи. Брандт считал, что Советы на самом деле хотели разрядки, частично из-за страха перед Китаем. Он выразил свою признательность за поддержку НАТО его восточной политики. Никсон холодно поправил его, сказав, что Североатлантический альянс не возражал против этой политики. Но ФРГ должна принять решение и признать свою ответственность. Брандт предположил, что Советы против увязки между германскими договорами и Берлинским соглашением. У Хэйга сложилось впечатление, что Брандт сам был не в восторге от этой увязки, опасаясь «ответной увязки» – советского давления на пути доступа в Берлин с тем, чтобы ускорить процесс ратификации. Тем не менее, учитывая германскую политику, Брандт не видел способа избежать этого. Боннский парламент, несомненно, откажется ратифицировать договоры без удовлетворительного выполнения Берлинского соглашения. Что же касается нас, то состояние дел, описанное Брандтом, не обошлось без своего рода компенсации. Мы получали некий рычаг для выправления сдержанного советского поведения, особенно если нам приходилось реагировать на вьетнамское наступление. Советы не хотели бы глобального кризиса до голосования в германском парламенте.

Никсон сделал предварительные оценки своего подхода к встречам на высшем уровне в Пекине и Москве, также в соответствии с известными установками. Брандт утверждал, что торговля между Востоком и Западом не должна быть увязана с политическими переговорами. Он рассматривал торговлю как способ оказания влияния на советскую систему. Он также настаивал на совещании по безопасности в Европе, приводя стандартный европейский аргумент в пользу того, что оно задумывалось конкретно независимыми восточноевропейскими странами как средство укрепления их автономии. Но так же, как и Помпиду перед ним, Брандт не был в состоянии объяснить, почему Советы продавливали это совещание, которое ослабит их контроль над орбитой сателлитов.

Никсон, как и я, был настроен более скептически. Он предупредил, что совещание по европейской безопасности могло бы представить некое оправдание критикам в конгрессе в плане сокращения вооруженных сил. Он настаивал на том, чтобы все союзники действовали осознанно, с полным пониманием ситуации. Никсон и Брандт, оба, отметили, что после периода краткой спешки в мае Советы поостыли в отношении идеи взаимного и сбалансированного сокращения вооруженных сил. Брандт подчеркнул свой интерес к укреплению связей между Европой и Соединенными Штатами. Это была дружеская встреча, успешная, хотя и не направленная на достижение каких-то результатов.

Эти общие дискуссии, преимущественно философского характера, между руководителями Европы и Соединенных Штатов Америки, которые отметили начало и конец периода 1970–1971 годов, отражали тот факт, что эти годы работы Администрации Никсона были периодом, полным событий в наших отношениях с другими промышленно развитыми демократическими странами. ФРГ была готова уже почти завершить свою восточную политику. Наша поддержка этого курса помогла определить его в направлении, которое сочеталось с североатлантическим единством и западной сплоченностью. Экономическая перестройка, ставшая результатом неизбежного вступления Великобритании в Общий рынок, принесла период напряженности. Но в конце образовалась новая валютно-денежная система, к которой пришли – по крайней мере, в финальной стадии процесса – на основе сотрудничества и кооперации, что дало возможность главным странам принять участие в ее поддержании. Военная мощь западного альянса поддерживалась, несмотря на острые нападки со стороны некоторых членов конгресса.

Еще много предстояло сделать. Явно приближался период разрядки. Еще предстояло понять, удастся ли Североатлантическому альянсу разобраться между формой и содержанием, не ослабит ли период снятия напряженности усилия по поддержанию равновесия или, напротив, подтолкнет сплоченность и новую созидательность. Мы надеялись влить в североатлантические отношения новую струю лидерства после завершения Вьетнамской войны. Поскольку это оставалось – и должно было быть – краеугольным камнем нашей внешней политики.

IV

Вьетнам,1970–1971 годы: принудить Ханой к действию

Месяц за месяцем картина нашей внешней политики складывалась из отдельных частей в единое целое. Североатлантические отношения, открытие Китаю, вытекающее из этого улучшение в подходе Москвы к серьезным переговорам. Но у нас был один кошмар, который мог разрушить все наши достижения: война во Вьетнаме. Мы не могли ее закончить на условиях, приемлемых для Ханоя, не подвергая опасности все остальное, что мы делали за границей. Мы не могли продолжать ее до решающего военного результата, не подвергая риску целостность в нашей стране. Поэтому мы дрейфовали между противоречивыми потребностями: давали надежду нашим гражданам на то, что наступит финал, но представляли достаточный риск для Ханоя, чтобы добиться урегулирования, соразмерного с нашими международными обязательствами и нашей национальной честью.

К лету 1970 года участники венских дебатов были на время избавлены от травмы Камбоджи. Администрация достигла своих целей уменьшения возможностей Ханоя вести наступательные операции. Но она сделала так за счет психологического истощения; страх очередного раунда демонстраций стал составной частью всякого рода размышлений относительно Вьетнама в правительстве в то лето – даже у Никсона, который делал вид, что это его не трогает. Итак, усталость обеспечила передышку, которую не мог предоставить консенсус. А кризисы вдоль Суэцкого канала, в Сьенфуэгосе, Иордании и Чили захватили какую-то часть внимания правительства и сконцентрировали внимание общественности на других частях мира.

Нам, к счастью, повезло в одном. Я предложил, а Никсон с энтузиазмом согласился с назначением Дэвида Брюса послом на переговоры в Париж. Брюс сразу же принял это предложение. Летом 1970 года, когда одержимость Вьетнамом вновь охватила всех нас, Брюс оказывал стабилизирующее воздействие. Он попросил два месяца на изучение вопроса перед тем, как выдвигать предложения. Он не хотел создать впечатление того, что получил новые указания. Ханой пошел бы на урегулирование только в том случае, если поверил бы в то, что ему не удастся выбить новые уступки, просто стоя на своем.

Эффект был успокоительным, поскольку после сумятицы вокруг Камбоджи настроение Никсона менялось с дикой скоростью. Никсон говорил в решительных тонах 4 июля, когда встречался в Сан-Клементе с Брюсом и Филом Хабибом, членом его команды на парижских переговорах. Никсон сохранил бы имеющийся курс, независимо от всяческих политических рисков. Он не считал, что деэскалация или односторонний уход подействует на северных вьетнамцев; каждый раз, когда мы выводили войска, Ханой становился все более неуправляемым. Если переговоры провалятся, он отбросит всякую сдержанность и вернется к массированным бомбардировкам. Однако неделю спустя, 11 июля, Никсон в раздражении говорил мне в приватной обстановке, что эта война подрывает его внутреннюю поддержку и поэтому ее следовало завершить до 1972 года. Если кто-либо из его вероятных противников будет избран президентом, мировое положение Америки будет подорвано. Его решение состояло в том, чтобы сочетать тотальную бомбардировку с полным выводом войск. Но уже к 22 июля за завтраком в Белом доме с Брюсом, Эллсуортом Банкером и со мной у него уже были более оптимистичные оценки нашей способности выстоять:

«Я полностью убежден, что то, как мы завершим эту войну, будет определять будущее США в мире. Мы сможем сохранить американские позиции в Европе и Азии, если все будет хорошо. Американский народ разделился почти поровну. Бюрократический аппарат против меня, но я буду стойко стоять до конца, если останусь единственным человеком в стране, который будет это делать. Мы, так или иначе, покончим с нашим участием. …Я вступил в эту должность без поддержки всего народа, который выступает против меня сегодня, и я могу быть переизбран без их поддержки».

Все же к 10 августа Никсон был потрясен беседой с сенаторами Гарри Бердом и Гордоном Л. Эллоттом, которые настойчиво просили его скорее завершить войну. «Наши «леваки» оказались сейчас там, где нам надо, – сказал он мне. – И все, за что им осталось выступить, так это за наше отступление, но это их проблема. Но когда правые начинают требовать нашего ухода неизвестно по каким причинам, то это уже наша проблема». Поэтому он хотел завершить все при помощи блокады Севера, возобновления бомбардировок и одновременного вывода всех наших войск. Я предупреждал, что с учетом проблемы, которая была перед нами в деле проведения кампании в течение двух месяцев на территории Камбоджи глубиной более 30 километров от границы, мы будем не в состоянии придерживаться такого курса до тех пор, пока не случится ошеломительная провокация. А вывод войск стал бы сигналом, совершенно противоположным нашим военным действиям. Задумка Никсона вполне могла бы вызвать крах в Сайгоне среди кровавого побоища на Севере. Никсон не стал заниматься этим делом.

В течение лета наши исследования подтвердили тот факт, что северовьетнамская система снабжения через Камбоджу была разрушена, а дислоцированные там силы противника серьезно ослаблены. Важнее было то, что северовьетнамские войска в южной части Вьетнама – так называемых военных районах 3 и 4 – теперь должны были быть использованы не для наступательных операций в Южном Вьетнаме, а для защиты новых районов баз и для подготовки камбоджийских повстанцев. Их способность вести наступательные операции была серьезно подорвана, и для ее восстановления понадобился бы, по крайней мере, целый год. Потери союзников, соответственно, снизились. За год до проведения операции в Камбодже в боевых действиях было убито свыше 7 тысяч американцев. За год после нее эта цифра составила менее 2,5 тысячи человек. А за следующий год она упала до менее 500 человек.

Но политическая проблема осталась. Ханой не был ослаблен до такой степени, чтобы отказаться от надежды, и продолжил требовать одностороннего вывода всех американских войск и свержения сайгонского правительства. Не было и намека на компромисс. Нам не предлагалось никаких других условий, кроме безоговорочной капитуляции и предательства миллионов людей, которые надеялись на нас и которых мы должны были отдать на милость коммунистического правления. Наши противники дома глумились над нашим пониманием чести, но их альтернатива, отражающаяся в требовании определения точной даты безоговорочного вывода войск, стала проявлением полной бессмыслицы, как, впрочем, и полного бесчестья. К концу августа сенат провел дебаты по поправке Макговерна-Хэтфилда, определявшей срок вывода американских войск 31 декабря 1971 года, но разрешавшей президенту продлить этот срок на 60 дней при чрезвычайных обстоятельствах. Этот план получил широкую поддержку в прессе. Для «Вашингтон пост»[39] он означал конец политической аферы, своего рода игры «в наперсток». Для «Сент-Луис пост диспетч» мы «сбросили маску», выступив против поправки Макговерна-Хэтфилда, и раскрыли, что нашей целью была военная победа (которая стала термином, означавшим позор и бесчестье). Но как только дата окончательного вывода была бы установлена законом, и так сужающиеся переговорные возможности исчезли бы полностью. Мы утратили бы возможности для договоренностей хотя бы по вопросу о наших пленных, поскольку у нас не останется практически ничего, что можно было бы предложить, за исключением свержения дружественного нам правительства и оставления миллионов на произвол жестокой диктатуры. Для того чтобы завершить войну с почетом, нам необходимо было поставить противника перед фактом некоторой неопределенности относительно наших намерений, что наши внутренние оппоненты стремились всеми силами устранить.

У нас была бы идеальная переговорная позиция, если бы наша общественность доверяла нашим целям, а противники были в неведении относительно нашей тактики. Разногласия в стране привели к противоположному состоянию дел. Мы постоянно сталкивались с пропастью недоверия у себя в стране, в то время как наши противники очень хорошо понимали направление, в котором нас подталкивали. Не так уж легко, как утверждалось, если бы мы связали себя с фиксированной датой вывода, было бы вернуться в конгресс и просить продления срока, подразумеваемого поправкой Макговерна-Хэтфилда. Те самые силы, что установили окончательный срок, несомненно, будут стремиться соблюдать его. И этот вопрос вряд ли возник бы в четком виде. Само по себе прохождение поправки вполне могло бы вести к краху морального духа южных вьетнамцев, а с ним и их вооруженных сил. Таиланд, вполне вероятно, закрыл бы базы, так необходимые для воздушных операций во Вьетнаме, а Суванна Фума из Лаоса со всей вероятностью попросил бы нас прекратить бомбардировки тропы Хо Ши Мина. Так эти подвергшиеся угрозе страны попытались бы приспособиться к новым реалиям. Ни одна ответственная администрация не могла бы принять такие риски просто в надежде успокоить критиков, большую часть которых, как показали дальнейшие события, просто невозможно было ублажить. Как оказалось, нам удалось убрать подавляющее большинство американских вооруженных сил в сроки, определенные поправкой Макговерна-Хэтфилда, а оставшиеся силы за последующие год и три месяца. Оставалось достаточно для того, чтобы помочь ослабить северовьетнамское наступление 1972 года. Но мы выводили войска, не свергая наших союзников, а если бы мы взяли на себя обязательство в сентябре 1970 года по известной дате, к которой мы не смогли бы ничего сделать, то результаты были бы совершенно иными.

Поправка Макговерна-Хэтфилда потерпела поражение 1 сентября 1970 года с результатом 55 против 39. Строго говоря, это была победа администрации. Но те 39 сенаторов стремились навязать проведение мирных переговоров перед лицом предупреждений со стороны администрации о том, что они законодательно оформляют разгром, нанося серьезный удар по психологической основе стратегии сплоченности. И это голосование не стало концом поправки. Она возвращалась из месяца в месяц, получая постоянно возрастающую поддержку, показывая Ханою разрушение нашей позиции и тем самым снижая у Севера стимулы к серьезным переговорам. И у Северного Вьетнама был еще один сдерживающий фактор в плане активности на переговорах. Мы выводили американские войска так быстро и в силу этого возлагали слишком тяжелое бремя на процесс вьетнамизации, доверие к которой снижалось; тем временем мы утратили переговорные рычаги, предлагая ускорить наши выводы групп войск в ответ на поистине свободный политический выбор людей.

Трудно предложить концепцию свободного выбора северным вьетнамцам даже при самых благоприятных обстоятельствах, поскольку у них не было совершенно никакого опыта, на который они могли бы сослаться. Они захватили власть при помощи винтовки; они расширили ее в борьбе. Они были твердыми марксистами-ленинцами. Для них политическая законность была связана с воинственной элитой, которая воплощала «реальные желания» народа. Инакомыслящих следовало перевоспитать или уничтожить. Да и вьетнамская история не предлагала никакой помощи: прежние правители правили по Мандату неба и обеспечивали себе успех. Наши планы относительно беспристрастных избирательных комиссий и свободного голосования с пренебрежением были отвергнуты Ханоем. Они неохотно были приняты Сайгоном, чтобы угодить богатому благодетелю, от поддержки которого зависело их существование, хотя его наивность постоянно накликала беду. Как можно было вообще предполагать в свете коммунистической идеологии и вьетнамской истории, что все, за что коммунисты вели свою борьбу, было именно коалиционное правительство – или что вьетнамцы действительно его примут, – следует отнести к исследованиям массовой психологии.

Я написал Никсону 20 июля, предупреждая его в очередной раз о том, что стратегия опоры на вьетнамизацию не будет совместима постоянно со стратегией ведения переговоров. Каждый односторонний вывод войск был чреват ослаблением наших переговорных позиций. Если выводы войск проводились уже самыми быстрыми темпами, совместимыми с выживанием Сайгона, наши пределы в плане их ускорения становились все ограниченнее, отсюда, у нас было мало того, что мы могли бы предложить Ханою, где в конце пути, вероятно, к середине 1971 года, мы, не исключено, должны были бы выбирать между вьетнамизацией и переговорами. В основном именно для того, чтобы попытаться изучить скрытые возможности для преодоления тупика, как раз в течение июля и августа 1970 года администрация после долгого размышления пришла к идее прекращения огня без перемещений (или прекращения огня без отхода с занимаемых позиций). Это предложение было ранее сделано Сайрусом Вэнсом после того, как он ушел с поста главы на переговорах в Париже[40]. Авереллом Гарриманом, газетой «Нью-Йорк таймс»[41] и сенатором Майком Мэнсфилдом. Его привлекательность как «компромиссного» предложения заключалась в том, что обе стороны тем самым откажутся от победы военным путем. В 1969 году прекращение огня с сохранением занимаемых позиций стало распространенным лозунгом для умеренных противников войны, которые пока еще не хотели выступать за американскую капитуляцию или зафиксированную дату окончательного вывода войск. Их взгляды разделяли многие высокопоставленные официальные лица, причем исходя из самых разных мотиваций. Некоторые чины в министерстве обороны ратовали за прекращение огня с целью облегчения бюджетного пресса и высвобождения средств на закупку оружия. Государственный департамент настоятельно добивался этого частично для того, чтобы угодить конгрессу и средствам массовой информации, а частично из своего собственного близкого по духу желания подстегнуть переговоры, выдавая все новые предложения. Никсон с презрением относился ко всем этим планам. На следующий день после своей речи 3 ноября 1969 года президент написал своему государственному секретарю и министру обороны, специально подчеркивая, что он отвергает любую инициативу в отношении прекращения огня. Тем не менее, 8 ноября Роджерс настоятельно потребовал, чтобы мы поддержали резолюцию Мэнсфилда по прекращению огня во Вьетнаме как средство победы над «голубями». 10 ноября официальная памятная записка Государственного департамента поступила в Белый дом с инициативой о прекращении огня.

К сожалению, существовали два значительных препятствия: северные вьетнамцы не проявляли никакого интереса к какого-либо рода прекращению огня, а в 1969 году южновьетнамское правительство, наши военные командующие и сайгонское посольство – все они были убеждены в том, что прекращение огня с сохранением занимаемых позиций ускорит военный крах Южного Вьетнама. Группа специальных исследований по Вьетнаму изучила влияние прекращения огня на провинцию за провинцией. Имела место тенденция подтверждения ее выводами мнения Сайгона.

Мы, так или иначе, сохраняли эту идею на плаву, согласно теории о том, что, если она будет принята в принципе, мы стали бы настаивать на условиях, которые давали бы южным вьетнамцам разумный шанс на выживание. В феврале и марте 1970 года я предлагал Ле Дык Тхо прекращение огня в Лаосе и Камбодже; я перечислял его в ряду предложений, которые мы были готовы обсуждать по Вьетнаму.

Но Ле Дык Тхо отказывался вести любые дискуссии такого рода. На каждом шагу – вплоть до октября 1972 года – он презрительно читал мне нотации по поводу невозможности установления прекращения огня без предварительного политического урегулирования. А его условиями для этого был завуалированный коммунистический захват власти. Я не знаю, был ли Ханой настолько высокомерным по причине того, что считал свои перспективы в сельской местности лучше наших, или по той причине, что опасался, что мы оставим наши войска во Вьетнаме и после прекращения огня, или по причине доктринерского марксистско-ленинского недоверия к любой концепции поддержания баланса. Какими бы ни были причины, Ханой проигнорировал сделанное в выступлении Никсона 14 мая 1969 года предложение и не обратил никакого внимания на его повторение 3 ноября (оба выступления были сделаны в форме предложения о местном прекращении огня без отхода с занятых позиций, но этот намек легко можно было бы подхватить).

В конце мая 1971 года я распорядился провести специальное расследование, в результате которого возникло несколько вариантов для обсуждения на межведомственных совещаниях в июне и июле, включая встречу СНБ 21 июля. Все согласились с тем, что Ханой отвергнет прекращение огня, включающее перегруппировку или вывод войск; единственное, что еще могло бы иметь шанс на успех и быть принятым другой стороной, было предложение о прекращении огня без отхода с занятых позиций. Успех камбоджийской операции теперь делал риски вполне терпимыми; северные вьетнамцы перегруппировали свои войска, выведя их поближе к границе и используя их для защиты тренировочных центров для камбоджийских коммунистов. Тем не менее, наши исследования предсказывали, что во время прекращения огня без отхода с занятых позиций контроль Сайгона над населением уменьшится, по крайней мере, на 6 процентов.

И все-таки это было похоже на хождение по натянутому канату, если говорить о ситуации в стране, тем летом консенсус был создан по вопросу о выдвижении предложения о прекращении огня с сохранением занимаемых позиций. Внутри правительства мнения не изменились, за исключением того, что Никсон пришел к необходимости выдвижения каких-то мирных предложении после камбоджийской травмы. За пределами правительства эта концепция тоже набирала темпы. В тот день, когда поправка Макговерна-Хэтфилда потерпела поражение, группа из представлявших обе партии 14 сенаторов, которых газета «Вашингтон пост» назвала «необычными представителями группы «ястребов» и «голубей»[42], написала письмо Никсону, настаивая на том, чтобы он посвятил все свои усилия на парижских мирных переговорах установлению «прекращения огня с сохранением занимаемых позиций под международным контролем во всем Вьетнаме». Еще 16 сенаторов присоединились к этой группе 18 сентября. В то же самое время национальный комитет Кларка Керра за политическое урегулирование во Вьетнаме был в первых рядах тех, кто выдвигал это предложение. Концепция на время объединила все точки зрения в правительстве: тех, кто считал, что его следовало предложить для того, чтобы опередить наших критиков, даже несмотря на то, что оно непременно должно было быть отвергнуто; тех, кто рассматривал его как начало для более всеохватных предложений, которые они пока еще не очень-то были готовы сформулировать, и тех, кто искренне считал, что предложение о прекращении огня выведет переговоры из тупика.

Даже Нгуен Ван Тхиеу согласился. В соответствии с собственной тактикой, при столкновении с неизбежным, он даже рекомендовал это предложение. Очень хорошо понимая растущую усталость в Америке от войны, Нгуен Ван Тхиеу оказывался в почти невозможной позиции, когда его вот-вот должны были бы попросить заменить своими бойцами сокращающиеся американские войска, предложить разделить власть с противником, который ежедневно заявлял о решимости уничтожить его, и проводить политические реформы. Ни одна из этих задач не прошла бы проверку на прочность в стабильном обществе; было практически невозможно добиться успеха во всех этих делах в разгар гражданской войны с сотнями тысяч иностранных войск на своей территории. Надо отдать должное его значительным талантам за то, что ему удалось достичь так много. Нгуен Ван Тхиеу знал, что является удобной мишенью для критиков, которые чернили его как истинное препятствие к достижению мира, и что он мог прекратить их нападки только путем его собственной смерти и гибели его страны. Подобно всем вьетнамцам, он не мог представить себе, как можно разделить власть. Он знал, что ему необходимо время и что это будет упорная борьба равных соперников даже при самых лучших обстоятельствах. Нгуен Ван Тхиеу старался выиграть в силе, сделав то, что он считал менее всего приносящими ущерб уступками этому странному союзнику, который стремился стимулировать гибкость со стороны непримиримого противника при помощи одностороннего ослабления собственной позиции. Поэтому он согласился с нашим предложением, частично потому, что подозревал, что Ханой отвергнет его, а частично потому, что оно могло дать ему некоторое облегчение от постоянного нажима по созданию коалиционного правительства.

А потому в течение августа Никсон решил предложить прекращение огня после того, как Брюс закрепился на своем посту. Его установленным сроком был конец лета. Это оказалось решением, повлекшим глубокие долгосрочные последствия. Прекращение огня с сохранением занимаемых позиций было выдвинуто как временное. Будь оно достигнуто, за этим последовало бы проведение дипломатической конференции по урегулированию войны, на которой мы, предположительно, продолжили бы выдвигать требования вывода северовьетнамских войск. Если бы наше предложение было отвергнуто, мы сохранили бы оставшиеся войска в Южном Вьетнаме. Но никто не захотел серьезно отнестись к такой перспективе. Даже при продолжении войны постоянно нарастало давление со стороны конгресса с целью обеспечения одностороннего вывода наших войск; не проходило и месяца, чтобы перед одной из палат конгресса не вставал какой-то законодательно установленный окончательный срок. В такой атмосфере было непостижимо, чтобы конгресс позволил нам сохранить войска в Индокитае при достижении прекращения огня, независимо от того, что предпринял бы Ханой. Решение предложить прекращение огня с сохранением занимаемых позиций в 1970 году, таким образом, предполагало урегулирование в 1972 году. То, что северовьетнамские войска останутся в Южном Вьетнаме, было само собой разумеющимся при сохранении войск на постоянных позициях; никакие переговоры будут не в состоянии передвинуть их, если мы будем не в состоянии выгнать их силой нашего оружия. Но еще до того, как мы сделали наше официальное предложение, мы вновь услышали о северных вьетнамцах.

Восемь пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь

Когда камбоджийская операция подходила к концу, я 5 июля через генерала Уолтерса отправил северным вьетнамцам известие, предложив встречу с Ле Дык Тхо в любой выходной день после 25 июля. Что характерно, Ханой не отвечал вплоть до 18 августа, то есть шесть недель спустя, когда он предложил провести встречу с Суан Тхюи 29 августа. На этот раз мы не повторили демонстрации готовности предыдущего февраля. Встреча в конечном счете состоялась 7 сентября, через неделю после того, как мы пережили поправку Макговерна-Мэнсфилда.

Я отправился в Париж тайно по уже знакомому теперь маршруту. Вылетел из военно-воздушной базы Эндрюс на военную авиабазу Авор близ Бурже в Центральной Франции. Моими главными помощниками были Уинстон Лорд, никогда не пропускавший встреч после этой и взявший на себя подготовку материалов для меня, и Дик Смайсер, эксперт по Вьетнаму в моем аппарате. Французский президентский лайнер доставил мою группу в аэропорт Виллакубле, где уже нами стал заниматься генерал Уолтерс. Проведя ночь в его квартире, где я был представлен его служанке как генерал Киршман (у моих коллег имелись свои собственные псевдонимы), мы отправились на встречу с вьетнамскими собеседниками в знакомый простой дом на рю Дарте в Шуази-ле-Руа.

Суан Тхюи встречал нас, при этом его круглое лицо, смахивавшее на лицо Будды, лучилось улыбкой. Вокруг были знакомые все лица: Май Ван Бо, генеральный представитель Северного Вьетнама в Париже, два других помощника и переводчик, за три года чрезвычайно хорошо поднаторевший в передаче одних и тех же стандартных фраз, – которые на меня оказывали почти подрывающее мой рассудок впечатление.

Я в свое время сказал Никсону, что в результате операции в Камбодже жду одну только ругань на этом первом заседании; и уж тем более нечего было говорить о каком-то прогрессе, потому что моим партнером был Суан Тхюи. Если бы Ханой хотел вести серьезные переговоры, они велись бы Ле Дык Тхо, являвшимся членом политбюро. Но не было никакой ругани; Камбоджа была упомянута мимоходом; я смог доложить Никсону позже, что «атмосфера была самой дружественной из всех заседаний – действительно из всех заседаний с вьетнамцами». Они будто бы отказались от своего требования вывода наших войск в течение полугода (это было лишь видимостью). Они постоянно демонстрировали свое желание провести дополнительные встречи. Суан Тхюи даже дал мне возможность объяснить наше предложение по смешанным избирательным комиссиям для наблюдения за выборами. В волшебной стране, где сбываются мечты, под названием «Никогда-никогда», на переговорах с вьетнамцами сделать так, чтобы переговорщики из Ханоя слушали предложение с нашей стороны, уже можно было считать прогрессом. Я сделал из этого наивный вывод о том, что Суан Тхюи, возможно, удосужится и рассмотреть это предложение.

Но на самом деле ничего не изменилось – ни выступление Суан Тхюи, ни имевшиеся у него директивы. На этой стадии, когда переговоры носили спорадический характер, первое заседание в череде последующих всегда бывало самым дружественным. (Позже, когда Ханой приступил к серьезной торговле, происходило противоположное; позиция вначале была неизменно жесткой.) Участники северовьетнамской делегации использовали это как приманку, чтобы подтолкнуть нас на выдвижение за столом переговоров как можно большего количества уступок. А они в таком случае становились бы исходными позициями для следующих раундов дебатов.

Я сделал подготовленное самым тщательным образом вступительное заявление, которое страдало профессиональным недостатком всех участников переговоров, склонных считать, что тупики можно преодолеть красноречием. Я объяснил Суан Тхюи, как до этого объяснял Никсону, и примерно в тех же выражениях, что мы приближаемся к развилке на пути наших переговоров:

«Я прошу вас вновь встать на путь переговоров с нами. Они не означают утраты самоуважения и целей для обеих сторон. Мы сознаем глубину ваших подозрений, но они не исчезнут с течением времени, и борьба продолжится. Такова природа войны.

Мы приближаемся к тому времени, когда шансы урегулирования в результате переговоров могут исчезнуть. После какого-то определенного момента вам придется уповать только на силу оружия. Не хочу предсказывать, чем закончится это испытание в соперничестве с усилившимся Южным Вьетнамом, поддерживаемым нами, или как долго оно продлится. Но вам придется признать, что это сделает любое урегулирование с Соединенными Штатами намного сложнее.

Поэтому давайте двигаться к урегулированию путем переговоров, пока еще есть для этого время».

Потом я представил два изменения в нашей позиции – одно важное, второе косметического характера. Значительной уступкой было дать понять, что вывод американских войск после завершения войны будет полным, не останется никаких войск, баз или советников. Косметическое изменение состояло в том, что я привел нашу неофициальную позицию в соответствие с нашей открытой позицией. В апреле я передал Ле Дык Тхо график вывода в течение года и четырех месяцев; поскольку мы уже пообещали уйти в течение года, я теперь передал Суан Тхюи график вывода войск за этот период. (Мы по-прежнему говорили в контексте взаимного вывода.) Я предложил свободные выборы под наблюдением смешанной избирательной комиссии, составленной из представителей Сайгона, коммунистов и нейтральных кругов. Мы заранее не стремились определить их исход: «У нас нет намерений вмешиваться в политическую эволюцию, вызванную процессом, который будет согласован здесь». Международные наблюдатели предоставили бы дополнительные гарантии.

Эти предложения были не без доли некоторой чудаковатости. С учетом внутреннего давления в пользу одностороннего выхода, которое нарастало с каждым месяцем, мы говорили северным вьетнамцам, что им лучше соглашаться на взаимный вывод сейчас, чтобы мы не наказали их односторонним выводом позже. И мы пытались убедить самый доктринерский из всех ленинских режимов поставить исход борьбы всей их жизни в зависимость от свободных выборов, которые они не рисковали проводить в собственной стране.

Суан Тхюи в любом случае не имел полномочий даже в легкой форме корректировать неизменную позицию Ханоя. Да и не был он впечатлен моим красноречием. Мы не получили и разъяснений по прежнему полугодовому сроку на безоговорочный вывод американских войск, но только потому, как обнаружили это в течение 10 дней, что Ханой был готов выдать новое предложение. Эта новая формулировка, однако, ничем не отличалась по существу от старых. Суан Тхюи не удосужился разъяснить ситуацию с выводом; никто из тех, кто следил за дебатами в нашем конгрессе или в наших СМИ, не мог сомневаться, что нажим в плане достижения одностороннего вывода имел собственную динамику. Суан Тхюи отклонил наше назначение Дэвида Брюса главой делегации на переговорах, несмотря на тот факт, что на каждой встрече в феврале и марте Ле Дык Тхо сурово критиковал нас за то, что мы не удосужились назначить замену Генри Кэботу Лоджу человеком сопоставимых достоинств. А теперь Суан Тхюи утверждал, что назначение Брюса просто положило конец тому, что мы никогда не должны были бы делать с самого начала; это не подразумевало никакой взаимности.

Больше всего Суан Тхюи интересовала политическая структура, которую Ханой хотел бы видеть в Южном Вьетнаме. В той же степени, в какой Ханой жаждал нашего ухода из Вьетнама, он хотел возложить на нас в конце некую почетную миссию: мы не могли уйти до тех пор, пока не свергнем всех руководителей, которые были нашими союзниками, – президента Нгуен Ван Тхиеу, вице-президента Нгуен Као Ки и премьера Чан Тхиен Кхиема, а также, как стало ясно вскоре, почти всех остальных известных руководителей Южного Вьетнама. Если мы не свергнем это правительство, как сказал Суан Тхюи, «невозможно будет достичь никакого урегулирования». В противоположность прошлому и нынешнему опыту Суан Тхюи проинформировал меня о том, что «вьетнамцы любят друг друга. Всегда легко найти решения среди самих вьетнамцев». Суан Тхюи всеми силами отрицал тот факт, что присутствие почти 200 тысяч северовьетнамских войск на юге (и значительных дополнительных сил в Лаосе и Камбодже) было предназначено для осуществления давления; они были там по свободному волеизъявлению местного населения. Когда я шутя пригласил его в Гарвард вести семинар по марксизму-ленинизму после войны, он отказался, сказав, что марксизм-ленинизм не экспортируется, – что прозвучало бы примечательной новостью для всех проживающих в Индокитае сегодня. Все это было подкреплено извечным требованием грандиозного звучания: «Мы ничего не боимся. Мы не боимся угроз. Продление борьбы нас не пугает. Продолжение переговоров нас не пугает. Мы ничего не боимся». В конце встречи мы договорились изучить все высказанное друг другом и встретиться вновь 27 сентября.

Прежде чем следующая встреча могла состояться, однако, коммунисты опубликовали новую мирную программу. Через 10 дней после секретной встречи – 17 сентября – мадам Нгуен Тхи Бинь представила в Париже «мирную программу» из восьми пунктов. Вряд ли можно считать признаком «серьезных намерений», которыми руководствовались переговорщики Ханоя, тот факт, что Суан Тхюи ни словом не обмолвился об этом в предварительном порядке на встрече со мной. Несомненно, Ханой был больше заинтересован в пропаганде, чем в переговорах. (Формально все предложения были выдвинуты мадам Нгуен Тхи Бинь, так называемым министром иностранных дел временного революционного правительства. Свидетельством ее фактического положения стал тот факт, что после захвата Ханоем юга она была отправлена в Министерство образования, и о ней больше ничего не было не слышно.) Ее восемь пунктов требовали полного и безоговорочного ухода США в течение девяти месяцев, конкретно к 30 июня 1971 года. Это выглядело как щедрое продление предыдущего требования Ханоя относительно вывода в течение полугода. Фактически же это было отходом от прежних позиций. Предыдущее предложение выступало за шесть месяцев после достижения соглашения. Новый план мадам Нгуен Тхи Бинь предусматривал девять месяцев, начиная сразу после принятия предложения, а американский вывод должен был бы завершиться, независимо от результатов переговоров. Согласись мы на это, нам пришлось бы выполнять этот план, даже если бы Ханой затягивал переговоры по всем вопросам. А безоговорочный вывод был только первым эпизодом; его связывали бы с нашим установлением временного коалиционного правительства в Сайгоне. Это правительство должно было бы быть составлено из трех сегментов: представители коммунистического ВРП, нейтралы, «выступающие за мир, независимость и демократию», и члены сайгонского правительства, кроме Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Тхиен Кхиема, которые тоже «действительно выступают за мир, независимость и демократию». Разумеется, решать, кто «действительно» воплощает эти цели, будет Ханой. Другими словами, коалиционное правительство по-ханойски должно было состоять из его собственных людей, отобранных нейтралов, плюс отобранных остатков некоммунистических элементов, лишенных своего руководства и отрезанных от американской военной помощи. Но профессиональные революционеры в Ханое не собирались ничем рисковать. Полностью подобранная коалиция, по мадам Нгуен Тхи Бинь, должна рассматриваться как «временная»; ее работа будет состоять в переговорах по окончательному урегулированию с коммунистическим ВРП. После того как мы свергнем наших собственных союзников, правительство, в котором доминируют коммунисты, проведет переговоры с коммунистами и решит будущее Южного Вьетнама.

Это была ханойская версия справедливого исхода переговоров. Наше нежелание ее принимать было подвергнуто жесткой критике в Америке как упрямая неуступчивость, объяснимая только кровожадной настойчивостью в достижении военной победы. В ответ Ханой был готов не освобождать наших пленных, а только «сразу же принять участие в обсуждениях по» этой теме, во время которых он, несомненно, выдвинет дополнительные требования. Прекращение огня вступит в силу только после нашего согласия на все другие условия, включая предательство наших друзей.

В такой атмосфере я встретился с Суан Тхюи 27 сентября 1970 года. Поскольку президент отбывал в Рим в тот день, я прибыл в Париж открыто накануне для консультаций с Дэвидом Брюсом и для разговора с южновьетнамским вице-президентом Нгуен Као Ки, который оказался в городе. Нгуен Као Ки подверг смятению Вашингтон, заявив о том, что мог бы посетить нас с визитом в октябре. Симптоматично для настроений того времени, что визит вице-президента страны, в которой погибло уже 40 тысяч американцев, должен был бы считаться катастрофичным многими кандидатами от республиканцев на посты в конгресс, включая тех, кто обычно голосовал вместе с администрацией. Потребовалось большое маневрирование, чтобы отговорить Нгуен Као Ки; наша встреча в Париже была предложена в качестве замены. Роджерс выступил даже против этого, поскольку имел место риск вызвать гнев протестующих.

Поездка в Париж в открытую вызвала проблемы логистического характера, поскольку мне требовалось теперь найти способ на время исчезнуть, хотя о моем присутствии уже было известно. Наш радушный посол Дик Уотсон заполнил брешь, якобы взяв меня в поездку по стране; на окраине города мы поменяли машины и генерал Уолтерс отвез меня, Лорда и Смайсера на место нашей встречи.

Поскольку в предыдущий раз я выступил с приветственным выступлением, теперь была очередь Суан Тхюи. Как оказалось, он действительно изучил наш график вывода в течение года и теперь выдвинул свой собственный – это был 9-месячный крайний срок, выдвинутый мадам Нгуен Тхи Бинь, при этом выводы войск были запланированы таким образом, что все, за исключением 20 тысяч американцев из примерно 350 тысяч остающихся войск, должны будут отбыть в течение первых шести месяцев. Его конечной датой оставалось неизменное 30 июня 1971 года, даже если бы переговоры по оставшимся вопросам зашли в полный тупик. Он слегка поработал над восьмью пунктами. Следовало установить прекращение огня между Соединенными Штатами и коммунистическими войсками в ходе нашего вывода войск. Суан Тхюи негативно отреагировал на возможность прекращения боевых действий против южновьетнамских войск. От нас требовали вывода даже в то время, когда шли атаки на наших союзников. Правительство не будет обращаться к Лаосу и Камбодже. В том же, что касается политической стороны, Суан Тхюи отвергал любые обсуждения вопроса о смешанной избирательной комиссии. Он настаивал на том, чтобы Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Тхиен Кхием были устранены. Для ровного счета он добавил туда и Чан Ван Хыонга, который прежде работал в качестве премьер-министра. На следующий год я уже буду знать, что никакая политическая фигура, известная мне, не окажется приемлемой нашим непримиримым противникам.

Единственной новинкой, представленной Суан Тхюи, стало довольно зловещее утверждение о том, что мир, чтобы его достичь, требует более широких рамок, чем Южный Вьетнам. Все соседние государства также должны стать «независимыми и нейтральными». В ответ на мой вопрос он перечислил Лаос, Камбоджу, Бирму, Индонезию, Австралию и Таиланд: «На наш взгляд, такие страны должны следовать по пути мира и нейтралитета с тем, чтобы этот регион был мирным» (Новая Зеландия была по каким-то причинам исключена из этого списка.) Будучи в полном замешательстве, я спросил его, означает ли это, что Вьетнамская война должна продолжаться вплоть до того, как эти страны станут нейтральными. Он сбавил обороты. Это было всего лишь, как он сказал, «желанием» Ханоя. (Факт остается фактом, но с момента написания этой книги Ханой реализовал свое «желание» относительно Лаоса и Камбоджи и угрожает Таиланду. Суан Тхюи, наверное, окажется провидцем.)

Каковы бы ни были грандиозные амбиции Ханоя за пределами Индокитая, внутри Индокитая он требовал безоговорочной капитуляции и политического ренегатства. Установление жестких сроков для нашего вывода, исключение всех известных некоммунистических руководителей из участия в политической жизни и свержение существующего правительства – в такой ситуации и речи быть не могло об ином исходе, кроме как о коммунистическом захвате власти, в котором нас просили посодействовать. Речь шла не просто о нашем уходе и оставлении всего на произвол судьбы, и не просто об уходе без вообще какой-то компенсации взамен. Нашего одностороннего выхода было недостаточно; мы должны были вызвать политический переворот, до того как уйдем, иначе война не закончится. У нас не будет никаких гарантий безопасного ухода оставшихся войск, и мы не получим наших военнопленных. Наша дилемма состояла в том, что Ханой придерживался этих позиций вплоть до октября 1972 года. И до тех пор, пока он так делал, никакое урегулирование путем переговоров было невозможно. Мы оказались между противником, не желавшим идти на компромисс, и антивоенным движением в конгрессе, отказывающимся как признать, что Ханой может быть непримиримым, так и поддержать военное действие, которое могло бы побудить Ханой изменить свои условия. В открытом предложении мадам Нгуен Тхи Бинь в обобщенном виде было представлено то, что нам говорилось по секрету. «Конфиденциальное» мнение Ханоя полностью совпадало с его публичными взглядами.

После встречи с Суан Тхюи 27 сентября я был убежден в том, что наша зачаточная идея прекращения огня с сохранением занятых позиций будет отвергнута без обсуждения. Но столько людей в нашем правительстве связало так много своих надежд с ней (и так мало знало о секретных переговорах), что в администрации возобладало редкое единодушие при продолжении планирования. Все высшие официальные лица стали выступать в поддержку всего того, что могло бы сдвинуть переговоры с мертвой точки, а наших критиков убрать с первых полос газет, хотя бы на несколько дней. Для того чтобы поработать над своим выступлением относительно прекращения огня, Никсон встретился с Роджерсом, Брюсом, Хабибом и мной в субботу 4 октября, в замке Дромолэнд графства Клэр в Ирландии на пути после его европейского турне. Встреча была на удивление очень оптимистичной. Хабиб был уверен в том, что северные вьетнамцы ухватятся за приманку. Судя по моим разговорам с Суан Тхюи (о которых Брюс был информирован в полной мере), я был в сомнениях, но не высказывал их. Как минимум, по моему мнению, предложение президента давало бы нам какое-то временное облегчение от давления со стороны общественности.

В конце встречи Дэвид Брюс сделал заявление, уникальное для моего опыта общения с американскими участниками переговоров. Он сказал, что знает о разного рода давлении, оказываемом на президента с целью добиться от него уступок. Он не стал бы добавлять что-то от себя, поскольку считает, что предложенное выступление президента содержит крайние пределы того, что мы могли бы предложить. Он видел, как много терялось из-за нетерпеливости участников переговоров, а еще больше из-за их тщеславия. Он по своей природе не был нетерпеливым, а сейчас уже и слишком стар для проявления тщеславия. Он готов поддержать это предложение.

Мы сразу же приступили к подготовке намеченного на 7 октября выступления. За день до своего выступления Никсон устроил одно из своих классических представлений. Он неожиданно вошел в комнату для брифингов в Белом доме, чтобы сказать ошарашенным журналистам, что сделает следующим вечером «самое всеобъемлющее заявление, которое когда-либо делалось по этой теме с начала этой очень трудной войны». Его склонность к преувеличению гарантировала, что почти ничто из сказанного им не оправдает ожиданий. Никсон предупредил собравшихся представителей прессы, чтобы они не занимались разного рода домыслами. Таким образом, гарантировав эти домыслы, он вернулся в Овальный кабинет, радуясь доставленному одновременно замешательству и смятению его противников в СМИ и беспокоясь по поводу утечек, толчок которым придал его энтузиазм.

Выступление Никсона 7 октября 1970 года на самом деле представило всеобъемлющую программу, которая вполне могла бы служить основой для переговоров, но не со стороной, настроившейся на полную победу. Никсон предложил прекращение огня с сохранением занятых позиций, включая прекращение наших бомбардировок во всем Индокитае. Он предложил провести мирную конференцию для того, чтобы покончить с войнами во всех странах Индокитая. Он выразил готовность вести переговоры по согласованному графику полного вывода американских войск. Он сделал это в контексте взаимного вывода, но специально настолько расплывчатым языком, который требовал специального изучения. Он пригласил Ханой присоединиться к нам в политическом урегулировании, основанном на волеизъявлении южновьетнамского народа. Он предложил выполнять результаты согласованного политического процесса, однако отверг «заведомо нерациональное» требование, чтобы мы распустили организованные некоммунистические вооруженные силы и гарантировали уже загодя победу коммунистов. В заключение он призвал к освобождению обеими сторонами всех военнопленных.

В кои-то веки речь о Вьетнаме заслужила почти единодушное одобрение. Сенат принял резолюцию, выдвинутую сенатором Чарльзом Перси и рядом других сенаторов, в которой новая мирная инициатива президента называлась «справедливой и учитывающей интересы обеих сторон». Сенатор Фулбрайт выразил надежду на то, что инициатива президента могла бы привести к некоему прорыву. Сенатор Майк Мэнсфилд сказал, что выступление было великолепным и он окажет «всяческую поддержку предложенному». Бывший вице-президент Хьюберт Хамфри, баллотирующийся в сенаторы в Миннесоте, охарактеризовал это предложение как «здравомыслящее, долгожданное и обнадеживающее». Аверелл Гарриман объединил одно из своих благоприятных замечаний по поводу инициативы Никсона с одним из набивших оскомину предупреждений о том, что правительство Нгуен Ван Тхиеу было в основном ответственно за пробуксовку переговоров и что ему следовало бы не давать права препятствовать прекращению огня. Спикер палаты представителей Джон Маккормак охарактеризовал инициативу как «своевременную, стратегически и психологически обоснованную»[43].

Газеты присоединились к хвалебному хору. «Нью-Йорк таймс» в номере от 9 октября назвала подход Никсона «новой крупной мирной инициативой». «Уолл-стрит джорнэл» написала: «Как бы ни среагировал в итоге Ханой, президент фактически выдвинул такую привлекательную и здравую американскую позицию, что только несправедливые критики могут выдвигать возражения против нее». «Чикаго дейли ньюс», обычно выступавшая против вьетнамской политики президента, писала, что «американцы практически всех убеждений, несомненно, должны всеми силами поддержать президента в его назревшей попытке положить конец самой долгой, самой печальной войне, которую эта страна когда-либо переживала»[44]. Обычно антивоенно настроенная «Сент-Луис пост-диспэтч» 8 октября приветствовала «значительные и долгожданные перемены, прозвучавшие в речи Никсона, его предложения, достойные государственного деятеля», его «конструктивное» и «ответственное» заявление; «мы выражаем ему признательность за это».

Но то был короткий медовый месяц. На следующий день Суан Тхюи выступил с заявлением в Париже, в котором предложение Никсона отвергалось без обсуждения. Он отказывался даже говорить о нем на пленарных заседаниях. Вновь стала проявляться классическая форма ведения дебатов вьетнамцами. Какое-то предложение неожиданно возникает, и они начинают его горячо поддерживать, настойчиво утверждая, что оно является главным условием для прорыва. В конце концов администрация принимает его, порой вопреки собственным убеждениям. А Ханой уже идет в отказ. Предложение в таком случае немедленно исчезает из дебатов общественности, и предметом национальной одержимости становится какая-то другая любимая схема. Всего через несколько недель наши критики вновь выступили с требованиями к нам идти на дополнительные уступки. Новая придумка состояла в том, чтобы настоять на выдвижении конечного срока вывода в одностороннем порядке, в надежде на то, – вопреки всем свидетельствам, – что это будет приемлемо для Ханоя[45]. Другая касалась коалиционного правительства. «Сент-Луис пост-диспэтч» 5 ноября – менее чем через месяц после того, как она приветствовала президентское предложение о прекращении огня, – утверждала следующее:

«Коммунисты требуют нечто вроде коалиционного правительства, а поскольку они воевали так много лет, нет оснований полагать, что они согласятся на что-то меньшее. И почему они должны на это пойти? Нам представляется, что некая коалиция, которая даст каждой стороне определенную ответственность и полномочия, представляет собой логический способ избежать после прекращения враждебных действий кровавой мести, которую г-н Никсон рисует в своем воображении».

К сожалению, Ханой не имел на вооружении концепции разделения политической власти; коалиция, которую он требовал, не включала никого из наших друзей. Так же 5 ноября Аверелл Гарриман во время телевизионного шоу «Сегодня» на канале Эн-би-си теперь утверждал, что Администрация Никсона «не сделала ни одной попытки договориться».

Наши критики были даже еще больше взбудоражены, когда одновременно с воздушными налетами бравая группа подразделения спецназа осуществила рейд на объект в 30 километрах от Ханоя – лагерь Сон Таи, – в котором, как полагали, содержалось около 60 американских военнопленных. Эта история стала иллюстрацией главной аксиомы в деле выработки политики: президент, а особенно его советник по национальной безопасности, не должен ничего принимать на веру; они должны подвергать сомнению каждое утверждение и проверять каждый предполагаемый факт. Не все то, что выглядит правдоподобно, является истиной, поскольку те, кто выдвигает планы действий, склонны с психологической точки зрения подстраивать факты для подкрепления своей позиции. Рейд на лагерь Сон Таи, проведенный 20 ноября, был тщательно проработан и героически осуществлен, но основан на вопиющем провале разведки. Лагерь был закрыт, по меньшей мере, за три месяца до этого. Мы знали о риске потерь, но ни на одном брифинге, которые привели к принятию решения продолжать действия, ни разу не упоминалось о возможности того, что лагерь может оказаться пустым. После провала рейда меня проинформировали о сообщении, отправленном в зашифрованном виде одним из военнопленных, о том, что лагерь был «закрыт» 14 июля. Это было истолковано военными аналитиками как означавшее, что ворота закрыты; эта информация не была расценена как достаточно важная для того, чтобы обратить на нее внимание Белого дома.

За этой операцией последовала довольно забавная история, вызванная моим извращенным чувством юмора. Офицер, который информировал меня об этом рейде, извинился за его провал. Я попросил его не извиняться, пошутив о том, что они наверняка привезли обратно буйволенка, а северные вьетнамцы с ума посходили, пытаясь понять, зачем мы провели такую большую операцию ради такой цели. Офицер, из патриотических соображений предположивший, что советник президента по национальной безопасности не мог оказаться полным идиотом, доложил об этом своим начальникам. Его начальники приступили к отлову животного. Действующие войска, убежденные к тому времени в том, что Вашингтон выжил из ума, докладывали, что им ничего не известно о похищенном буйволенке. Пентагон отказывался верить в то, что я что-то сказал несерьезно. Была отправлена телеграмма с просьбой отследить на вертолете буйволиный навоз. Вся эта история была увековечена в одной книге[46].

Рейд в Сон Таи сопровождался двухдневным ударом 200 самолетов по северовьетнамским базам снабжения. Имелось три причины для таких атак: отвлечь силы обороны Ханоя от Сон Таи, отомстить за резкий отказ от нашего мирного предложения и замедлить северовьетнамские усилия по организации поставок на юг, которые вдвое превысили уровень предыдущего года. Негодование в конгрессе и СМИ, как обычно, сфокусировалось на американских действиях, а не на провокациях Ханоя. Превалировали две темы: та, что бомбардировки «со всей очевидностью» никогда не работали, и та, что администрация вновь вводила в заблуждение общественность. Самоочевидность неэффективности авиационной поддержки на большую глубину намного менее ясна сегодня, чем это казалось многим в разгар страстей вьетнамских дебатов. Имеется больше подтверждений того, что во время наступления в праздник Тет в 1968 году Ханой был на грани истощения, когда был спасен нашим односторонним прекращением бомбардировок. У меня нет никаких сомнений относительно того, что возобновление бомбардировок в мае 1972 года ускорило конец войны. Дало ли усилие по двухдневной бомбардировке в 1970 году нам больше времени в деле уничтожения баз снабжения, или оно отразилось негативно в плане создания ажитации среди оппозиции – это взаимосвязанный вопрос совершенно не тривиального характера. Военные шаги, которые дали нам возможность уйти из Вьетнама, были осуждены, как будто именно они расширяли наше участие в войне.

Ни правительство, ни оппозиция не восприняли налеты положительно. Официальные лица, отчаянно желавшие избежать гнева со стороны конгресса и СМИ, приуменьшали наши усилия оборонительного характера или объясняли их тем, что представлялось очевидной отговоркой («защитной реакцией»). Средства массовой информации и законодатели, чувствуя запах крови, использовали каждый признак паники и чувства небезопасности, чтобы выдвинуть обвинения против правительства, которое, по их демагогическим заявлениям, жаждало войны. Хотя кризис доверия по большей части был вызван самой администрацией, не менее значительная часть была спровоцирована неумолимыми противниками, начавшими с предположения о том, что ничто из сделанного правительством в этой войне не могло иметь никакого морального основания или не могло отвечать национальным интересам, и связавшими себя с дискредитацией администрации, отчаянно пытавшейся вывести нашу страну из войны, которую она получила в наследство. Такой была паранойя этого периода, когда уважаемый старший преподаватель сказал мне со всей серьезностью, что рейд в Сон Таи был спланирован так, чтобы несколько военнопленных было убито, и тем самым был бы создан предлог для эскалации войны.

К 19 января 1971 года национальный комитет политического урегулирования во Вьетнаме во главе с Кларком Керром оказался снова там же, где он и был до выступления Никсона 7 октября. Группа, которая так настойчиво выступала за предложение США о прекращении огня, расценивая его как ключ к миру, теперь, после того, как мы его сделали, и оно было с ходу отвергнуто, не пришла к выводу о том, что мы должны придерживаться нашей позиции, потому что противная сторона вела себя неблагоразумно. Вместо этого она стала настаивать на одностороннем американском прекращении огня во Вьетнаме. Отказ Ханоя был объяснен не непримиримостью, а нашими действиями в ходе рейда в Сон Таи, ударами в плане защитной реакции и неспособностью продлить рождественское прекращение огня. И все это несмотря на тот факт, что Суан Тхюи уже отверг наше предложение еще до этих событий. Жесткость Ханоя должна быть преодолена дальнейшими американскими уступками. «Дипломатическое усилие имеет существенное значение в предстоящие месяцы, – как написал комитет Керра президенту, – если мы хотим сломить сопротивление противной стороны в отношении прекращения огня и усилить давление на нее, чтобы, в конечном счете, достичь соглашения путем переговоров. …Мы по-прежнему убеждены в том, что такое соглашение может быть достигнуто, в конечном счете, путем активных дипломатических и политических усилий и инициатив». Комитет не предоставил подтверждения, на основании которого можно было бы базировать такое убеждение; у нас же были значительные доводы противоположного характера.

Определение стратегии

К концу 1970 года мы оказались перед риском того, что наша вьетнамская стратегия превратится в дебаты по поводу оценки нашего одностороннего вывода. Даже внутри администрации существовало громадное утомление. Постоянный нажим, из-за которого самое незначительное военное действие превращалось в испытание на доверие, бесконечные свидетельские показания в различных комитетах конгресса, непрестанные расследования средствами массовой информации – настроение при этом варьировало от скепсиса до враждебности – все это, как правило, работало против согласованной стратегии. Просто-напросто отсутствовала схема переговоров, которая могла бы сработать с хладнокровными политиками в Ханое, если это не было связано с некоторым учетом баланса сил. Критики воспринимали это как должное, когда мы должны были предлагать всяческие уступки и демонстрировать добрую волю и гибкость. Требования проявлять изобретательность редко были обращены к противной стороне и никогда со всей настойчивостью. Но чем больше переговорный процесс перерастал в средоточие безответных уступок, тем больше у Ханоя было стимулов для того, чтобы продолжать упорствовать, выжидая, какие еще действия в отношении его позиции может вызвать наше растущее психологическое истощение.

Одной односторонней уступкой, вызванной внутренним нажимом, стало ускорение графика нашего вывода войск осенью 1970 года. Когда 20 апреля 1970 года Никсон объявил о выводе 150 тысяч человек в течение одного года, одной из причин было сохранение максимума гибкости в определении времени фактических выводов. Намерение, подтвержденное в письменной президентской директиве от 22 апреля, заключалось в том, чтобы выводилось не больше 60 тысяч во время оставшегося времени 1970 года. Это нужно было для того, чтобы у нас сохранялась «подушка безопасности» на время сухого сезона, который длился с октября по май (в зависимости от части страны). Именно во время сухого сезона Ханой продвинул свои пункты снабжения вниз по тропе Хо Ши Мина. Именно начиная с февраля коммунисты осуществляли свои наступления. Президент по совету генерала Абрамса хотел перенести большую часть сокращений войск на 1971 год, чтобы не допустить нового Тетского наступления и сберечь боевые силы на случай чрезвычайной ситуации. Однако давление со стороны конгресса на бюджет Пентагона и политическая необходимость сократить набор новобранцев в армию не позволили выполнить директиву Никсона. 20 августа Лэйрд написал мне, отметив, что «нас по-прежнему сильно сдерживает» бюджет. В силу этого, как указал он, генерал Абрамс, наше тихоокеанское командование и объединенное командование начальников штабов «рекомендовали мне» график вывода, согласно которому выводилось бы 90 тысяч человек в календарном 1970 году, а оставшиеся 60 тысяч – к маю 1971 года.

Я отправил эту памятную записку президенту 27 августа, обратив внимание на указанные в ней «серьезные последствия». Цифры отражали как раз противоположное тому, что президент приказал исполнить и что он обещал Нгуен Ван Тхиеу. «Рекомендации» ОКНШ стали результатом финансовой директивы, а не стратегических предпочтений: «Предложенное ускоренное перемещение фактически сведет на нет все преимущества, полученные в результате камбоджийской операции в нашем графике вывода войск, вместо того, чтобы использовать эти преимущества в качестве возможного рычага в деле достижения мира путем переговоров».

В первом раунде Никсон стойко сопротивлялся. 4 сентября я направил Лэйрду записку о том, что президент настаивает на изначальном графике. Но это была безнадежная борьба. К октябрю было уже ясно, что Лэйрд действовал на основании собственных финансовых директив. Никогда не страдая недостатком смелости, он предложил объявить об ускорении вывода на регулярном брифинге в Пентагоне в понедельник 12 октября. В этот момент я признал себя побежденным. Нгуен Ван Тхиеу с готовностью воспринял наш кульбит, давно приняв решение, что нет смысла оспаривать наши необъяснимые внутренние маневры. Он указал, что для того, чтобы заменить уходящие американские войска, ему понадобится вывести во Вьетнам оперативную группу, которая стремилась держать открытыми дороги в Камбодже и усложнить восстановление коммунистических схронов в том районе. Мы, таким образом, перекладывали наши внутренние проблемы на Сайгон, а Сайгон передавал свои трудности Пномпеню, который стал конечной жертвой всеобщего разочарования.

Той осенью кажущегося затишья стало настоятельно важно выработать стратегию завершения войны. В ноябре под воздействием неожиданного поражения на выборах в конгресс Никсон вновь вернулся к своему проекту объявления в 1971 году о почти полном выводе вкупе с изоляцией Северного Вьетнама и возобновлением тяжелых бомбардировок. Я до сих пор не верю, что такая попытка ускорить быстрый исход могла бы сработать. Неожиданный вывод, даже если он не сломил бы южновьетнамское правительство и перспективы вьетнамизации, стал бы для Ханоя таким знаком нетерпеливости, что ни изоляция, ни бомбардировки почти не достигли бы своей цели. Ханой просто сосредоточил бы свои усилия и стал бы выжидать, рассчитывая на внутреннее недовольство здесь, направленное на прекращение военного давления. Я сказал президенту, что даже с политической точки зрения его проблема не столько в выводе в 1971 году, сколько в недопущении краха во Вьетнаме в 1972 году.

Никсон и я потратили много времени в ноябре 1970 года на разработку более действенной стратегии. Мы должны были положить конец бесконечному маневрированию по поводу темпов вывода. Я рекомендовал, что, когда нынешнее увеличение числа выводимых войск прекратится в мае 1971 года, нужно объявить о еще одном значительном сокращении, примерно порядка 100 тысяч человек в течение полугода. Это по-прежнему будет поддерживать безопасность в Южном Вьетнаме во время президентских выборов, запланированных там на октябрь. После этого, когда наши войска сократятся до 180 тысяч человек, мы объявим о довольно частных сокращениях небольшими порциями вплоть до достижения оставшихся войск в общей сложности 50 тысяч человек из числа добровольцев к лету 1972 года. Такая ситуация сохранится до достижения урегулирования. В какой-то период в 1971 году – в зависимости от ситуации – мы объявили бы об окончании американского участия в сухопутных боевых операциях. В какой-то период также в 1971 году мы бы предложили северным вьетнамцам более ускоренные темпы вывода войск в ответ на прекращение огня. Если это будет отвергнуто, то мы будем знать, что столкнемся с наступлением в 1972 году. Исход войны в таком случае будет зависеть от того, смогут ли южные вьетнамцы при поддержке только американской воздушной мощи ослабить наступление. Тогда мир наступит либо в конце 1971 года, либо в конце 1972 года – или на основе переговоров, или в результате краха Южного Вьетнама.

Чтобы эта стратегия увенчалась успехом, однако, настоятельно необходимо было ослабить северных вьетнамцев как можно сильнее за этот промежуток времени. В результате камбоджийской операции наращивание материально-технической базы Ханоя было замедлено примерно на год и три месяца. Как мы рассчитывали, каждый дополнительно полученный месяц усиливал южных вьетнамцев. Мы изыскивали способы поглотить ханойские поставки и тем самым оттянуть его готовность к наступательным операциям, ослабить наступление, если бы оно все-таки произошло. Если мы серьезно подходим к делу вьетнамизации, нам следует осуществить, несмотря на наш внутренний диссонанс, усилия по трем одновременно предпринимаемым направлениям до тех пор, пока Сайгон не сможет встать на ноги, а именно: выводы американских войск, ускоренное усиление южновьетнамских войск и последовательное ослабление противника[47].

Стратегия, которую придумали мы с Никсоном в ноябре 1970 года, была претворена в жизнь фактически в 1971 и 1972 годах. И она сработала. Нам удалось вывести все наши войска в течение немногим более одного года из выбранной окончательной даты согласно поправке Макговерна – Хэтфилда. И мы выполняли ее без свержения союзного нам правительства[48].

Именно благодаря выполнению этой стратегии мы провели лаосскую операцию 1971 года.

Лаосская операция

Тот факт, что предстояло еще одно испытание на прочность, стал очевиден из-за резкости открытых заявлений Северного Вьетнама. К примеру, на 100-й пленарной сессии 21 января 1971 года Суан Тхюи выставил на смех наше предложение о прекращении огня, сделанное 7 октября. Произвольно ссылаясь на американских критиков войны (обычная практика), он потребовал, чтобы мы позитивно отреагировали на восемь пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь. Сообщая о пленуме Центрального комитета северовьетнамской партии коммунистов, газета «Нян зан» призвала к неустанным военным усилиям, какой бы «ожесточенной» и «затяжной» эта война ни была бы.

В течение последних месяцев 1970 года я просил экспертов в правительстве и в моем аппарате представить их оценки военно-политических перспектив на предстоящие два года.

В конце 1970 года стало ясно, что Ханою понадобится в течение всего 1971 года защищать, наращивать и перестраивать свою систему снабжения. Ожидалось, что большой толчок Ханоя придется на 1972 год, чтобы оказать максимальное воздействие на наши президентские выборы. На встрече старшей группы анализа СНБ 15 января 1971 года была сделана попытка предсказать с большей точностью ситуацию, с которой южные вьетнамцы столкнутся в 1972 году. Наши исследования пришли к выводу о том, что, если выводы войск США и наращивание баз снабжения противника будут продолжаться текущими темпами, южным вьетнамцам будет недоставать восемь батальонов из числа необходимых для оказания сопротивления, даже в том случае, если мы продолжили бы сдерживать противника в Камбодже и Лаосе. (Это называлось «батальонным дефицитом» в жаргоне системного анализа.) Дефицит составил бы 35 батальонов, если бы Ханой должен был добиться решающей победы в Лаосе и Камбодже до своего наступления в 1972 году.

Коммунистическая стратегия зависела от сочетания действий партизанских и регулярных (называемых главных сил) подразделений, которые устраивали периодические набеги на защищающихся. Если бы мы сосредоточились на партизанах, подразделения главных сил захватили бы большие участки земли в Южном Вьетнаме. Если бы мы обращали внимание только на подразделения главных сил, партизаны добились бы успеха в сельской местности. Как только взаимосвязь между северовьетнамскими партизанскими и регулярными подразделениями будет прервана, давая возможность Сайгону сосредоточить все силы на одной или другой части противника, Сайгон достиг успеха довольно быстро. После камбоджийской операции война в южной части Южного Вьетнама фактически закончилась и не велась в течение долгого времени в 1972 году, и даже тогда она никогда не достигала своей полной силы. Северовьетнамские дивизии в Камбодже были заняты переделкой и защитой камбоджийских убежищ; они ограничивались неглубокими рейдами через границу. В северных районах взаимосвязь между регулярными подразделениями и партизанами сохранялась; северовьетнамские линии снабжения были непротяженными. Прогресс процесса умиротворения, соответственно, был слабым.