Годы в Белом доме. Том 2

Все зависело от взаимоотношений геополитических перспектив, преследуемых Белым домом, и региональных перспектив, отстаиваемых Государственным департаментом, а также веса, придаваемого Китаю и Индии при проведении нашей внешней политики. Белый дом рассматривал конфликт как безжалостную силовую политику, при помощи которой Индия, поддержанная Советами, использовала неопытность пакистанского правительства и хрупкость пакистанской политической структуры с целью достижения урегулирования восточнопакистанского кризиса военными средствами, когда политическая альтернатива казалась вполне возможной. Нравилось ли нашим официальным лицам или нет, но Пакистан был союзником, с которым мы имели договорные обязательства, подкрепленные личными заверениями; его судьба, таким образом, воздействовала бы на несколько ключевых стран, связавших свою безопасность с американскими обещаниями. За ней внимательно следил бы Китай. А те страны на Ближнем Востоке, которые были склонны решать проблемы силовым путем, могли бы поддаться искушению и воспользоваться силовыми методами. И если бы их политика на субконтиненте легко завершилась успехом, Советский Союз мог бы прибегнуть к сравнительно схожей тактике в других неспокойных районах – как он в действительности позже и сделал, когда Уотергейт подкосил исполнительную власть в США. Расчленение Пакистана военными силами и его гибель, в конечном счете, при отсутствии американской реакции, таким образом, имели бы глубокие международные последствия.

Противоположное мнение состояло в том, что мы без нужды жертвовали дружбой с Индией, что ничто нельзя было сделать, чтобы спасти Восточный Пакистан и что в любом случае нежелательно это делать. Мы придерживаемся «китайских позиций», как жаловался Роджерс. Мы действуем слишком импульсивно. Мы подвергаемся ненужному риску втягивания в это дело в военном плане. Индия – страна с огромным потенциалом, которая нам нужна в качестве друга. Но ни Никсон, ни я не были импульсивными. Мы были убеждены в том, что неприсоединение Индии исходило не от расположения к Соединенным Штатам, а от собственного восприятия национального интереса. Эти расчеты, очевидно, будут пересмотрены, как только непосредственный кризис окончится. Вопрос для нас заключался в том нарушении международного порядка, вытекающем из советско-индийского сговора. Я сказал на заседании вашингтонской группы 4 декабря, что «всем известно, что мы покончим с индийской оккупацией Восточного Пакистана». Но мы должны действовать с решимостью, чтобы спасти более широкие интересы и отношения. У нас не очень сильные позиции, но никогда нельзя смешивать слабость с робостью. «Я признаю, что позиция не самая блестящая, – сказал я Никсону 5 декабря, – но если мы потерпим крах сейчас, Советы не станут уважать нас за это; китайцы будет презирать, а другие страны сделают свои собственные выводы».

Как только война распространилась на Западный Пакистан, то, более того, на повестку дня встал уже не вопрос о методах становления Бангладеш, а о выживании собственно Пакистана. Военная мощь Индии намного превосходила мощь Пакистана, частично в результате шестилетнего американского эмбарго на продажу вооружения обеим сторонам, что в основном ударило по Пакистану. В силу доступа в Индию советского вооружения и наличия собственной крупной тяжелой промышленности и военного комплекса Индия просто обязана была разгромить вооруженные силы Пакистана. Юридические советники Государственного департамента могли бы найти способ демонстрации того, что у нас нет связывающих обязательств с Пакистаном, но геополитическое воздействие не будет от этого менее серьезным. Нашей минимальной целью было продемонстрировать, что мы не станем усугублять свою слабость глупостью. Мы должны действовать таким образом, чтобы остановить потенциальные советские авантюры повсюду в мире, особенно на Ближнем Востоке, где египетский президент объявил сейчас 1972 год еще одним годом принятия решения.

Наша слабость на месте событий вынудила нас сыграть в смелую игру; когда слабый действует сдержанно, это ведет к дальнейшему прессингу и дает противникам силы для укрепления их позиций. У меня не было иллюзий по поводу наших преимуществ; но иногда в ситуациях огромной опасности руководители должны смелостью возместить слабые козыри. «Мы очень сильно блефуем в ситуации, в которой у нас нет никаких преимуществ», – сказал я Холдеману 11 декабря, умоляя его заставить президента на этот раз настоять на соблюдении дисциплины в нашем правительстве. «Пока мы не сможем договориться о стратегии, – сказал я в обращении к своим капризным коллегам по вашингтонской группе специальных действий 9 декабря, – не сможем говорить одним и тем же голосом и прекратить вытаскивать наружу все эти противоречивые версии различных ведомств и устраивать все эти утечки, мы не заслуживаем успеха».

Невозможно было сохранять правительство единым, и нелегко было заставить его действовать сплоченно. Большая часть дня 4 декабря была потрачена на то, чтобы заставить Государственный департамент согласиться на выступление Джорджа Буша, в котором был бы брошен вызов тому, что Индия прибегла к оружию, и выражена поддержка резолюции Совета Безопасности, призывающей как к прекращению огня, так и к выводу войск (то есть Индией).

Буш представил резолюцию в таком ключе 4 декабря. Совет Безопасности поддержал нашу позицию, при 11 членах, высказавшихся в поддержку нашей резолюции. Но она не прошла из-за вето Советского Союза. (Великобритания и Франция воздержались – еще один пример проявления тенденции нашими западноевропейскими союзниками возлагать на нас одних все бремя глобальной безопасности.) В условиях, когда Совет Безопасности оказался в тупике из-за советского вето, мы вынесли вопрос на Генеральную Ассамблею, предложив резолюцию «Объединение во имя мира». Мы в этом органе заняли ведущие позиции, и резолюция была 7 декабря принята 104 голосами «за» при 11 «против». Против нашей позиции выступили только советский блок и Индия.

Ситуация была не совсем понятной. Годами администрацию внутренние критики обвиняли в том, что она уделяла недостаточно внимания мировому общественному мнению. Но вот возник вопрос, по которому мы получили больше поддержки со стороны мирового сообщества, чем по какому-либо другому вопросу за десять лет. Почти все неприсоединившиеся страны на этот раз были на нашей стороне. Многие из них имели пограничные конфликты или переживали этнические расколы; никто не был заинтересован в том, чтобы внешние силы становились конечным арбитром таких споров. Советский блок был изолирован, как никогда с первых дней существования Организации Объединенных Наций. Количество проголосовавших за нашу резолюцию было подавляющим. И все-таки обычные почитатели мирового общественного мнения в нашей стране были заняты суровым осуждением Белого дома, как будто тот выступал неразумно против порядочного мнения человечества. Мало внимания было обращено на глобальное воздействие демонстрации американской слабости в сочетании с бездействием ООН. В течение двух лет мы говорили о гарантиях Совета Безопасности как ключе к миру на Ближнем и Среднем Востоке. Какими были бы последствия для ближневосточной дипломатии вопиющего военного нападения в продолжающееся нарушение резолюций ООН и в отсутствие каких-либо действий со стороны США в защиту страны, с которой они были союзниками?

Все это время Советский Союз тянул время, чтобы Индия успела закончить все свои военные операции. ТАСС опубликовало гневное заявление 5 декабря в поддержку Индии без каких бы то ни было оговорок и против любого прекращения огня, если оно не будет сопровождаться политическим урегулированием, основанным на «законных правах» народа Восточного Пакистана. Узнав об этом, Никсон решил оказать давление на Москву. Добрынин, как во время большинства кризисов, отсутствовал в Вашингтоне. Его поверенный в делах Воронцов имел полномочия только на то, чтобы принять и передать поручения, но не вести переговоры.

5 декабря я сказал Воронцову, что мы вступили в переломный момент. Поддержка Москвой агрессии со стороны Индии не совместима с улучшением американо-советских отношений. Воронцов занял примирительную позицию. Кризис окончится через неделю; он не должен оказать влияния на американо-советские отношения. Если Советский Союз будет продолжать свой нынешний курс, рыкнул я, он не кончится через неделю, что бы ни произошло на субконтиненте.

6 декабря г-жа Ганди официально признала независимость Бангладеш. Хотя это было ясно из ее политики на всем пути, ее заявление имело эффект завершения всех оставшихся возможностей политического урегулирования. Государственный департамент наконец-то объявил о прекращении экономической помощи Индии, что Никсон приказал сделать четырьмя днями ранее (но сделано это было так нерешительно, что эффект оказался минимальным).

Никсон созвал заседание СНБ 6 декабря, потому что он, в конце концов, убедился в том, что нужна хоть какая-то дисциплина. Но, как обычно, его усилия установить ее носили такой двусмысленный характер, что все обернулось гораздо хуже. Поскольку Никсон взял на себя в основном пассивную роль, встреча только послужила для того, чтобы продемонстрировать философские разночтения между Роджерсом и мной, обостренные персональными стычками, которые не делали чести ни одному из нас. Никсон ясно дал понять, что недоволен г-жой Ганди; но во избежание неприятностей он не дал никаких оперативных указаний. Однако едва только его советники покинули заседание, как он в характерной для него манере приказал мне вызвать Джона Конналли и Мэла Лэйрда, чтобы они заставили Роджерса подчиняться линии Белого дома. Роджерс, не слыша такого рода слов от самого Никсона, был убежден в том, что выполняет президентские пожелания, а я провожу свою собственную линию. Циглер получил указание от Никсона сказать, что действия Индии шли «против международного течения», направленного на попытки урегулирования международных разногласий мирным путем. Но ведомства, – не зная, что все высказывания Циглера делались только с одобрения Холдемана или Никсона, – восприняли их как очередной мой маневр.

При таких обстоятельствах все больше и больше работы в нашей политике переходило в руки Белого дома, где и Никсон, и я могли бы ее контролировать. И к тому времени ведомства были только рады, что мы несли всю ответственность за все, и почти наверняка на нас падала и вся вина за происходившее. Мы решили, что больше всего шансов удержать Индию от разгрома Западного Пакистана появилось бы в том случае, если увеличить риски для Москвы и дать ей понять, что события на субконтиненте поставят под угрозу планы на встречу на высшем уровне с Соединенными Штатами. В таком случае Кремль мог бы потребовать от Индии быть более сдержанной. В силу этого письмо от Никсона Брежневу было вручено Воронцову 6 декабря. В нем подчеркивалось, что «дух, в котором мы согласились» на проведение встречи на высшем уровне, требует «максимальной сдержанности и самых срочных действий, направленных на прекращение конфликта и восстановление территориальной целостности на субконтиненте». Индийский «свершившийся факт» «надолго осложнит международную обстановку», «подорвет доверие» и окажет «отрицательное воздействие на целый ряд других вопросов».

Позже тем же вечером, в 23.00, мы получили советский ответ на мой разговор с Воронцовым, состоявшийся накануне. В примирительном тоне СССР занял традиционную позицию стороны, военные действия которой идут успешно, – и в ответе тянул время. Советы отрицали, что случившееся на субконтиненте представляет собой некий переломный момент. В более утонченной форме ответ повторял тему сообщения ТАСС с призывом к политическому урегулированию в Восточном Пакистане как предварительном условии для прекращения огня. И советское определение политического урегулирования было идентично индийскому: немедленная независимость. Очевидно, что Москва хотела продолжения войны.

Никсон отреагировал, приказав, по моей рекомендации, замедлить ход переговоров с Москвой по экономическим вопросам. Но это было легче сказать, чем сделать. К тому времени достаточно ведомств почувствовало большие интересы к торговле между Востоком и Западом, чтобы начать отстаивать свои сферы влияния, даже просто выполняя приказы как бы по инерции. Сопротивление возглавил министр торговли М. Стэнс, отражавший пристрастную точку зрения многих бизнесменов, что прибыль не должна становиться жертвой политики. Вдобавок ко всему, Стэнс – несомненно, ярый антикоммунист – вообразил себе, что установил хорошие личные отношения с советскими руководителями, и был совершенно не готов подвергнуть их опасности из-за скрытых дипломатических маневров где-то в тысячах километрах от него.

7 декабря Яхья Хан проинформировал нас о том, что Восточный Пакистан отделяется. Для нас день начался с передовицы в «Вашингтон пост», резко критикующей политику администрации на субконтиненте и называющей прекращение помощи Индии «озадачивающим», «сугубо карательным», а причины этого «смешными». Газета пришла к такому выводу в тот день, когда уже не осталось сомнений в том, что проблема зашла слишком далеко от обычного самоопределения Восточного Пакистана. Сообщение пришло к нам из источника, в надежности которого мы никогда не имели причин сомневаться и который я не ставлю под сомнение и сегодня. В нем говорилось, что премьер-министр Ганди была настроена довести Западный Пакистан до состояния полной слабости: она четко обозначила, что Индия не приемлет призыв Генеральной Ассамблеи к прекращению огня до тех пор, пока Бангладеш не будет «освобождена». После этого индийские войска продолжат «освобождение» южной части Азад Кашмира – пакистанской части Кашмира – и продолжат воевать до полного изгнания пакистанских сухопутных и военно-воздушных сил. Другими словами, Западный Пакистан должен быть расчленен и оказаться беззащитным. Г-жа Ганди также сказала коллегам, что, если китайцы станут «бряцать оружием», Советы обещали предпринять соответствующие контрмеры[26],[27]. Другие разведывательные сведения показывали, что это означало отвлекающие военные действия против Китая в Синьцзяне. Пакистан – Западный Пакистан – не мог никоим образом выстоять при таком сочетании давления, а китайско-советская война не исключалась.

В такой обстановке я устроил пресс-конференцию, которая оказалась крайне противоречивой позже. Я сделал так, потому что Роджерс запретил сотрудникам Государственного департамента проводить открытые брифинги, потому что массовые утечки могли подорвать то, что постоянно приказывал делать президент, и потому что нам необходимо было представить последовательные аргументы в пользу нашей позиции. Я попытался определить наши мотивации, предупредить Индию, продолжая заверять ее в сохранении по существу нашей доброй воли к ней, а также постараться дать знать Советам, что дела принимают серьезный оборот. Я опроверг утверждение о том, что администрация была «антииндийской». Подчеркнул, что мы не попустительствовали пакистанским репрессиям в Восточной Бенгалии в марте 1971 года; военная помощь была прекращена и были предприняты большие усилия для продвижения политического урегулирования между пакистанским правительством и бангладешскими официальными лицами в Калькутте. Но, так или иначе, на наш взгляд, Индия несла всю ответственность за войну. Как я указал, Индия «либо… могла бы представить нам график, либо следовало бы подождать до возвращения гражданского правления, которое должно было наступить всего через три недели, чтобы посмотреть, принесет ли это изменение в ситуацию…». Мы завершили тем, что «военные действия были предприняты, на наш взгляд, без достаточных на то оснований». Индия отвергла или проигнорировала наши заходы. Я предупредил Советский Союз о том, что он имеет обязательство выступить в качестве силы для сдерживания, поскольку «попытка добиться односторонних преимуществ рано или поздно приведет к эскалации напряженности, которая неизбежно подвергнет риску перспективы ее ослабления»[28]. Я считал тогда и по-прежнему так думаю, что это представляет собой точное изложение записи.

Джордж Буш в соответствии с указаниями сделал еще один шаг в ООН, назвав Индию агрессором. Резолюция, которую мы поддержали на Генеральной Ассамблее и которая призывала к прекращению огня и выводу войск, получила подавляющую поддержку и прошла, как я уже отмечал,104 голосами «за» при 11 «против». Но ни наши брифинги, ни отражение мирового общественного мнения, выразившееся в подавляющем большинстве голосов, не смягчили критику со стороны средств массовой информации или конгресса. «Нью-Йорк таймс» высмеяла мой аргумент, что политическая договоренность с Яхья Ханом была возможна. «Вашингтон пост» продолжала делать «серьезные оговорки относительно пропакистанской политики Никсона».

Для нас вопрос сейчас состоял в том, чтобы не допустить расчленения Западного Пакистана. На заседании ВГСД 8 декабря я сказал следующее:

«А теперь давайте обратимся к ключевому вопросу. Если Индия нацелится на Западный Пакистан, захватит Азад Кашмир и разгромит пакистанские воздушные и танковые войска, ряд вещей покажется неизбежным. Должны ли мы, будучи в полном сознании, позволить высвобождение тех же самых центробежных сил в Западном Пакистане, как и в Восточном? Белуджистан и другие такого же рода вопросы неизбежно всплывут на поверхность, как г-жа Ганди объяснила президенту и сказала на семинаре в Колумбийском университете в Нью-Йорке, я так понимаю. Пакистан останется беззащитным, а Западный Пакистан превратится в зависимое государство».

Кульминация: судьбоносное решение

В основе своей, единственной козырной картой, остававшейся у нас на руках, была задача повысить риски для Советов до уровня, при котором Москва почувствовала бы угрозу своим более крупным интересам. Поняв это, Никсон предложил мне вечером 8 декабря отменить московскую встречу на высшем уровне. Это свидетельствовало о степени недовольства президента. Но не обязательно означало, что он действительно хотел выполнения своего предложения. Заявление имело дополнительное преимущество установления исторического рекорда жесткости. Его можно было использовать позже для демонстрации того, что чьи-то коллеги стали колебаться, в то время как кто-то стоял твердо, как скала в бурном море. Мне пришлось узнать до конца недели, что восприятие этого заявления в буквальном смысле слова означало риск нарваться на недовольство президента. Но на той стадии я сказал Никсону, что такой шаг был бы преждевременным. Мы пока еще не получили официальный ответ Брежнева на президентское послание от 6 декабря. И если открыто загнать Советы в угол, то они потеряют дальнейшие стимулы для того, чтобы призывать к прекращению индийского нападения на Пакистан. Но я действительно был сторонником усиления давления, держа угрозу отмены встречи на высшем уровне в резерве: «Главная проблема сейчас состоит в том, что русские сохраняют свое уважение к нам, – сказал я. – Мы должны помешать Индии напасть на Западный Пакистан; это – главное». Если не предпримем абсолютно ничего, то «мы подтолкнем Советы на поистине жесткие действия». Я ту же самую мысль высказал Хелмсу: «Если мы ничего не сделаем, то непременно проиграем. Если мы что-то сделаем достаточно смело и предпримем другие одновременные шаги, мы, возможно, заставим русских прекратить свои игры».

9 декабря мы получили ответ от Брежнева. В нем имелась своя обнадеживающая сторона, состоящая в предложении о прекращении огня и возобновлении переговоров между сторонами в Пакистане с этапа, как говорилось в послании, когда они были прерваны. Если Советы намеревались этим жестом настоять на том, чтобы стороны вернулись к ситуации на 25 марта, то в этом было заложено обещание. Это прикрывало бы неким фиговым листком то, что про переговоры можно было бы сказать, что они начались в рамках единого Пакистана, хотя даже результат в виде независимой Бангладеш был предопределен. Брежнев также требовал переговоры с Муджибуром Рахманом, на завершение которых потребовалось бы время. Это могло бы стать механизмом, необходимым для того, чтобы выиграть время, пока мы изучали значение предложения из Москвы. И мы должны были убедиться в том, что Индия не станет использовать перерыв для осуществления своего намерения разрушить Западный Пакистан.

Такая зловещая возможность стала все более очевидной во время беседы между индийским послом и заместителем государственного секретаря. Джон Ирвин пригласил Джха для того, чтобы заполучить заверения от Индии в том, что она не станет захватывать никакие территории в Западном Пакистане, включая любую часть Азад Кашмира. Джха ответил, что нет никаких намерений аннексии территории в Западном Пакистане. Однако в отношении Азад Кашмира он должен запросить Дели. (Индия никогда не признавала Кашмир частью Пакистана, следовательно, утверждала, что она, по ее мнению, не расчленяет Западный Пакистан.) Встреча завершилась тем, что Ирвин подчеркнул, что мы приближаемся к поворотному моменту в индийско-американских отношениях.

Пакистан никак не мог пережить одновременную утрату Бенгалии и Кашмира. Все центробежные силы были бы пущены в ход. Мы использовали визит 9 декабря советского министра сельского хозяйства Владимира Владимировича Мацкевича и его встречу с министром сельского хозяйства США Эрлом Батцем в качестве предлога, чтобы подчеркнуть нашу серьезную озабоченность. К его удивлению, Мацкевич был приглашен на встречу с президентом в Овальном кабинете. С круглой головой, крепыш, переполненный невинной доброжелательности, Мацкевич передал личное приветствие от Брежнева, который был в предвкушении московской встречи на высшем уровне. Никсон ответил, что весь прогресс американо-советских отношений был под угрозой срыва из-за войны на субконтиненте. Мы настаивали на прекращении огня. Если Индия двинет войска против Западного Пакистана, Соединенные Штаты не останутся в стороне. Никсон добавил: «Советский Союз имеет договор с Индией. У нас договор с Пакистаном. Вы должны понимать острую необходимость прекращения огня и политического урегулирования кризиса». Мацкевич был в отличной ситуации, чтобы заявить, что такие дела высокой политики были вне сферы его компетенции; но не таким был Воронцов, сопровождавший его и способный нас просветить. Таким образом, было выиграно дополнительное время для дальнейшего индийского продвижения.

Напряженность, существовавшая в нашем правительстве, выплеснулась наружу 9 декабря, когда Никсон, будучи вне себя от сообщений прессы о том, что старшие дипломаты США выступают против «антииндийского синдрома» президента, созвал руководящих работников, входящих в состав вашингтонской группы специальных действий. Он сказал им, что, хотя не настаивает на лояльности Государственного департамента президенту, он должен быть лояльным по отношению к Соединенным Штатам. Это было одним из самых эмоциональных высказываний, о котором Никсон позже сожалел и которое стоило ему такой поддержки. Департамент был лояльным Соединенным Штатам по своим убеждениям, но расходился с политикой президента и следовал указаниям своего руководителя. Как я сказал Алексу Джонсону, требовалось несколько дней на составление и согласование телеграмм с указаниями Китингу подвергнуть критике Дели; телеграммы в Исламабад с критикой Пакистана чудесным образом рассылались через два часа.

Главный факт, который не все готовы были признать, заключался в том, что Советский Союз и Индия могли бы прекратить кризис (и наши собственные внутренние споры) одним простым поступком. Мы хотели для того, чтобы все шло своим чередом, лишь получить заверение в том, что не будет нападения на Западный Пакистан и отсечения Кашмира. Война в Восточном Пакистане в таком случае сошла бы на нет сама по себе. Индийские войска, имея превосходство шесть к одному, явно обладали большей мощью. Но именно такое заверение Индия как раз и отказывалась давать, а Советский Союз не желал ее подталкивать на это. Джха оставался без каких-либо указаний из Дели. Воронцов не сказал ничего в этом плане, несмотря на то, что Никсон лично вмешался в это дело.

10 декабря мы разработали с Яхья Ханом новое предложение для Организации Объединенных Наций, вспомнив жест Брежнева, что следует возобновить переговоры с того места, с какого они были прерваны. В нашем предложении не упоминалось требование о выводе индийских войск; оно призывало к прекращению огня и перемирию под наблюдением представителей ООН на Востоке и Западе. Как только прекращение огня вступало бы в силу, начинались бы переговоры, направленные на вывод войск и удовлетворение бенгальских чаяний. Короче, Пакистан в ответ на прекращение индийских военных операций на Западе был готов к урегулированию военного статус-кво на Востоке (преимущественно оккупированном Индией к тому времени) и начать переговоры, единственно возможным исходом которых могло бы стать возникновение независимой страны Бангладеш.

Я вручил это предложение Воронцову утром 10 декабря. К нему прилагалось письмо от Никсона Брежневу, в котором сообщалось, что предложение Брежнева о политическом урегулировании в Восточном Пакистане находится в стадии реализации. «Сейчас за этим должно последовать немедленное прекращение огня на Западе». Следуя процедуре периода кризиса в Сьенфуэгосе, я зачитал Воронцову памятную записку от 5 ноября 1962 года, в которой Соединенные Штаты обещали помощь Пакистану в случае индийской агрессии. Я предупредил его о том, что мы выполним это обещание. У Воронцова, разумеется, никаких указаний на этот счет не было. И мы ничего от него не услышали в ближайшие двое суток.

«Во внешней политике, – как сказал однажды Бисмарк, – смелость и успех не стоят в причинной связи, они идентичны». У Никсона было много недостатков, но в кризисы он бывал явно смелым. Авианосная группа, которую мы подняли по тревоге накануне, получила теперь приказ двинуться в сторону Бенгальского залива, якобы под предлогом эвакуации американцев, но на самом деле для того, чтобы придать особое значение нашим предупреждениям против нападения на Западный Пакистан. Мы остановили ее восточнее Малаккского пролива, примерно в сутках плавания от Бенгальского залива, потому что я хотел посоветоваться с китайцами перед тем, как мы сделаем следующий ход. При объяснении Мелу Лэйрду целей перемещения флота я указал на то, что мы признали индийскую оккупацию Восточного Пакистана свершившимся фактом. Наша цель заключалась в том, чтобы отпугнуть и не дать свершиться нападению на Западный Пакистан. (Я не стал добавлять, что мы хотели разместить войска в том месте на тот случай, если Советский Союз станет давить на Китай.) Как всегда в кризисных ситуациях, Лэйрд был настроен решительно и проявил понимание.

Перед тем как отправиться в Нью-Йорк на секретную встречу с Хуан Хуа, мы получили информацию о том, что пакистанский командующий в Восточном Пакистане предлагает прекратить огонь. Государственный департамент ликовал. На ежедневном заседании ВГСД Алекс Джонсон обсуждал, как это осуществить. Я был в замешательстве. Сепаратное прекращение огня на Востоке вступало в противоречие с тем, что было предложено Советами. Это привело бы к урегулированию уже сходящей на нет войны на Востоке, но усиливало бы наше главное беспокойство, дав свободу действий индийским сухопутным и воздушным войскам для развертывания всеобщего наступления на Западный Пакистан. Мы знали, что г-жа Ганди приказала срочно переместить индийскую армию на запад и осуществить решительное наступление, как только будут завершены все операции против Восточного Пакистана. Я пригласил пакистанского посла Раза и настоял на том, чтобы предложение о прекращении огня соответствовало тому, о чем была достигнута договоренность с Яхья Ханом. Вашингтонская группа согласилась сделать то же самое по официальным каналам. Прекращение огня должно касаться как Восточного, так и Западного Пакистана; в противном случае опасность для Западного будет нарастать по мере завершения операций в Бенгалии. Исламабад в силу этого временно отозвал свое предложение о прекращении огня в Восточном Пакистане. Но было ясно, что это давало нам только короткую передышку. За короткий промежуток времени пакистанская армия в Восточном Пакистане будет уничтожена. Индийские войска освободятся для своего запланированного нападения на Западный Пакистан. Нам срочно надо было довести дело до конца.

Я встретился с Хуан Хуа около шести вечера в квартире ЦРУ без лифта на Восточных 70-х улицах. Ее стены, излишне увешанные зеркалами и безвкусными картинами, говорили о несколько иных целях, чем о встрече между представителем пуританского коммунистического режима и помощника президента, пытающихся спасти далекую страну, которая свела их вместе.

Я рассказал Хуан Хуа весьма подробно о наших обменах мнениями со всеми сторонами, включая Советы. Я сказал ему о нашей надежной информации относительно индийских планов уничтожить вооруженные силы Пакистана. Мы неохотно пришли к выводу о том, что, если Пакистан должен быть спасен от полного разрушения, то мы должны оказать максимальное политическое воздействие с целью установления перемирия и прекращения огня вдоль линий по плану, разработанному с Яхья Ханом. Никакой другой путь не предотвратит запланированное индийское наступление на Западный Пакистан, успех которого предопределен. Мы выполняем свою часть дела, направив авианосную группу ближе к Малаккскому проливу.

Хуан Хуа, у которого явно не было соответствующих указаний, занял твердую позицию. Он настаивал на том, что прекращение огня без отхода с занятых позиций равнозначно объективному сговору с Советами. Агрессия получает свое вознаграждение. Восточный Пакистан падает жертвой превосходящих сил. Мы не должны отказываться от принципа вывода индийских войск до начала переговоров. Я резко ответил, что, если Пакистан и Китай настаивают на такой позиции, мы должны исходить из этого во время нашего голосования в ООН. Однако все будет напрасно, все будет играть на руку индийской и советской стратегии расчленения всего Пакистана. Хуан Хуа подошел к подлинной озабоченности китайцев – создается прецедент, когда другие страны могут оказаться расчлененными в результате индийско-советского сговора. Я сказал ему, что Соединенные Штаты не останутся безучастными к дальнейшим советским шагам. Нападение на Китай особенно будет иметь серьезные последствия. Поистине, именно по этой причине мы придерживаемся своей сильной позиции вопреки общественному мнению, позиции конгресса и большей части нашего бюрократического аппарата. Мы даже двинули наш флот в район, оказавшийся под угрозой. Положение дел принимает чрезвычайный оборот; развивается активное, хотя и молчаливое сотрудничество со страной, которую мы даже не признавали. Хуан Хуа сказал, что проинформирует премьера Чжоу Эньлая о нашей точке зрения. Он мог мне сказать сейчас, что, как он добавил, Китай никогда не перестанет вести борьбу, пока у него есть на вооружении хоть одна винтовка. Он, несомненно, нарастит свою помощь Пакистану. Я принял это – как потом выяснилось, ошибочно – за проявление того, что Китай мог бы вмешаться военным путем даже на этой поздней стадии.

Для того чтобы увеличить давление на Советы в пользу прекращения огня, я попросил Хэйга позвонить Воронцову в конце дня 10 декабря и сказать ему, что Соединенные Штаты примут строгие меры, включая перемещение флота, если вскоре не получим удовлетворительный ответ на наше предложение.

На следующее утро, все еще находясь в Нью-Йорке, я встретился за завтраком с Зульфикаром Али Бхутто, который был назначен заместителем премьер-министра за несколько дней до этого, в первоклассных апартаментах нашего представителя в ООН в отеле «Уолдорф Тауэрс». Китайские обои и незаметные официанты заставляли практически забыть, что где-то там, за 10 тысяч километров отсюда, будущее страны моего гостя висело на волоске. Элегантный, общительный и утонченный Бхутто был наконец-то таким представителем, который способен посоревноваться с индийскими руководителями за внимание общественности. У него было сложное прошлое. Архитектор дружбы Пакистана с Китаем в то время, когда американские руководители рассматривали Китайскую Народную Республику как угрозу миру во всем мире, он не гнушался прикрываться демагогическими антиамериканскими лозунгами, когда это служило его внутренним целям. Шлейф недоверия, порожденного его вызывающим поведением и проявлением временами этакого цинизма, тянется за ним в рядах нашего правительства на протяжении всей его политической жизни. Мне он показался умным, приятным человеком – политиком глобального масштаба. Он мог отличить позерство от политики. Он совершенно не терпел дураков. А поскольку ему приходилось соперничать со многими, это наделило его более чем обычным числом противников. Ему на самом деле не нравился медлительный темп военного руководства Пакистана. Именно поэтому позже он впал в излишнюю самоуверенность касаемо своего мастерства манипуляций. Но в дни трагедии собственной страны он собрал остатки нации воедино и восстановил ее уверенность в своих силах. В час, когда это потребовалось больше всего, он спас страну от полного разрушения. А позже уничтожил сам себя излишней гордыней. Но его смелость и предвидение в 1971 году должны были бы определить для него лучшее будущее, чем настигший его трагический конец, который его соотечественники определили для него и который подпортил их репутацию как людей, способных на проявление милосердия.

Когда мы встретились 11 декабря, я сказал Бхутто, что Пакистан не спасет фальшиво жесткая риторика; нам следует выработать курс действий, который можно продолжать и подкреплять. Мы подошли к критическому пределу возможного: «И дело совсем не в том, что мы отказываемся вам помочь; а в том, что мы хотим сохранить вас. Отлично, когда речь идет о провозглашении каких-то принципов, но в итоге по сути мы должны обеспечить ваше выживание». Я убеждал его в необходимости выработки общей позиции с китайцами; мы не примем никакого отступления со стороны тех, кому мы стараемся помочь. Если бы так все продолжалось, мы помогли бы провести формальные резолюции ООН, но утратили бы способность быть эффективными. Следующие двое суток будут решающими. Нам, как сказал я, не следует сидеть сложа руки, готовясь попасть в учебники истории.

Бхутто был спокоен и все понимал. Он знал ситуацию так же хорошо, как и я. Он не питал иллюзий и был готов делать, что требуется, как бы болезненно это ни было, чтобы спасти то, что оставалось от страны. Как он сказал, китайцы были в смятении из-за явного раскола в нашем правительстве. Они слышали слишком много противоречивых заявлений в течение этой недели, начиная с выступления Джорджа Буша, осуждающего индийскую агрессию, до заявления Государственного департамента, открыто продвигающего строгий нейтралитет. Чему они должны верить? Я сказал ему, что не секрет, что имели место несогласованности; точно так же не секрет и то, за что выступают Никсон и я, и что Белый дом принял окончательные решения. Его обязательство в том, чтобы сотрудничать с теми из нас, кто хочет спасти Западный Пакистан; мы не могли позволить внутренним противникам достичь их целей, запутав наших друзей. В итоге мы договорились, что, если не услышим ничего от Москвы до полудня завтрашнего дня, то вернем вопрос в Совет Безопасности, используя в качестве предлога немедленное прекращение враждебных действий в Восточном Пакистане. Мы начали бы с требования о прекращении огня и выводе индийских войск, но согласились бы с прекращением огня без отхода с занятых позиций, фактически признавая свершившийся факт для Индии в Бенгалии. Я должен был рассчитывать на Бхутто, а он должен был бы довести до китайцев нашу позицию.

Вернувшись в Вашингтон, я позвонил Воронцову, чтобы сказать, что у него осталось время до полудня 12 декабря, или мы приступим к делу в одностороннем порядке. Воронцов сказал мне, что заместитель министра иностранных дел Василий Васильевич Кузнецов был командирован в Дели для того, чтобы организовать удовлетворительный исход и добиться индийской сдержанности. Я сказал Никсону, что это могло быть правдой. Индийцам не нужен советский визитер для укрепления своей решимости разрушить Пакистан, а Кузнецов известен нам как трезвый профессионал. Но давили ли Советы с целью достижения прекращения огня или, наоборот, науськивали индийцев, наш курс должен был оставаться прежним: следовало наращивать давление до тех пор, пока Индия не заверит нас в том, что наступит прекращение огня и не будет никакой аннексии в Западном Пакистане.

Индия не была готова ни к одному варианту. Министр иностранных дел Сингх, находившийся в тот момент в Нью-Йорке, возражал против возвращения вопроса в Организацию Объединенных Наций, а в отсутствие решения ООН не могло быть соответствующей работающей резолюции по прекращению огня. Он отрицал какие-либо территориальные притязания в Западном Пакистане, но потом особо выделил Азад Кашмир как не признанную Индией часть Пакистана. Посол Джха наконец-то ответил на запрос заместителя государственного секретаря Ирвина двухдневной давности о индийских намерениях. Он тоже отрицал территориальные претензии, но также оставил открытой позицию Индии относительно Кашмира. Как он заявил, Кашмир принадлежит Индии, и пакистанская его часть удерживается незаконно. Когда все успокаивающие фразы были соединены в одну, итогом стали некие осторожные исключения. Индия и Советский Союз по-прежнему отказывались признать территориальный статус-кво Западного Пакистана. Они намеренно оставляли открытой возможность чего-то подобного аннексии, которую можно было бы достичь только благодаря полному разрушению пакистанской армии и последующего развала Пакистана.

Такова была обстановка, когда Никсон, Хэйг и я встретились в Овальном кабинете в воскресенье утром 12 декабря, накануне намеченного отъезда Никсона и меня на Азорские острова на встречу с французским президентом Помпиду. В атмосфере витало чувство неотложности проблемы. Мы ожидали хоть какой-то китайской реакции после моего разговора с Хуан Хуа. Свидетельством сложности внутренних взаимоотношений в Администрации Никсона было то, что ни государственный секретарь, ни министр обороны, ни какой-либо еще представитель этих двух ведомств не участвовали в этой важной встрече, на которой, как выяснилось уже позже, было принято первое решение пойти на риск войны в советско-китайско-американском «треугольнике».

Роджерс находился на встрече НАТО, когда война распространилась на Западный Пакистан. По возвращении он ясно дал понять о своем неодобрении политики президента, запретив Джо Сиско появиться на телевидении для того, чтобы ее отстаивать. Как обычно, Никсон не был готов ни к тому, чтобы вступить в конфронтацию со своим старым другом, ни к тому, чтобы подмять его под себя. А Роджерс не горел желанием как-то оказаться втянутым во все это: исход кризиса вряд ли мог оказаться славным; успехом будет, если удастся избежать катастрофы, что вряд ли можно считать достижением, которым следовало бы гордиться.

Поэтому Никсон, Хэйг и я встретились в Овальном кабинете в изолированности, которая характерна для всех кризисов, среди противоречивых давящих мнений и домыслов, постепенно нарастающего давления, что, как всем известно, вскоре должно прекратиться, но неизвестно, каков будет исход. Воронцов прервал встречу своим телефонным звонком в 22.05, чтобы сказать нам, что советский ответ на подходе. В нем были заверения в том, что Индия не имеет агрессивных планов на западе, – но молчание по ключевому вопросу: о ее территориальных целях в Кашмире. Это все было очень похоже и на маневр, предназначенный, чтобы выиграть время для следующего свершившегося факта, как и на истинное желание добиться урегулирования. Мы решили, что для того, чтобы подчеркнуть, как серьезно мы относимся к этому кризису, необходимо вынести это дело в Организацию Объединенных Наций. Это дало бы нам возможность особо отметить срочность ситуации, равно как и выдвинуть наше предложение о полном прекращении боевых действий.

Таким образом, в 23.30 мы отправили выработанное Хэйгом и мною послание по «горячей линии» связи в Москву с целью продолжить давление. Это был первый случай использования «горячей линии» Администрации Никсона[29]. На самом деле мы знали, что эта телеграфная связь между Москвой и Вашингтоном работала медленнее, чем связь советского посольства. Но она придавала некоторый элемент срочности и могла бы ускорить советские решения. Послание на одну страницу, переданное по «горячей линии», объявляло, что после ожидания в течение трех суток советского ответа на беседу с Воронцовым и Мацкевичем президент «предпринял необходимые процедуры» в Совете Безопасности ООН, которые уже не могут быть отменены. «Я также должен отметить, что индийские заверения по-прежнему страдают отсутствием конкретики. Я по-прежнему готов продолжать действовать в соответствии с курсом, изложенным в моем письме от 10 декабря», – другими словами, полное прекращение боевых действий и немедленные переговоры. Завершалось послание Никсона так: «У меня нет слов, чтобы еще сильнее подчеркнуть, как важно выиграть время, чтобы избежать последствий, которых ни один из нас не хочет».

Как раз когда мы отправляли послание по «горячей линии» в Москву, мы получили информацию о том, что Хуан Хуа хотел бы видеть меня, чтобы передать срочное послание из Пекина. Это было беспрецедентно, китайцы раньше припасали свои послания до того, как мы запрашивали о встрече, – это было одним из милых наследий Срединного царства. Мы посчитали, что только дело чрезвычайной важности могло бы побудить их сделать такой неожиданный шаг. Мы предположили, что они готовы оказать военную помощь Пакистану, на вероятность чего, как я полагал, двое суток назад намекал Хуан Хуа. Если это так, то мы были на грани возможного открытого противостояния. Поскольку, если Китай предпринял бы военные действия, Советский Союз – согласно всей имеющейся у нас информации – был обязан применить силу против Китая. Мы в таком случае должны будем решать, помогать ли стране, которая еще годом ранее считалась нашим самым непримиримым противником.

Никсон моментально понял, что, если Советскому Союзу удастся унизить Китай, все перспективы поддержания мирового баланса окажутся утраченными. Он принял решение – и я полностью с ним был согласен, – что, если Советский Союз будет угрожать Китаю, мы не будем безучастно стоять в стороне. Страна, которую мы не признавали и с которой мы не поддерживали практически никаких контактов на протяжении двух десятилетий, по крайней мере, в этих обстоятельствах получит какую-то значительную поддержку, точный характер которой должен быть разработан, когда возникнут конкретные обстоятельства. Никсон принял это решение, не проинформировав ни своего государственного секретаря, ни министра обороны. Это не было идеальным способом управления кризисами. Поскольку Никсон и я улетали на Азоры, Ал Хэйг и Уин Лорд должны были отправиться в Нью-Йорк для получения китайского послания. Если в послании содержалось то, что мы оба предполагали и чего опасались, Хэйг имел поручение ответить китайцам, что мы не станем игнорировать советское вмешательство. Для того чтобы иметь военные средства в качестве подкрепления нашей стратегии и усиления нашего послания Москве, Никсон теперь отдал приказ авианосной группе пройти через Малаккский пролив в Бенгальский залив.

Теперь стало важно определить советские намерения и одновременно убедить в серьезности наших. В 23.45 я позвонил Воронцову, чтобы сказать ему о послании по «горячей линии» связи и запланированных передвижениях флота. Но также и о нашей сохраняющейся готовности к сотрудничеству в духе президентского письма Брежневу – то есть принять прекращение огня с сохранением занимаемых позиций. Мы возвращаем вопрос на рассмотрение Совета Безопасности, но готовы провести дебаты в ООН в примирительном духе. Выбор варианта за Советским Союзом. Воронцов предположил, что, исходя из сообщений от Кузнецова, мы работаем во имя одних и тех же целей. Он выразил надежду на то, что ко времени созыва Совета Безопасности советские усилия в Дели принесут свои плоды. Я сказал ему, что время на исходе.

В полночь Рон Циглер объявил, что в свете продолжающегося игнорирования Индией подавляющего призыва Генеральной Ассамблеи к прекращению огня Соединенные Штаты возвращают вопрос в Совет Безопасности. Он предупредил: «При том, что Восточный Пакистан практически полностью оккупирован индийскими войсками, продолжение войны принимает все больше характер вооруженного посягательства на само существование одного из членов Организации Объединенных Наций».

В конечном счете, китайское послание оказалось не тем, что мы ожидали. Напротив, в нем принималась процедура ООН и политическое урегулирование, которое я обрисовал Хуан Хуа двое суток назад, – призыв к прекращению огня и выводу войск, но с прицелом к постоянному прекращению всех боевых действий. Анализ Чжоу Эньлая совпал с нашим. Удивительно, но Пакистан, Китай и, – если можно было верить Воронцову, – Советский Союз теперь работали в одном направлении под нашей эгидой. Но Никсон не знал об этом, когда принимал свое одинокое и смелое решение. Если бы все развивалось так, как мы предполагали, у нас не было бы иного выбора, кроме оказания содействия Китаю в той или иной форме, вопреки возможному сопротивлению большинства правительства, средств массовой информации и конгресса. А мы по-прежнему были в разгаре Вьетнамской войны. Оценка историей Никсона, какими бы ни были ее выводы, не должна замалчивать его смелость и патриотизм при принятии такого решения, с риском для его сиюминутного политического интереса, во имя сохранения баланса сил с целью достижения конечной безопасности всех свободных народов.

Когда мы получили китайское послание, мы 24 часа выполняли маневры флота, чтобы дать возможность Москве ответить на наше сообщение по «горячей линии» связи. Ответ пришел, тоже по «горячей линии», в 5 утра 13 декабря, когда президент и я были на Азорских островах. В нем повторялось то, что Воронцов уже сказал нам: Советы «проводят уточнение всех обстоятельств в Индии». Они проинформируют нас о результатах безотлагательно. Таким образом, вопрос обстоял ровно так, как описал его Джордж Буш в соответствии с нашими инструкциями в Совете Безопасности накануне вечером:

«Вопрос сейчас стоит о дальнейших намерениях со стороны Индии. К примеру, намерена ли Индия использовать нынешнюю ситуацию для уничтожения пакистанской армии на западе? Намерена ли Индия использовать в качестве предлога пакистанские контратаки на западе для того, чтобы аннексировать территорию в Западном Пакистане? Преследует ли она цель захватить части контролируемого Пакистаном Кашмира вопреки резолюции Совета Безопасности 1948, 1949 и 1950 годов? Если это не входит в намерения Индии, тогда ей требуется срочно заявить об этом. Мир имеет право знать: каковы намерения Индии? Цели Пакистана стали ясны: он признал резолюцию Генеральной Ассамблеи, принятую 104 голосами против 11. Мое правительство задавало этот вопрос индийскому правительству неоднократно за последнюю неделю. Я с сожалением информирую Совет о том, что ответы Индии были неудовлетворительными и не обнадеживающими».

Наш флот прошел через Малаккский пролив в Бенгальский залив и привлек большое внимание средств массовой информации. Угрожали ли мы Индии? Стремились ли мы защитить Восточный Пакистан? Сошли ли мы с ума? Мы руководствовались трезвым расчетом. У нас было около трех суток, чтобы завершить войну, перед тем как Западный Пакистан окажется охваченным водоворотом событий. Индии понадобится такой срок для того, чтобы переместить свои войска и начать наступление. Как только сухопутные и воздушные войска Пакистана будут уничтожены, его слабость в итоге обеспечит развал страны. Мы хотели сделать Советам предупреждение о том, что дела могут выйти из-под контроля и на нашей стороне тоже. Мы должны были быть готовыми поддержать китайцев, если бы в последний момент они все-таки захотели подключиться, а наша инициатива в ООН провалилась бы. Кремлю нужен был повод для того, чтобы усилить давление, которое, по его утверждениям, он оказывает на Индию. Как бы ни казался невероятным американский военный демарш против Индии, противная сторона не должна быть в этом уверена; она, возможно, не захотела бы принять даже минимальный риск того, что мы можем действовать иррационально. Этот демарш был бы также наилучшим средством осуществить раскол между Советами и Индией. Москва хотела причинить нам беспокойство; но, по нашему мнению, не была готова идти на военные риски. Перевод авианосной группы в Бенгальский залив не обязывал нас на совершение финального действия, хотя это создавало именно некий рубеж неопределенности, нужный для того, чтобы вынудить Дели и Москву принять какое-то решение.

14 декабря в 15.00 Воронцов прибыл, чтобы вручить Алу Хэйгу официальную советскую ноту. Написанный от руки 9-страничный меморандум открыто заявлял о том, что наблюдается «значительное сближение наших позиций». В нем сообщается о «твердых гарантиях со стороны индийского руководства по поводу того, что индийское руководство не имеет планов захвата западнопакистанской территории». В этом был некоторый небольшой прогресс, но по-прежнему напрашивался вопрос, рассматривает ли Индия или нет контролируемый Пакистаном Кашмир пакистанской территорией. Молчание было и вокруг темы прекращения огня. Ничего не было слышно и от самой Индии. И если не будет в скором времени установлено прекращение огня, индийская армия оказалась бы в положении, дающем ей возможность напасть на Западный Пакистан и, таким образом, превратить все наши дискуссии в научные дебаты.

Именно по этой причине на обратном пути с Азорских островов я сказал в порядке ознакомительной информации журналистам, находившимся на президентском самолете, что советское поведение на субконтиненте несовместимо с взаимной сдержанностью, которая требуется при подлинном сосуществовании. Если так будет продолжаться и впредь, мы будем вынуждены сделать переоценку всего комплекса наших отношений, включая вопрос о встрече на высшем уровне. Я не стал специально прояснять этот последний аспект с Никсоном. Я полагал, что это отражало его ход рассуждений, поскольку он сам упоминал об этом мне 8 декабря. Угроза отменить встречу на высшем уровне заставила «Вашингтон пост» нарушить правила информационно-справочных пресс-конференций и сослаться на меня как на автора высказываний согласно принципу «народ должен знать». Это был временный приступ доктринального пуританизма, от которого газета позже излечилась, чтобы в дальнейшем получать приглашения на другие ознакомительные брифинги.

Поднявшийся в итоге шум продолжался почти весь день 15 декабря. Хотя имели место бешеные опровержения из Госдепа и даже попытки открыто дезавуировать сказанное со стороны Рона Циглера, посыл дошел до Москвы, которая к тому времени знала, что мой голос отражал вероятный ход мысли президента. (И действительно, если бы мои критики в бюрократическом аппарате проанализировали ситуацию, они бы знали, что я не выстоял бы, а уж тем более не возвысился бы, при каких-то иных условиях.) Воронцов несколько раз объявлялся со все более срочными, успокоительными замечаниями и просьбами в получении заверений. К утру 16 декабря мы стали получать надежные сообщения о том, что Кузнецов на самом деле оказывает давление на Дели с тем, чтобы Индия приняла территориальный статус-кво в Западном Пакистане, включая Кашмир.

В конце дня 15 декабря командующий оказавшимися в меньшинстве пакистанскими войсками в Восточном Пакистане вновь предложил прекращение огня. Он продержался на пять дней дольше, чем, как мы предполагали, будет возможно, когда предложение о прекращении огня было выдвинуто 10 декабря. Сопротивление его войск дало нам время усилить давление по всем направлениям, что предупредило бойню в Западном Пакистане.

На следующий день г-жа Ганди предложила безоговорочное прекращение огня на западе. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что это неохотно принятое решение было сделано в результате советского давления, которое, в свою очередь, возникло из американской настойчивости, включая флотские маневры и готовность идти на риск срыва встречи на высшем уровне. Это понимание сослужило нам хорошую службу, когда четыре месяца спустя взорвался Вьетнам. Чжоу Эньлай придерживался такого же мнения, как он позже сказал Бхутто, что мы спасли Западный Пакистан. Кризис завершился. Мы избежали худшего, – что порой бывает самым большим, чего государственные деятели могут добиться.

Последствия

Индийско-пакистанская война 1971 года была, возможно, самым сложным вопросом первого срока пребывания Никсона на посту президента. И не потому, что эмоции выплескивали через край, как и в случае с Вьетнамом, и не потому, что ее последствия имели долгосрочный характер, хотя «расположенность к Пакистану» вошла в полемический фольклор как прецедент неправильного суждения. То, что делало кризис таким трудным, состояло в том, что ставки были намного больше, чем это даже можно было представить. Проблема обрушилась на нас, в то время как Пакистан был нашим единственным каналом связи с Китаем; у нас не было иных способов связи с Пекином. Важная американская инициатива основополагающего значения для глобального баланса сил не смогла бы реализоваться, вступи мы в тайный сговор с Советским Союзом в открытом унижении друга Китая – и нашего союзника. Явное использование силы партнером Советского Союза, подкрепленное советским вооружением и подпитанное советскими заверениями, угрожало самой структуре международного порядка, как раз тогда, когда вся ближневосточная стратегия зависела от доказательств неэффективности такого рода тактики, и когда вес Америки как фактора в мире уже был ослаблен нашими расколами по поводу Индокитая. Нападение на Пакистан было, на наш взгляд, самым опасным прецедентом советского поведения, что должно быть пресечено, если мы не хотели подвергнуться испытанию судьбы в обострении потрясений. Смирись мы с такой силовой игрой, то этим послали бы неверный сигнал Москве и заставили бы нервничать всех наших союзников, Китай и силы сдерживания в других неспокойных районах мира. Именно по этой причине в действительности Советы и допустили, чтобы индийское нападение на Пакистан оказалось возможным.

Однако сугубо геополитическая точка зрения не нашла понимания среди тех, кто развернул общественные дебаты по внешней политике в нашей стране. (Под понятием «геополитическая» я имею в виду такой подход, который уделяет внимание требованиям поддержания равновесия.) Это ярко выявило одну из ключевых дилемм внешней политики Администрации Никсона. Никсон и я хотели основывать американскую внешнюю политику скорее на базе трезвого восприятия постоянного национального интереса, чем на меняющихся эмоциональных воздействиях, которые вели нас в прошлом к перегибам, как в виде интервенций, так и в виде отступлений. Мы судили Индию по результатам ее действий, а не по ее притязаниям или сложившемуся алгоритму отношений на протяжении последних 20 лет. Но наши оценки зависели от предположений о последствиях нападения Индии в более широком плане. Для формирования событий необходимо действовать на основе оценок, правильность которых не может быть подтверждена, когда они принимаются. Все наши рассуждения относительно последствий нападения на Пакистан нельзя было продемонстрировать и предъявить для оценки. К тому времени, когда последствия стали бы очевидными, стало бы слишком поздно что-то предпринимать; на самом деле в таком случае возникла бы еще одна дискуссия по поводу того, что конкретно вызвало эти последствия.

Большинство представляющих обоснованную точку зрения людей стремилось относиться к конфронтации на субконтиненте с точки зрения существа проблем, которые вызвали этот кризис. Пакистан, бесспорно, действовал неблагоразумно, грубо и даже аморально, хотя речь шла о деле, которое в соответствии с международным правом находилось, несомненно, в его внутренней юрисдикции. Но даже в этом, как я должен сказать, у нас были оценки фактов, отличавшиеся от тех, которые давали наши критики. Я до сего дня остаюсь убежденным в том, что г-жа Ганди не руководствовалась преимущественно условиями, сложившимися в Восточном Пакистане. Существовало много решений для его неизбежной автономии, несколько из них было предложено нами. Скорее всего, индийский премьер-министр, увидев стимулы для себя в изоляции Пакистана, получив дипломатическую и военную поддержку со стороны Советского Союза, учитывая внутренние сложности в Китае и расхождения во взглядах в Соединенных Штатах Америки, решила весной или летом 1971 года воспользоваться возможностью для того, чтобы поквитаться с Пакистаном раз и навсегда и установить господство Индии на субконтиненте. То, что она отложила это дело до ноября, было вызвано необходимостью завершить военную подготовку и приготовления, а также дождаться того времени, когда зимний снег в Гималаях осложнит проход китайцев. После принятия такого решения любая уступка со стороны Пакистана использовалась как стартовая позиция для выдвижения новых требований, наращивания условий и сокращения срока времени для ответа до критического момента, когда столкновение становится неизбежным. В наш национальный интерес не входило препятствование самоопределению Восточного Пакистана – на самом деле мы выдвинули несколько планов для его осуществления, – но мы были заинтересованы в том, как этот процесс будет проходить. Мы хотели, чтобы самоопределение достигалось эволюционным путем, а не в виде травматического шока для страны, в сохранении которой Соединенные Штаты, Китай и мировое сообщество (как это продемонстрировало неоднократное голосование в ООН) действительно было заинтересовано, или путем грубого нарушения правил, которые мир должен соблюдать, если он хочет выжить. Индия ударила в конце ноября; в соответствии с графиком, который мы вынудили Яхья Хана принять, военное положение должно было быть снято и гражданское правительство пришло бы к власти в конце декабря. Это почти неизбежно привело бы к автономии и независимости Восточного Пакистана – вероятно, без эксцессов жестокости, включая закалывание людей штыками, чем занимались подготовленные в Индии повстанцы, мукти-бахини, когда они по очереди терроризировали Дакку.

Если недальновидная и репрессивная внутренняя политика используется для оправдания иностранной военной интервенции, международный порядок вскоре будет лишен всех сдерживающих элементов. Во имя нравственности нас бранили за поддержку терпящей поражение стороны и нанесение обид победителю – интересный «нравственный» аргумент, не говоря уже о том, что в историческом плане благоразумие и равновесие, как правило, предполагают быть на стороне слабого для того, чтобы сдержать сильного. После трех лет ругани в наш адрес за недостаточную приверженность миру один либеральный автор колонок теперь бросил нам ошеломительный аргумент как некий вызов, смысл которого заключался в том, что война не может всегда рассматриваться как зло, потому что иногда она является средством достижения перемен[30]. Принцип тут, как представляется, был таков: если Ричард Никсон за мир, то война не может быть таким уж плохим делом.

В Америке существует идеалистическая традиция считать внешнюю политику этаким соперничеством между злом и добром. Есть и прагматическая традиция пытаться решать «проблемы» по мере их возникновения. Существует легалистическая традиция рассматривать все международные вопросы как юридические дела. Нет геополитической традиции. Все переплетения нашего международного опыта противоречат тому, что мы пытались осуществить на субконтиненте осенью 1971 года. К Индии проявляли большую симпатию как к самой многонаселенной демократии; проблема, которую необходимо было «разрешить», был Восточный Пакистан. «Дело» должно быть передано в Организацию Объединенных Наций, о чем неустанно говорил Роджерс. На наши геополитические озабоченности никто не обращал внимания, их сводили к личному уязвленному самолюбию, антииндийской предубежденности, бесчувственности к страданиям или необъяснимой безнравственности.

Если бы мы последовали этим рекомендациям, Пакистан, потеряв свое восточное крыло, потерял бы Кашмир и, возможно, Белуджистан и другие части своего западного крыла – другими словами, он полностью бы развалился. Мы маневрировали с некоторой сноровкой – и, учитывая наличие не так уж многих карт в наших руках, со значительной смелостью – ради того, чтобы избежать катастрофы. Нам удалось ограничить сферу воздействия конфликта субконтинентом. Индийская силовая игра не потрясла основы нашей внешней политики и не разрушила нашу китайскую инициативу, как это вполне могло бы случиться и на что Советы, несомненно, рассчитывали. Но поскольку никто не признавал эти опасности, мы не могли рассчитывать на большое понимание наших мотиваций.

Вместо этого внимание было сосредоточено на издержках. Мы считали, что они окажутся такими же временными, как и неизбежными. Мы не думали, что навсегда подвергаем угрозе наши отношения с Индией или безвозвратно толкаем Индию в советские объятия, как очень часто и горячо утверждалось некоторыми. Мы никогда не старались соперничать с тем, что Советский Союз предлагал Индии за этот кризис: шесть лет поставок вооружений, в то время как мы установили эмбарго на поставки вооружения обеим сторонам; военные угрозы Пекину для того, чтобы предотвратить китайское вмешательство, и два вето в Совете Безопасности с блокированием прекращения огня и миротворческих усилий ООН. Мы не могли перещеголять СССР по этим параметрам – и я не могу вспомнить, чтобы кто-либо из наших внутренних критиков рекомендовал, чтобы мы попытались это сделать. Точно так, как наше обхаживание Индии в течение двух десятков лет не смогло склонить Индию покинуть неприсоединение, точно так же и Индия вряд ли могла окончательно сдвинуться на одну сторону, что можно считать результатом нашего отстаивания собственных интересов. Неприсоединение давало возможность Индии двигаться международными проходами с максимальным количеством вариантов в наличии. Именно эти причины убеждали нас в том, что Индия рано или поздно будет стремиться к сближению с нами снова, хотя бы ради того, чтобы Москва не считала все это как само собой разумеющееся. Когда непосредственный кризис завершился, я напомнил Добрынину о высказывании австрийского министра Шварценберга, после того как русские войска помогли подавить венгерское восстание 1848 года: «Австрия еще удивит мир своей неблагодарностью».

Именно так оно и случилось. После кризиса американо-индийские отношения очень быстро вернулись к своему прежнему состоянию разочарования и непонимания в рамках совместных целей. Нам не очень-то повезло в плане обычных оскорблений в наш адрес, но за три года американо-индийские совместные комиссии работали над проектами сотрудничества в различных сферах экономики и культуры. Т. Н. Кауль, генеральный секретарь МИД Индии, который изо всех сил проводил политику конфронтации в 1971 году, был направлен в Вашингтон послом с поручением наладить отношения – задача, которой он посвятил себя со всей той целеустремленностью, которая была характерна для Индии в ее непримиримом расчленении Пакистана в 1971 году.

Никсон удачно выразился, когда сказал премьер-министру Хиту на Бермудах 20 декабря после завершения кризиса о том, что мы старались совершить:

«Я чувствовал, что, если правда то, что она [г-жа Ганди] ставит целью заставить Пакистан капитулировать на западе, возникнут серьезные последствия на мировой арене. Это могло бы стать уроком для других частей мира. …Советы проверяли нас с тем, чтобы посмотреть, смогут ли они контролировать события. Разумеется, необходимо было учитывать и намного более крупные ставки на Ближнем Востоке и в Европе. Частично причиной нашей медлительности с выводом войск из Вьетнама была необходимость дать понять, что мы не готовы платить любую цену за прекращение войны. Если бы мы это не сделали, то у нас были бы тяжелые времена впереди».

Мнение Никсона, с которым я был согласен, не разделялось средствами массовой информации, нашим бюрократическим аппаратом или конгрессом. Я по-прежнему считаю его правильным. Кризис также продемонстрировал ошибочность мнения о том, что Никсон с моей помощью бульдожьей хваткой держал в своих руках правительство, которое оставалось в неведении относительно нашей деятельности. По некоторым инициативам – особенно в сфере двусторонних отношений – это было действительно так. Но в других областях методы Никсона частично являлись результатом капризности нашего бюрократического аппарата и частично результатом его собственного нежелания приструнить бюрократию. Как это часто бывает, разбирательство с индийско-пакистанским кризисом отражало глубокие расхождения внутри нашего правительства, которые осложнялись нежеланием Никсона четко высказывать свои взгляды. А итог был совершенно далек от того, что говорила народная молва: не расширение господства Белого дома, а острое ведомственное тыловое сопротивление; не четко выраженные директивы, а уклончивые маневры, оставляющие возможности для отхода; не неспособность ведомств выразить свои взгляды, а трудности, с которыми сталкивался глава исполнительной власти в том, чтобы его взгляды возобладали. Тот факт, что эти условия отражали некоторые психологические особенности Никсона, не меняет основного вывода. История «расположенности» менее всего похожа на сказку о президентском самообладании, она больше свидетельствует о сложности руководства современным правительством – особенно со стороны президента, не желающего напрямую устанавливать свои правила. Неважно, кто был прав в этом споре; президентам необходимо полагаться на то, что их взгляды принимаются, даже если они вступают в противоречие с бюрократическими предубеждениями. Я неоднократно заявлял, что административные методы Администрации Никсона были неумными и не выдерживали проверку временем; справедливости ради следует признать, что они не осуществлялись в каком-то вакууме.

Не успел завершиться этот кризис, как Белый дом оказался в водовороте волны утечек и разоблачений. Уже 13 декабря автор колонок Джек Андерсон начал публикацию отрывков из записей Министерства обороны о заседаниях вашингтонской группы специальных действий. Наша оппозиция военным действиям Индии – это наша открытая позиция, за которую мы на самом деле подвергались нападкам, – считалась поразительным разоблачением, выдававшим в нас лжецов, когда мы отвергали антииндийскую предубежденность. Масса иной секретной информации размещалась в газетах – например, телеграммы от Кеннета Китинга в Индии, в которых предлагалось оказать давление на Яхья Хана или ставилась под сомнение моя ознакомительная пресс-конференция от 7 декабря[31]. Перемещения нашего флота, которые, как правило, являются секретными, моментально находили путь в прессу. Роджерс дал выход своим годам разочарования, высказав противоречивое мнение по отношению к моим словам на президентском самолете и объявив на пресс-конференции 23 декабря о том, что события на субконтиненте ни в коем случае не окажут никакого воздействия на московскую встречу на высшем уровне. Он также отрицал тот факт, что у нас были какие-либо военные обязательства перед Пакистаном в случае угрозы ему со стороны Индии, – щекотливый вопрос с юридической точки зрения. А расследование утечек выявило, что старшина ВМФ, работавший в моем аппарате мелким служащим, систематически копировал документы СНБ, которые были в его распоряжении, и передавал их своему начальству в Пентагоне.

Никсон бывал настолько никаким в спокойные периоды, насколько смелым в периоды кризисов, настолько мелочным в делах со своими коллегами, насколько мог быть дальновидным в деле защиты национального интереса. После первой бури восторга по поводу предложения г-жи Ганди о прекращении огня Никсон отдал строгие распоряжения о том, чтобы на всех брифингах подчеркивалась его центральная роль. Но по мере роста критики он стал искать пути ухода с линии огня. Несомненно, он подвергался воздействию частично понятного чувства обиды за то, что я получил то, что он считал чрезмерными заслугами за внешнеполитические успехи администрации, в то время как всю вину за более неприятные меры возлагали на него. Но непосредственной причиной была встреча на высшем уровне. Хотя Никсон говорил об отмене встречи в верхах 8 декабря и готов был это сделать снова 16 декабря, упоминание мной конкретного этого факта прессе 14 декабря стало поводом для его метаний. Он горел желанием совершить поездку, которую Эйзенхауэр планировал еще в 1960 году, но так и не осуществил. Для него значило очень много быть первым американским президентом в Москве. Формально поддерживая меня, он на самом деле не был готов подвергать опасности эту возможность. Результатом стало усилие экспертов Белого дома по отношениям с общественностью перенаправить на меня нападки за наше поведение во время индийско-пакистанского кризиса. Эта политика стала моей политикой. В течение нескольких недель Никсон был недоступен для меня. Циглер не делал никаких заявлений в поддержку и не отрицал отчеты прессы о том, что я оказался не в фаворе. Ведомствам не было предписано прекратить всякие утечки информации относительно меня. Никсон не мог отказать себе в удовольствии позволить мне тяжело переживать неопределенность моего положения и помучиться, чтобы использовать словесный вклад более позднего периода. То был суровый урок зависимости президентских помощников от их босса. Я не воспринимал любезно – или даже зрело – мой первый опыт постоянной критики со стороны общественности и президентские накаты.

А потом неожиданно все кончилось. Кризис на субконтиненте перестал маячить над нами, а поэтому не было главного объекта гнилой критики. Я довольно скоро был снова возвращен в фавор у президента, и мы возобновили наши прежние настороженные отношения – близкие по существу, равнодушные в личном плане. Возникли другие дела, за которые следовало браться. Основополагающие структуры нашей внешней политики оставались неизменными. Планирование обеих встреч в верхах вскоре возобновилось. Целая серия примечательных внешнеполитических успехов вскоре стерла этот эпизод и завоевала поддержку общественности. Пекин узнал, что мы серьезно относимся к требованиям соблюдения баланса сил; Москва увидела довольно сильную реакцию, чтобы пытаться испытывать нас на прочность в областях, вызывающих более серьезную озабоченность. Мы пережили бурю, не сломав кормило. Мы могли возобновить наш курс.

III

Кризис в альянсе: поправка М. Мэнсфилда и экономическое столкновение

Средиземноморское турне

Все президентские поездки неизбежно представляются как грандиозное мероприятие в сфере дипломатии. Никто из тех, кто путешествовал с президентами, не может серьезно взяться за описание большинства таких поездок. Дипломатия оперирует в тупиковых ситуациях, что является одним способом, при помощи которого обе стороны могут испытать на прочность решимость каждой. Даже если они готовы заниматься этим и имеют такое стремление, не у многих глав правительств есть достаточно времени для того, чтобы разрешить тупиковые ситуации во время своих встреч, которые длятся слишком малый срок, а требования протокола слишком напряженны. Отсюда поездки глав правительств обычно могут оправдываться неким созданием символа, а также необходимостью установления конечных сроков для переговоров более низкого уровня и своего рода оценкой друг друга. Они также становятся способом демонстрации намерений и подчеркивания обязательства.

В них имеется, конечно, и более узкий политический бонус. Сказать, что Никсон, решаясь на свою вторую европейскую поездку, не знал, как она отразится на предстоящих выборах в конгресс, означало бы отрицать в нем наличие качеств, которые привели его в президентское кресло. Он, в конце концов, стремился осуществить встречу в верхах с Советами в тот период и ненадолго соблазнился встречей с главами правительств Великобритании, Франции и Федеративной Республики Германия, которая была предложена Вилли Брандтом, чтобы придать импульс и санкционировать «восточную политику». Помпиду несколько артачился, потому что он хотел избежать создания видимости того, что Брандт ведет переговоры от имени Запада в целом. И мнение Никсона относительно «восточной политики», описанное ранее, не делало его человеком, горевшим желанием одобрить ее таким значительным способом. Таким образом, эта поездка организовывалась вокруг визитов в Италию, Югославию, Испанию и Ирландию, плюс ночевка вместе с Шестым флотом и завтрак для встречи с новым британским премьер-министром Эдвардом Хитом в Чекерсе. Акцент на Средиземноморье и остановка с Шестым флотом подчеркивали нашу продолжающуюся решимость играть роль в обеспечении безопасности и развития этого региона. Советское влияние на Ближнем и Среднем Востоке нарастало с 1967 года. Мы только-только миновали осенний кризис вдоль Суэцкого канала и в Иордании. В Ливии к власти пришел радикальный режим.

Поездка Никсона началась 27 сентября 1970 года в Риме, где я присоединился к нему после встречи с Суан Тхюи в Париже. К той осени итальянская политика корчилась в муках конвульсивных маневрирований, которыми для постороннего наблюдателя представлялась рутинная смена правительства, но которые на самом деле сводились к усилению тенденций полевения, характерных для итальянской политики со времени «открытия пути влево» в 1963 году. Когда Никсон посетил Италию в 1969 году, Мариано Румор был премьер-министром в правительстве, состоящем полностью из христианских демократов, но управляющем при тактической поддержке со стороны социалистов. Во время «горячей осени» 1969 года профсоюзы, в которых доминировали коммунисты, показали свою мощь серией ожесточенных забастовок, часто превращавшихся в бунты. Профсоюзам удалось провести так называемый «Статут трудящихся», который в дополнение к ликвидации многих несправедливостей также сместил баланс сил в трудовых переговорах решающим образом в пользу профсоюзов. Западноевропейские коммунисты еще не раскрыли достоинства НАТО; оба визита Никсона в Италию проходили под поддержанные коммунистами бунты, направленные против НАТО, войны во Вьетнаме и для ровного счета против президента.

Итальянские региональные выборы в июне временно приостановили продвижение коммунистов, но привели к новым трениям внутри правящей коалиции. Социалисты, слегка поправив свои дела, стали трактовать свой успех как поощрение к движению и дальше влево, притом что партии на правом фланге были разбиты. Христианские демократы оказались в замешательстве, разрываясь между левым крылом, отделившимся от коммунистов преимущественно в силу религиозной веры, и правым крылом, отколовшимся от неофашистов преимущественно в силу демократических убеждений. Коммунисты с их дисциплинированной организацией склоняли весь этот спектр влево. Они следовали стратегии своего теоретика Антонио Грамши, которая состояла в систематическом проникновении в ключевые институты общества – профсоюзы, судебную власть, школы – перед финальным скачком с целью получения права на участие в управлении.

7 июля Румор ушел в отставку и Эмилио Коломбо стал премьер-министром четырехсторонней коалиции (христианских демократов, республиканцев, социал-демократов и социалистов). Альдо Моро был министром иностранных дел. Правительство просуществовало не очень долго. Коалиция – дольше. «Открытие пути влево» процветало до такой степени, что стало больше невозможно управлять без социалистов. А социалисты, в свою очередь, не очень-то стремились увеличить слишком сильно пропасть между собой и коммунистами, с которыми у них была коалиция во многих провинциальных правительствах. Таким образом, коммунисты имели растущее, хотя и несколько косвенное, влияние на итальянское правительство – результат совершенно противоположный тому, что имели в виду отцы-основатели «открытия пути влево». Было так много влияния на самом деле, что однажды хитрый Моро решил, что может использовать коммунистов, чтобы ослабить социалистов. Если было необходимо молчаливое согласие коммунистов в любом мероприятии, его всегда можно было добиться. Влияние коммунистов в силу этого варьировало от молчаливого до формализованного вето при поддержке Моро.

Эти тенденции казались мне вполне очевидными в то время, но их горячо оспаривали как внутри, так и за пределами правительства Соединенных Штатов. Представлялось, что влияние коммунистов на самом деле не нарастает или что было бы неплохо, если бы так и было, потому что это могло бы заставить христианских демократов пойти на реформы. В любом случае ничего конкретного не следовало предпринимать в связи с этим. Христианско-демократические политические лидеры казались убеждены в том, что периодические визиты руководящих американцев подтверждали международное значение Италии и тем самым укрепляли собственные перспективы. Мы были рады угодить им: визит Никсона преследовал эту цель, и то же самое было с моими собственными визитами позже, когда я был государственным секретарем. Я никогда не находил никакого подтверждения тому, что президентские визиты или какие-то еще визиты на высоком уровне оказывали воздействие на итальянскую политику в той или иной форме. Но так же трудно доказать и обратное – никто не знает, до какой степени усилилась бы тенденция сдвига влево, если бы отсутствие таких визитов трактовалось как полное игнорирование с американской стороны.

Общее ощущение бессилия было отражено в памятной записке Государственного департамента президенту от 22 января 1970 года, которую я позже сохранил в досье бессодержательных рекомендаций. В ней настоятельно предлагалось, чтобы мы «продолжали внимательно отслеживать проблему и постоянно оценивать способы использования наших ресурсов для доведения нашей точки зрения в осторожной, но эффективной форме». О том, как быть и осторожными, и эффективными, автор благоразумно умалчивает. Отдавая ему должное, хочу сказать, что мне тоже ничего лучшего в голову не пришло. Существуют проблемы, которые оказываются вне сферы контроля со стороны американских политиков. Самое лучшее, что они могут сделать в некоторых ситуациях, так это не ускорять неблагоприятные тенденции объявлением возможного исхода как желательного. (В этом состояла, на мой взгляд, ошибка «открытия пути влево» в 1963 году и заигрывания с еврокоммунизмом в 1977 году.)

Мы прибыли в Рим вечером на церемонию встречи, которую по соображениям безопасности провели во дворе Квиринальского дворца. Колоритные уланы на лошадях выстроились ровными рядами во время исполнения национальных гимнов. Прелестный итальянский гимн, по всей вероятности, был менее всего воинственно звучащим гимном в мире. Нелегко идти вперед в бой под мелодию, которая звучит почти как вальс. После церемонии наступил хаос. Квиринальский дворец, бывшая летняя резиденция папы, является одним из крупнейших строений такого рода в Европе. Толпы репортеров и официальных лиц толкали нас в разные стороны, создавая панику, когда понимаешь, что если отправишься по неверному коридору, то тебя не смогут найти в течение нескольких недель. В итоге толпа стеклась в центральную точку огромного зала приемов. Никсона и меня отделили и соединили с президентом Джузеппе Сарагатом для первого конфиденциального обзора ситуации в мире.

Джузеппе Сарагат был самым внушительным на то время из всех итальянских руководителей – вдумчивый, решительный друг Соединенных Штатов. К сожалению, он страдал двумя недостатками. Его партия, Итальянская демократическая социалистическая партия, была ослаблена под воздействием «открытия пути влево» и снижения с ее стороны контроля над рычагами власти. А его конституционное положение как главы государства не позволяло ему активно участвовать в политических процессах, несмотря на все его значительное моральное влияние. Но его мнение всегда заслуживало быть услышанным. Сарагат был озабочен ростом коммунистического влияния. Он считал иллюзией веру в то, что коммунистические достижения ограничатся его страной; если их не остановить, они, несомненно, расползутся по всей Европе. Но он не предлагал никаких средств против этого. Он полагал, что должен прибыть некий спаситель, что Соединенные Штаты могут что-то там наколдовать.

Он красноречиво говорил о психологическом воздействии американских действий в Европе. Наши внутренние дебаты по Вьетнаму подрывали веру европейцев в нашу стабильность и устойчивость; это повлияло бы на политику многих европейских стран. «Восточная политика» тревожила Сарагата; это был способ для ФРГ стремиться иметь сепаратные дела с Москвой; частично это было вызвано уменьшением доверия к Америке. Соединенные Штаты должны следить, чтобы разрядка с Советским Союзом оказалась результатом их политики с позиции силы, иначе вся Европа последует германскому примеру.

Это дало Никсону возможность объявить свою приверженность НАТО; он не пожалел для этого гипербол. Он был готов пойти на риск своей политической жизни в этом вопросе, и не намерен «легко умереть». Это была весьма красноречивая фраза, хотя, возможно, было сделано некоторое драматическое преувеличение стоящих перед нами выборов. Перед Никсоном не стояло никаких таких важных альтернатив, которые он сам нарисовал. НАТО было тем китом нашей внешней политики, по отношению к которому по-прежнему сохранялось внутреннее единство; многие неоизоляционисты объявляли о своей преданности организации, нападая на наше участие в каких-то иных делах. Не было никакой возможности для Никсона умереть ради этого дела. Когда встреча была расширена до участия министров иностранных дел, Никсон красноречиво подтвердил свои кредо: «Если мы допустим, чтобы этот великий альянс пал, если мы позволим ему распасться на части, и не в силу недостатка экономических возможностей защищать наши интересы, а в силу слабой силы воли, решительности, разума и руководства, не способных сохранять его и укреплять его, это стало бы трагедией для человечества». Никсон поднял правильную тему. Это была воля обновить веру в демократию, которой был брошен вызов в очень многих странах в бунтах, ожесточениях и расколах начала 1970-х годов.

Определенность дискуссий не стала лучше в государственном доме приемов, на вилле Мадама, расположенной на еще одном холме Рима[32]. Встреча здесь продемонстрировала препятствия на пути подлинного диалога. Итальянская политика, – которая волновала нас больше всего, – не стала темой официальных дискуссий. В свою очередь, внешнеполитические вопросы представлялись для итальянского руководства второстепенными с точки зрения их внутренних проблем и не имели значения, потому что они были за пределами возможностей Италии влиять на них. Не случайно, что дискуссии становились все банальнее по мере расширения круга участников обсуждений.

Все шло так же, как и в Квиринальском дворце. Вначале была закрытая встреча между премьер-министром Коломбо и Никсоном, на которой присутствовали только переводчики (часть времени я сидел как стенографист). За этим последовала встреча в расширенном составе практически всей официальной части с каждой стороны. Встреча в узком составе была нужна, чтобы сделать вид, что итальянский премьер-министр обладает такой же исполнительной властью, что и президент Соединенных Штатов Америки или даже британский премьер-министр. Однако он ею не обладает, за исключением редчайших обстоятельств. Итальянские премьер-министры являются председателями коалиций многих автономных сил; они отражают политическое равновесие, а не исполнительную власть. Они действуют не на основе своих решений, а путем достижения компромисса. В этом отношении итальянское правительство довольно схоже с японским, хотя оно с большей вероятностью может пойти на компромисс, чем решить разногласия путем консенсуса. И Коломбо в любом случае был явно временной фигурой. Он представлял фасад, за которым более влиятельный Моро готовил своим косвенным и почти неуловимым способом фундаментальные перемены, которые должны были привести Коммунистическую партию близко к власти, в то время как христианские демократы стремились вырвать ее революционное жало. Собрание было спасено от полной бесполезности, когда президенту сказали, что некоторые из заложников угнанных самолетов, что вызвало иорданский кризис (см. Главу XV Тома 1), транзитом пролетали через Рим. Под влиянием момента было решено, что Никсон и Коломбо на вертолете отправятся в аэропорт, чтобы выразить свое удовлетворение спасением, – оставив своих помощников продолжить дружескую светскую беседу.

Все эти встречи были уплотнены и перенесены на утро, потому что был запланирован визит в Ватикан, откуда президент предложил отправиться на Шестой флот. Это привело к серии инцидентов, которые непреднамеренно выпустили на свободу одну из навязчивых идей Никсона и доставили бесконечные проблемы для сотрудников Белого дома.

Президент Италии устроил завтрак в башенной комнате[33] Квиринальского дворца, из которой открывался вид на роскошные крыши и прекрасные пропорционально расположенные площади Вечного города. В таком великолепии окружающей обстановки из-за напряженного графика президента изысканная еда была подана примерно в течение 55 минут, – подтверждая Никсону, что одна из его навязчивых идей вполне может оказаться осуществленной. В течение почти двух лет его коллеги слышали от него жалобы на непередаваемую скукотищу государственных обедов. Он упрашивал всячески и грозился ускорить обслуживание при подаче еды в Белом доме, чтобы сократить время, которое ему приходилось тратить на светскую болтовню со своими гостями. Он лично следил за теми блюдами, которые упрощали процесс обслуживания, и теми, которые вообще могли быть вычеркнуты из меню. В отдельных случаях он даже устраивал так, чтобы переводчик приходил позже, чтобы таким образом сократить время беседы. Но самое быстрое обслуживание, которого ему удавалось добиться, даже при безжалостных понуканиях Холдемана, – мировой рекорд обедов в Белом доме, так сказать, – был час и 20 минут. Завтрак в Квиринальском дворце установил новый рекорд, о котором Никсон никогда не позволял забыть сотрудникам Белого дома. Увы, как и со многими римскими достижениями, с ним было невозможно соперничать. Даже Холдеман не смог добиться успеха в сокращении времени на обслуживание в Белом доме более чем на 10 минут. Квиринальский дворец сохранил за собой первое место по скорости обслуживания на добрые 15 минут к постоянному недовольству президента, выражавшемуся им в словесной форме.

Визит в Ватикан предоставил возможность обзора международной обстановки с одним из наиболее чутких и вдумчивых людей, с которыми мне доводилось встречаться на правительственной службе, – папой Павлом VI. Святой отец возглавил церковь в ее порыве осуществить грандиозные реформы, которые запустил его предшественник. Но Иоанн XXIII умер после коренных преобразований существующих рамок; он не определился с окончательным направлением вносимых им перемен. Это выпало на долю Павла VI. Он работал во внешнеполитической службе Ватикана в течение многих лет и очень хорошо понимал, что перемена может развить неожиданные внутренние обороты и изменить намерения реформаторов. Святые побеждают правотой своих мотиваций; институты поддерживаются незыблемыми стандартами. Папа Павел VI во многом символизировал муки своей эпохи. Будучи лучше почти любого руководящего лица, с которым мне довелось встречаться, он понимал моральные дилеммы периода, в который тирания маршировала под знаменами свободы, и как «реформа» оказывается чреватой риском создания бездушной бюрократии. Он боролся за сохранение зачатков совести и человеческого достоинства. Он глубоко чувствовал острую нехватку времени в стремлении как добиться быстрых преобразований, так и сохранить моральные ценности. Хотя он ратовал за мир, это никогда не делалось за счет справедливости. Папа Павел VI не был свободен от плохих предчувствий, но его всегда поддерживала вера, не позволявшая им поддаваться. Он боролся за облегчение страданий в мире, иногда прибегая к слишком грубым для своего тонкого интеллекта и чувствительности способам, заставляя себя действовать осторожно, когда надо действовать радикальным образом с некоторыми тенденциями, которые он очень хорошо понимал. Я в его присутствии всегда чувствовал себя взволнованным и смиренным от той несоизмеримости между временными рамками политических лидеров, занятых достижимым, и институтов, посвятивших себя вечному.

Папа Павел VI имел широкие и глубокие познания о международных делах. Он и Никсон проявили единогласие в оценке событий в мире. В какой-то момент Никсон разразился потоком красноречия относительно левацкого уклона среди священников в Латинской Америке. Святой отец прервал его мягко с улыбкой: «Как представляется, г-н президент, это даже больше проблема для нас, чем для вас».

Визит в Ватикан привел к одной из тех сцен, комичных с точки зрения ретроспективы, но унизительных в тот момент, когда они происходят. Наши сотрудники из передовой группы задумали необычную идею, чтобы президент отправился на Шестой флот прямиком с площади Святого Петра на военном вертолете США. Курия, папский кабинет, полагая, что здесь было достаточно военной атрибутики за весь день, тактично предложили, чтобы министра обороны не включали в состав общей аудиенции, которую святой отец устроил бы для членов команды президента после личной встречи с Никсоном. График был составлен соответственно, и Мел Лэйрд не входил в состав группы, которая была занята отдельными переговорами, в то время как папа и Никсон уединились. Однако исключение действующего политика уровня Лэйрда из состава приглашенных на аудиенцию с папой требовало большего, чем раздача распечатанного плана мероприятий. Когда официальная делегация двигалась в папские покои для общей аудиенции, появился неожиданно Лэйрд, пожевывая свою вездесущую сигару. На вопрос о том, что он здесь делает, Лэйрд пробормотал что-то о поисках вертолетов, хотя не было ясно, как, по его мнению, они могли бы оказаться внутри Ватикана, будучи открыто припаркованными по другую сторону от обелиска на площади Святого Петра при входе в Ватикан. Я попросил Лэйрда просто уйти с сигарой, пока мы были в папском присутствии.

Американская группа была размещена в два ряда по правую сторону от Никсона и святого отца, сидевших рядом друг с другом. Папа произнес небольшую приятную речь, когда неожиданно из кармана костюма Лэйрда пошел дым. Лэйрд попытался погасить пламя своей сигары, вначале не привлекая к себе внимания, но, в конце концов, он сдался и начал бить себя по боку. Некоторые из присутствующих, которые не могли видеть и понять целую драму министра обороны, приносящего себя в жертву перед папой, восприняли усилия Лэйрда по ликвидации пожара как аплодисменты, к которым они и присоединились. Только накопленная за два тысячелетия мудрость позволила официальным лицам Ватикана сделать вид, что ничего необычного не происходит, и, таким образом, дать возможность событиям развиваться до запланированного финала.

Один причудливый эпизод следовал за другим. Как и во время всех зарубежных поездок Никсона, то, что описывалось передовой группой как «позирование перед прессой», должно было иметь место и быть запланировано так, чтобы снимки могли появиться в вечерних телевыпусках. Существовало непреложное требование по цвету и групповым фото. Подстегнутые Холдеманом, понимание которым концепции суверенности не было его самым развитым качеством, члены передовой группы обрушивались на правительства, сбитые с толку современными пиар-отношениями с общественностью, как они практикуются в Америке, но не желавшими обижать президентскую команду. Так было и в Ватикане, у которого были свои сомнения по поводу того, что снимок военного снаряжения перед площадью Святого Петра передавал подлинное впечатление о его духовной миссии, но который в итоге уступил доводу о том, что напряженный график президента не позволял поступить по-иному.

К сожалению, именно в то время, которое было определено для отбытия, членов передовой группы поразило осознание того, что не было сцен с толпами людей и Никсоном в Риме. Это было необычно. Иностранные высокопоставленные лица посещали Рим с тех пор, когда начали вести записи. Римляне, проживающие там, где герои маршировали в параде сотни лет, довольно пресыщены обилием политических лидеров. В основе своей Рим это город пап; только их передвижения привлекают внимание. Даже Джон Кеннеди не собрал толпы в Риме. Но Холдемана не интересовали исторические параллели. Он руководствовался мудростью, обретенной за многие годы проведения предвыборных кампаний в Америке: ничто так не создает взволнованные толпы, как дорожные пробки. Поскольку г-же Никсон не было позволено посетить флот в соответствии с существовавшими на то время правилами ВМФ, было решено на месте, что президент отвезет ее в ее гостиницу в лимузине. Был тут же сформирован автомобильный кортеж, который отправился в центр Рима в разгар часа пик, в то время как остальные сидели в ожидании в вертолетах перед Ватиканом. Нельзя было представить более успешной операции. Те из нас, кто оставался вне кортежа, не видели нашего руководителя в течение двух часов. Когда вертолеты в итоге взлетели, радостный Холдеман сказал нам, что пробка на дорогах была поистине грандиозной, толпы огромные, их чувства почти не сдерживались. Все это способствовало созданию отличного телефильма. Что папская курия думала о вертолетах, ожидавших на площади Святого Петра в течение двух часов, никто никогда не узнает. Но это, вероятно, и к лучшему.

Мы достигли авианосца «Саратога» ночью и начали наш визит на Шестой флот. Есть нечто абстрактное и непознаваемое, по крайней мере, для дилетантов, во флоте в море. Он следует неслышным командам в ответ на опасности, которые редко видны воочию. Он воздействует на людей, которые почти никогда не могут взглянуть на то, что их защищает или угрожает им. Во время недавнего кризиса Шестой флот являлся главным продолжением нашей военной мощи на Ближнем Востоке. Он помогал формировать события, даже не приближаясь к ним ближе чем на 300 с лишним километров. Слабо защищенный от советских самолетов наземного базирования, Шестой флот, тем не менее, оказывал решающее влияние, потому что нападение на него приводило бы в действие все силы Соединенных Штатов. Значительные преобразования нашей военно-морской мощи были важными признаками готовности предотвратить выход иорданского кризиса из-под контроля. Важность флота возросла в связи с нараставшей утратой наших сухопутных баз и политическими ограничениями на сохранившихся базах.

Изначально план состоял в том, чтобы провести ночь на борту авианосца и посмотреть демонстрацию боевой мощи на следующий день. Но это была одна из тех поездок, в которой ничто не работало по плану. Роджерс, Лэйрд и я смотрели фильм-вестерн «Человек по имени Конь» в офицерской кают-компании, когда принесли сообщение «Рейтер», содержащее неподтвержденную информацию о смерти Насера. Я передал эту депешу Роджерсу, который сказал, что, если бы это было правдой, мы непременно услышали бы это по официальным каналам. Я был склонен к тому, чтобы согласиться, и мы все продолжили смотреть кино. Примерно через 10 минут мне стало не по себе. Сообщение было слишком невероятным, чтобы не иметь под собой каких-либо оснований. Я выскользнул из кают-компании и связался с Вашингтоном. Получил классический ответ: мало что известно, кроме того, что радио Каира прекратило свои регулярные передачи несколько часов назад и начало транслировать траурную музыку. «Мы считаем это весьма и весьма необычным», – говорилось в сообщении с осторожностью. Вывод о том, что имела место кончина некоего высокопоставленного лица, не был слишком смелым.

Никсон ушел отдыхать, и Холдеман не позволил бы разбудить его до тех пор, пока мы не имели бы подтвержденного доклада. Я бешено работал с моими помощниками по альтернативным планам для поездки. Мы полагали, что Тито отправится на похороны Насера, прервав наш белградский визит. Начали поступать телеграммы, все время раздавались телефонные звонки, благодаря всегда эффективной работе офиса Белого дома по связям. Мы проиграли идею поменять местами мадридскую и белградскую остановки, но наше посольство в Мадриде полагало, что препятствия логистического порядка проведения всех подготовительных мероприятий за двое суток окажутся непреодолимыми. Наша передовая группа была на грани нервного срыва только от одной мысли об этом. С другой стороны, нелегко было и решить вопрос о том, что делать с президентом двое суток. Огромный механизм президентской команды не может просто свалиться на какую-то страну без большой предварительной подготовки. Мы были в процессе разработки нескольких альтернативных планов, когда Тито на следующее утро избавил нас от всех неприятностей. Он придавал больше значения символизму первого президентского визита в Белград, чем похоронам павшего друга. Тем временем, когда смерть Насера была подтверждена, я разбудил Никсона, сообщил ему эту новость, получил его согласие направить высокопоставленную делегацию на похороны и проинформировал его о пока еще не отрегулированном статусе белградской остановки.

Несколько часов спустя, примерно в 2 часа ночи, я внезапно проснулся и вспомнил, что мы запланировали демонстрацию огневой мощи на следующий день. Мне показалось, что отмечать смерть Насера выстрелами снарядов в Средиземном море стало бы проявлением высочайшей бесчувственности. Проверив мои суждения с Роджерсом и Лэйрдом, я сам отменил демонстрацию силы, больше не беспокоя президента.

Это оказалось серьезной ошибкой. Помощники президента не должны заваливать своего босса пустяками; через некоторое время они должны уже достаточно хорошо знать президентские предпочтения, чтобы принимать некоторые решения от его имени. Но им все-таки следует быть уверенными наверняка, поскольку у них нет никаких полномочий, за исключением доверия со стороны президента. Оказалось, что Никсон настроился на стрельбы. Я, несомненно, отговорил бы его от этого. Но когда его поставили перед свершившимся фактом на следующее утро, это вызвало редкое проявление никсоновского гнева. На 24 часа я подвергся всякого рода мелким придиркам, при помощи которых другие могли судить о степени президентской немилости. Например, меня перевели в замыкающий вертолет во время одного из президентских перемещений в тот день. Меня сажали в отдалении на встречах на флагманском корабле Шестого флота. Вскоре разыгрался шторм. Это была небольшая прелюдия того, что мне предстояло испытать после индийско-пакистанского кризиса. Я был прав в этом вопросе. Но мне преподали урок относительно пределов моих полномочий.

Нас встречал в аэропорту Белграда маршал Тито в серо-голубой форме с золотыми эполетами – непостижимое одеяние для коммунистического главы государства, если бы не тот факт, что нигде в Европе не сохранялись ценности среднего класса 1930-х годов в более нетронутой форме, чем в «бесклассовых» обществах Восточной Европы. Там, где жизнь страшно скучна, бюрократия давит до беспредела, планирование всепроникающее, народом движет не понятие пролетариата или марксистская идеология. Внутренняя связь достигается, даже после поколения коммунистического правления, на основе национализма того уровня, который почти исчез в более космополитичной Западной Европе.