Годы в Белом доме. Том 2

Мы посчитали, что этот контакт может носить взрывоопасный характер, если информация о нем всплывет в Исламабаде, – и были вынуждены предположить, что Индия имела бы все стимулы для его афиширования. Тем не менее, посоветовавшись с президентом, я одобрил предложение Госдепа о том, чтобы наше консульство приняло Кайюма и провело зондаж готовности «народной лиги» вести переговоры с пакистанским правительством. (Указания по этой инициативе были подготовлены ближневосточным бюро Госдепа и согласованы с Белым домом.) Кайюм появился, как и обещал, 14 августа. Он подтвердил, что, если Муджибу будет позволено принять участие в этих переговорах, его группа может согласиться на нечто меньшее, чем полная независимость в случае, если Исламабад примет «шесть пунктов» «Авами лиг». Он выразил надежду на то, что Соединенные Штаты будут содействовать такой эволюции. На второй встрече спустя несколько дней Кайюм отметил, что, когда Индия официально признает Бангладеш, даже это предложение, сделанное исключительно для спасения лица, будет больше невозможно.

Мы не считали, что можем продолжать дальше, не поставив в известность Яхья Хана. В то же самое время калькуттские контакты могли бы дать возможность подтолкнуть Исламабад к политическому решению. Госдеп дал указание послу Джозефу Фарлэнду рассказать Яхья Хану о наших контактах в Калькутте и о возможности урегулирования, основанном на «шести пунктах». Фарлэнда попросили избегать каких бы то ни было рекомендаций, но смысл демарша едва ли ускользнул от внимания Яхья Хана. Правительства обычно не передают предложения от изгнанников, находящихся вне закона в собственных странах.

Реакция Яхья Хана, на удивление, была благоприятной. Признав тот факт, что сам загнал себя в западню, он искал выход. Он приветствовал наш контакт в Калькутте, прося при этом только держать его в курсе. Он даже принял предложение Фарлэнда об организации посредничества для секретных контактов между его правительством и бенгальскими изгнанниками.

Когда 27 августа Кайюм проявил интерес к упрощению контактов, мы сделали один шаг вперед. 4 сентября Фарлэнд предложил Яхья Хану, чтобы мы связались с «министром иностранных дел» якобы для того, чтобы проверить отсутствие обмана со стороны Кайюма. Мы сказали бы ему о готовности Яхья подключиться к секретным переговорам. Это было необычное предложение для президента дружественной страны о том, что мы свяжемся с «министром иностранных дел» движения, которое он запретил как мятежное, официальным лицом, должность которого подразумевала как минимум конституционную перемену, если не измену. С такой трудной ситуацией оказался готов смириться Яхья Хан.

Яхья Хан также принял наше предложение и по другим областям. 1 сентября он назначил гражданского губернатора Восточного Пакистана, сменив ненавистного администратора военного положения. 5 сентября Яхья Хан распространил амнистию, ранее предложенную в отношении беженцев, на всех граждан, за исключением тех, против кого были возбуждены уголовные дела. (Это исключало, однако, Муджибура Рахмана.) Примерно в то же самое время Яхья Хан заверил нашего координатора по оказанию помощи в том, что смертный приговор в отношении Муджиба не будет приведен в исполнение. 1 октября Никсон объявил, что запросит дополнительно 250 млн долларов на оказание помощи беженцам, увеличив наш вклад почти вдвое, по сравнению с общей суммой, которая приходилась на остальной мир.

Самый верный способ усилить кризис состоит в том, чтобы отвергать все инициативы другой стороны, не предлагая ничего взамен. Это был курс Индии. Ни одно правительство не предлагает свои окончательные уступки с самого начала, и оно, может быть, даже не знает, как далеко будет готово зайти, пока не пойдет хоть какой-то процесс переговоров. Это конкретно имело прямое отношение к обеспокоенным военачальникам Пакистана в 1971 году. Они к тому времени уже знали, что их жестокое подавление Восточного Пакистана, начавшееся 25 марта, было, говоря словами Талейрана, хуже, чем преступление: это ошибка. И все же они выступали за единый Пакистан всю свою жизнь; для них было невозможно принять отделение половины их страны. Яхья Хан опасался как войны, вызванной его собственной негибкостью, так и свержения, опирающегося на обвинение в том, что он совершил слишком много уступок. Столкнувшись с этой дилеммой, он попытался передать власть гражданскому правительству как можно скорее, передав ему всю ответственность за полный разгром в итоге. Одновременно он надеялся оттянуть конфликт, совершив некоторые уступки, пытаясь при этом не допустить беспорядков в Западном Пакистане.

Г-жа Ганди, однако, не имела никакого намерения дать возможность руководителям Пакистана так легко справиться с вставшей перед ними дилеммой. Она знала, что коль скоро обсуждения между Пакистаном и «народной лигой» начались, возможен какого-то рода компромисс. Индия могла бы в таком случае утратить контроль над происходящими событиями. Г-жа Ганди не собиралась идти на такой риск. У нее больше могло и не быть такой ситуации, когда Пакистан оказался в невыгодном для себя положении, Китай находится перед лицом проблем внутренних беспорядков (дело Линь Бяо), Соединенные Штаты расколоты из-за Вьетнама, а Советский Союз почти безоговорочно на стороне Индии. 1 сентября мы узнали, что индийские вооруженные силы были приведены в состояние общей боевой готовности. Как и ожидалось, Пакистан прореагировал 4 сентября, направив дополнительные войска на передовые позиции вблизи границы между Западным Пакистаном и Индией. 9 сентября подразделения единственной бронетанковой дивизии Индии и независимая бронетанковая бригада выступили к границам с Западным Пакистаном. 16 сентября поступило сообщение о том, что Индия запланировала проникновение дополнительно еще около 9 тысяч партизан из отрядов мукти-бахини в Восточный Пакистан начиная с первых чисел октября.

В то же самое время наши контакты с бангладешскими представителями в Калькутте начали постепенно прекращаться. 9 сентября наш консул встретился с Кайюмом для организации встречи с бангладешским «министром иностранных дел». Но Кайюм теперь потребовал не только немедленного освобождения Муджиба, но и немедленного ухода пакистанской армии из Восточного Пакистана, а также гарантий безопасности Бангладеш со стороны Организации Объединенных Наций. 14 сентября Кайюм сказал нам, что его «министр иностранных дел» видит мало смысла в такой встрече. Он отнес такую непредрасположенность к слежке со стороны индийского правительства, которое, по его словам, было настроено с опаской в отношении контактов с Соединенными Штатами. 21 сентября Яхья Хан показал свою обеспокоенность, спросив Фарлэнда о наших контактах в Калькутте. Он надеялся, что Фарлэнд будет продолжать держать его в курсе дела относительно дальнейшего развития событий. Фарлэнду было довольно ясно дано понять, что он мог бы рекомендовать своему начальству, чтобы нашему консулу разрешили встретиться с «временно исполняющим обязанности президента» бангладешского правительства в изгнании, если министр иностранных дел будет недоступен.

Но в Калькутте все признаки свидетельствовали об обратном. 23 сентября Кайюм послал посыльного сказать нашему консулу, что индийскому правительству стало известно о его контактах с нами и оно официально предупредило о необходимости прекратить их. Мы ответили предложением о встрече с «временно исполняющим обязанности президента». Кайюм появился вскоре после этого и подтвердил то, что сказал его посланец: Индия хочет, чтобы все контакты осуществлялись через Дели.

В то же самое время индийцы говорили нам совершенно противоположное – по крайней мере, в отношении беженцев. Когда бы мы ни предлагали совместные американо-индийские программы оказания помощи, нам давали избитый ответ о том, что эта тема должна обсуждаться с бангладешскими представителями в Калькутте. Нас можно простить за то, что мы подозревали, что они просто увиливают от ответа. Индийцы настаивали на том, чтобы мы разговаривали с бенгальскими представителями в изгнании, которые, в свою очередь, избегали контактов на высоком уровне под предлогом недовольства со стороны индийцев.

27 сентября Джо Сиско попытался выправить сложившуюся сумятицу, предложив Джха прямые переговоры между представителями Пакистана и Бангладеш без выдвижения каких бы то ни было условий. Джха отказался. Он притворился, что не видит никакого продвижения в этом предложении (даже несмотря на то, что такие переговоры подразумевали признание Бангладеш и, в конечном счете, независимость). Он прибегнул к беспроигрышному варианту, который, как он знал, не мог быть немедленно претворен в жизнь: что любые переговоры с бангладешскими представителями включают Муджиба с самого начала и нацелены на немедленное объявление независимости. (На данный момент освобождение Муджиба представляло большую проблему. Военное правительство не могло заставить себя начать переговоры с таким унизительным обратным ходом. С другой стороны, ему должно было быть совершенно ясно, что любые переговоры, которые оно начало бы с «Авами лиг», не продлились бы долго, пока их руководитель не был бы освобожден из тюрьмы.)

На следующий день бангладешский «министр иностранных дел» в итоге встретился с нашим консулом в Калькутте; он сказал, что переговоры бесполезны до тех пор, пока Соединенные Штаты не используют свое влияние, чтобы исполнить «пожелания» бенгальцев, включающие полную независимость, свободу Муджибуру Рахману, американскую помощь и нормальные отношения. А чтобы не было никакого искушения пойти на уступки, Кайюм вернулся 3 октября с выросшим набором «пожеланий». Он хотел, чтобы Советский Союз принял участие в переговорах. Он не видел необходимости в уступках, поскольку индийская армия отвлечет на себя пакистанские войска на границе, дав повстанцам возможность окончательного установления контроля над страной. 16 октября Кайюм исключил возможность встречи между нашим консулом и «временно исполняющим обязанности президента» Бангладеш, процитировав индийские возражения. 20 октября еще один высокопоставленный бангладешский чиновник Хоссаин Али сказал нашему консулу, что его организация не заинтересована в передаче посланий Яхья Хану. Самым очевидным решением является освобождение Муджиба и немедленная независимость Бангладеш. К концу октября индийская пресса открыто предупреждала против проведения бенгальцами переговоров с «иностранными представителями». Короче говоря, усилие поддержать переговоры между правительством Пакистана и правительством Бангладеш в изгнании кончилось ничем.

Г-жа Ганди прибывает в Вашингтон

Одновременно с этим мы предприняли все усилия, чтобы прийти к пониманию с Индией. В своих беседах с послом Джха я повторял свою постоянную тему. Мы рассматривали индийские и американские долгосрочные интересы как совпадающие. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы превратить визит г-жи Ганди в поворотный пункт в наших отношениях. 25 августа, 11 сентября и 8 октября я подчеркивал, что Соединенные Штаты не настаивают на том, чтобы Восточная Бенгалия оставалась частью Пакистана. Напротив, мы приняли автономию как неизбежность, а независимость как возможность. Война бессмысленная; Бангладеш начнет свое существование к весне 1972 года, если будет дан шанс нынешним процессам. Мы меняем свои методы, но не цели. Если г-жа Ганди готова к основательному улучшению наших отношений, она увидит в нас доброжелательного партнера. Если она использует свой визит в качестве прикрытия для индийского военного удара, наши отношения не восстановятся в скором времени. Государственный департамент получил указание следовать аналогичной линии. 7 октября я сказал на встрече вашингтонской группы специальных действий, что, если Индия примет эволюционный процесс развития событий, она достигнет большинства своих целей с нашей помощью. «Если они станут сотрудничать с нами, мы смогли бы работать с ними по 90 процентам их проблем, вроде освобождения Муджиба или получения какой-то степени автономии для Бангладеш, и эти шаги в итоге привели бы к тому, что они получили бы все».

В отличие от наших внутренних критиков Джха отлично понимал, что мы не были настроены против Индии; он рассчитывал на это с тем, чтобы ограничить нашу реакцию на все то, что со всей очевидностью планирует сделать Индия. Индия продолжала использовать в своих интересах невыносимое бремя беженцев, число которых, по некоторым оценкам, составляло от 7 до 8 млн человек. И все же Индия не содействовала их возвращению после объявленной Яхья Ханом амнистии, не хотела сотрудничать в сдерживании этого потока или позволить размещение сотрудников ООН в лагерях с целью информирования беженцев об амнистии. Она не брала на себя ответственность за ту долю хаоса, которую вносили бенгальские партизаны. Хотя их набирали на индийской территории, готовили индийские офицеры, вооружали индийским оружием и поддерживали индийской артиллерией с индийской стороны границы, Индия утверждала, что они не находятся под ее контролем. Дели даже отказался обещать, что партизаны не будут вмешиваться в поставки по программе помощи беженцам. Угрозы войной становились все очевиднее. Джха сказал мне 8 октября, что Индия начнет действовать к концу года, если ее условия не будут приняты. Аналогичные заявления были сделаны американским дипломатам в Дели министром иностранных дел. Индия намеренно установила такой короткий окончательный срок, что он обязательно привел бы к развалу конституционной структуры Пакистана.

Советский Союз играл крайне поджигательскую роль. Заявляя постоянно о своей приверженности миру, он определял условия, которые ничем не отличались от условий, выдвигаемых Дели, и в силу этого являлся поддержкой для Индии, что гарантировало столкновение. Подтверждая постоянно о своей новоприобретенной преданности делу разрядки, он использовал начальные проявления улучшения отношений с нами не для того, чтобы не допустить взрыва, а отвести всяческие последствия от себя. Москва во всех отношениях действовала как пироманьяк, который хочет пожинать лавры за то, что вызвал пожарных из пожарного депо на пожар, который он сам и учинил.

Мое первое обсуждение индийско-пакистанского кризиса с Добрыниным состоялось 19 июля, вскоре после моей секретной поездки в Пекин. Добрынин, излучая умиротворение, спросил моего мнения. Я ответил, что мы ратуем за политическую эволюцию, потому что война не может быть локализована. Добрынин сказал, что таково и советское мнение. Москва поддерживала политические цели Индии, но активно отговаривала от военных авантюр. Мы встретились вновь 17 августа после подписания Советско-индийского договора о дружбе. Добрынин дал мне такое же толкование, что и Джха несколько ранее, настаивая на том, что договор находился в стадии подготовки в течение длительного времени. Не лучше чем Джха, он объяснял, почему заранее обдуманное намерение должно устранить нашу озабоченность. Он сказал, что договор не направлен против кого бы то ни было. (Это, как я отметил, обычный примирительный ход дипломатии, при помощи которого дипломаты дают формальные заверения тем, кого они хотели бы держать в напряжении. Это такой элегантный способ предположить, что имеются возможности совершить нечто похуже этого.) Я предупредил, что мы будем реагировать остро на военный вызов. Ответом Добрынина было сообщение о том, что Советский Союз настаивает на мирном решении.

К сожалению, советские действия все больше вступали в противоречие с этими заверениями. Ближе к концу августа мы получили неопровержимое доказательство того, что вместо сдерживания индийцев Москва обещала использовать свое вето в Организации Объединенных Наций, если Индия предстанет перед Советом Безопасности как агрессор. Более того, если Пакистан или Китай нападут на Индию, Советский Союз отреагирует воздушной доставкой военного оборудования. Другими словами, Советский Союз почти предоставил г-же Ганди карт-бланш. Опубликованные отчеты о визите г-жи Ганди в Москву в конце сентября подтверждали такую трактовку. Премьер Косыгин вместе с г-жой Ганди призвали Яхья Хана устранить напряженность, – возложив всю вину полностью на Пакистан. Косыгин заявил, что скорейшее политическое урегулирование важно для предотвращения войны – самое сильное одобрение, делавшееся когда-либо Кремлем индийской стратегии. Визит советского президента Подгорного в Индию в начале октября еще больше обозначил советскую поддержку.

29 сентября Никсон встретился с Громыко в Вашингтоне и сказал ему, что наши две страны имеют взаимный интерес в том, чтобы отговорить Индию от развязывания войны. Громыко никак не отреагировал. Действительно, было желательно избежать войны. К сожалению, его твердым убеждением было то, что риск войны заключался более всего в провокации со стороны пакистанцев. Он не дал никаких подтверждений в пользу интересного суждения о том, что явно слабая страна, отрезанная от всех поставок вооружения, по всей вероятности, могла напасть на более мощную страну. Не объяснил он и причины, по какой мы не могли рассчитывать на период до марта, чтобы посмотреть, что можно было бы сделать после передачи власти в гражданские руки в Пакистане.

9 октября я настойчиво пытался получить советскую помощь для того, чтобы помешать инфильтрации 40 тысяч партизан в Восточный Пакистан, после того, как мы получили тревожные сообщения о том, что это должно случиться. Президент, как я сказал Добрынину, придает большое значение предотвращению войны. Добрынин был сам доброта, – но помочь ничем не мог. Советы взывали к обеим сторонам, по его словам, но индийцы становятся все более неуправляемыми. Я сказал, что мы готовы действовать совместно с СССР с тем, чтобы разрядить кризис. Это предложение никогда не было принято. Возможность Индии унизить Пакистан представляла собой также и возможность Советского Союза унизить Китай. У Москвы были все мотивы повысить ставки. Пакистан был более слабой страной. Соединенные Штаты, которые могли бы уравновесить баланс, были не в состоянии помогать Пакистану из-за установленного ими самими эмбарго на поставки оружия, а также навеянного Вьетнамом страха любого участия в делах за границей и почти единодушного мнения в конгрессе и СМИ о том, что Индия может быть оправдана за любые действия, которые она могла бы предпринять. А Китай был временно парализован своими внутренними трудностями.

На протяжении всего октября Администрация Никсона подвергалась ураганному огню критики. 5 октября сенатский комитет по международным делам проголосовал за приостановку всей экономической и военной помощи США Пакистану. Многие сенаторы требовали еще более жестких мер. Этот подход был обобщен в передовой статье 22 октября в «Вашингтон пост»:

«Американская позиция остается позорной. На днях Государственный департамент выдал слабый призыв к сдержанности с обеих сторон. Это был призыв, который выглядит карикатурным в силу двух фактов, когда одна сторона, Пакистан, почти полностью ответственна за угрозу миру, а Соединенные Штаты являются сторонником – в деле поставки оружия, иных поставок, оказания политической поддержки и т. п. – этой стороны. Фактически опасность миру на субконтиненте не основана на традиционных разногласиях между Индией и Пакистаном, а упирается в политику Пакистана экспортирования своих внутренних политических проблем – в виде беженцев – в Индию. Американского лидерства в предоставлении помощи беженцам просто недостаточно. Оно должно сопровождаться жесткими политическими усилиями, направленными на то, чтобы Пакистан прекратил преследовать свой собственный народ».

То, что Пакистан должен быть обвинен за организацию кризиса, было бесспорно. Но к октябрю главной проблемой был вопрос о том, как исправить изначальную ошибку и избежать войны с последствиями, намного выходящими за рамки субконтинента. Советская цель в свете нашей инициативы по Китаю состояла в том, чтобы унизить Пекин и продемонстрировать тщетность усилий Пакистана по поиску опоры или в Китае, или в Соединенных Штатах в качестве союзников. Более того, если бы Индия стала действовать по такой тактике, это вполне могло бы распространиться на Ближний Восток, где Египет, который тоже имел договор о дружбе с Москвой, угрожал в так называемый год принятия решения урегулировать свои жалобы путем войны. Я считал, что открываются зловещие перспективы для Ближнего Востока, когда Советы могли бы указать на Южную Азию как свидетельство эффективности войны и слабость Соединенных Штатов.

7 октября я созвал заседание ВГСД в ситуационной комнате Белого дома с целью обдумать, что можно предпринять для того, чтобы остановить скатывание к войне. Возникла рефлекторная озабоченность в связи с возможностью китайского вмешательства; кое-кто из участников предложил сделать формальное предупреждение Пекину, которое имело бы в качестве единственного практического результата устранение еще одного из сдерживающих Индию элементов. Однако встреча завершилась довольно миролюбиво. Госдеп предложил, чтобы мы попросили как Индию, так и Пакистан отвести свои вооруженные силы от границ; к Москве и Тегерану обратились бы за поддержкой этой идеи. Обеим странам вновь было бы дано ясно понять, что война приведет к прекращению американской помощи. Пакистану была бы выражена поддержка в случае начала диалога с избранными бенгальскими руководителями – не очень-то тонкий намек на необходимость пересмотра его подхода к Муджибу. Госдеповский план был одобрен.

Если смотреть с точки зрения ретроспективы, то становится очевидным, что мы слишком переоценили влияние на Индию угрозы прекращения помощи. В силу сложности принятия решений и влияния того, что уже продано и находится в пути, прекращение помощи никогда не бывает таким уж хирургически точным. Индия подсчитала, – как и оказалось, правильно, – что могла бы опираться на то, что будет идти по инерции вплоть до прекращения, пока новая перемена политического климата не даст возможность возобновить такую помощь.

Наш первый заход был сделан в отношении Яхья Хана, результаты были обнадеживающие. 11 октября он принял наше предложение о взаимном отводе войск с границ. Теперь он выдал нам график политического урегулирования. Он созовет новую национальную ассамблею до конца года и вынесет на нее конституцию. Вскоре после созыва национальной ассамблеи он передаст власть гражданскому правительству. Провинциальные ассамблеи соберутся как в Западном, так и в Восточном Пакистане. Восточный Пакистан будет иметь большинство в гражданском национальном правительстве (фактически гарантирующее исход, сравнимый с бенгальскими чаяниями). Он вновь пообещал, что смертный приговор Муджибу не будет исполнен; гражданское правительство сможет решить его будущее в течение трех месяцев. 16 октября наш поверенный в делах в Исламабаде встретился с Бхутто, который согласился с тем, что ведущие позиции в новом правительстве должны отойти Восточному Пакистану. Муджиб мог бы играть активную роль. Теперь почти не оставалось сомнений в том, что Восточный Пакистан был бы в состоянии решать свое будущее после ухода Яхья Хана.

Результаты в Индии были менее благоприятными. 12 октября посол Китинг встретился со Сваранг Сингхом и получил знакомый перечень индийских жалоб. Соединенные Штаты не используют свое влияние на Исламабад в достаточной мере; усилия по началу диалога с бангладешскими представителями в изгнании стали некоей отговоркой, чтобы обойти Муджиба. Взаимный отвод войск, как указал министр иностранных дел, неприемлем, но односторонний пакистанский уход с границ был бы полезным, и Индия могла бы пересмотреть свой подход, если бы пакистанцы на самом деле ушли. Сингх не объяснил, как Пакистан мог отвести войска, в то время как индийская армия скопилась на его границах и давала возможность проникновения тысяч партизан.

Узнав об этих отказах, Никсон дал указание Хэйгу 19 октября «сделать еще один заход в отношении индийцев». Еще до исполнения этого указания индийский министр обороны в очередной раз отверг взаимный отвод войск, на этот раз 20 октября на встрече с Мори Уильямсом. Нет никакой опасности, как зловеще добавил индиец, случайного столкновения.

18 октября посол Бим в Москве представил Громыко наше предложение о взаимном выводе войск. Это было подкреплено предупреждением, сделанным Хэйгом Добрынину, о необходимости поддержать озабоченность Никсона. 23 октября мы получили советский ответ. Он был идентичен ответу Дели. Единственным эффективным способом избежать войны было немедленное освобождение Муджиба и «скорейшее политическое урегулирование в Восточном Пакистане». Взаимные отводы войск полагались полезными только в контексте «комплекса (других) мер». Несомненно, Москва не собиралась сотрудничать в достижении сдержанности.

Угроза войны тем временем приобретала собственный импульс. 18 октября индийская армия и флот были приведены в состояние самой повышенной боеготовности. Столкновения на востоке нарастали. 1 ноября индийская армия предприняла важное действие для того, чтобы заставить замолчать пакистанские артиллерийские батареи, которые, как они утверждали, обстреляли индийскую территорию. (Учитывая то, что пакистанские войска на востоке числом были менее примерно один к пяти и вынуждены были вести партизанскую войну, причин начинать враждебные действия было не так уж много.) 6 ноября после переговоров между Никсоном и Ганди мы узнали, что небольшие подразделения регулярной индийской армии начали переходить границу Восточного Пакистана уже 30 октября. 1 ноября начались поставки по воздуху советского военного снаряжения в Индию. Советский заместитель министра иностранных дел Николай Павлович Фирюбин посетил Дели в конце октября; пресса в Индии сообщала, что он настаивал на сдержанности. Ему, предположительно, помогал в этом последовавший вскоре с визитом маршал Павел Степанович Кутахов, заместитель министра обороны и главнокомандующий советскими военно-воздушными силами.

Мы сделали еще одно усилие по снижению напряженности до прибытия г-жи Ганди в Вашингтон. Посол Фарлэнд получил указание предложить, чтобы Пакистан рассмотрел, в конечном счете, вариант одностороннего отвода войск от границ, и побудить Яхья Хана пойти на самую крайность в проявлении гибкости в осуществлении политических перемен. 2 ноября Фарлэнд передал Яхья Хану письмо от Никсона, которое содержало довольно прозрачные намеки:

«Я знаю о том большом внимании, которое Вы уделяете привлечению в максимальной степени участия в политической жизни избранных представителей народа Восточного Пакистана. Я также считаю, что Вы согласны с тем, что этот процесс имеет огромное значение для восстановления тех условий в восточном крыле Вашей страны, что покончат с потоком беженцев в Индию и приведут к достижению политического урегулирования среди всего народа Пакистана».

К нашему удивлению, Яхья Хан согласился на односторонний отвод войск. На следующий день его посол в Вашингтоне повторил предложение на встрече со мной, при том условии, что г-жа Ганди согласится вывести индийские войска «вскоре после этого». Яхья принял далее тот факт, что о полном осушении трубы военных поставок в Пакистан могло бы быть объявлено в связи с ее визитом – унизительная уступка, которую он сделал вполне благосклонно. Яхья Хан был готов, в итоге, провести обсуждения с некоторыми руководителями «Авами лиг» или некоторыми бангладешскими лидерами в Индии, не обвиненными в крупных преступлениях, и он сказал, что рассмотрел бы идею встречи с кем-нибудь, назначенным Муджибом. Если мы хотели идти дальше, нам следовало бы подождать прихода гражданского правительства, – на то время менее двух месяцев, по графику Яхья Хана. 3 ноября Бхутто сказал Фарлэнду, что переговоры с бангладешскими представителями, – включая Муджиба, – имели большое значение; через два месяца Бхутто, вполне возможно, станет руководителем, если не главой, нового гражданского правительства в Пакистане.

Таков был контекст, без всякого сомнения, двух самых неудачных встреч, которые когда-либо состоялись у Никсона с иностранными руководителями, – его беседы 4 и 5 ноября с премьер-министром Индирой Ганди. Дело было не в том, что участники были настроены воинственно, или что взяли невежливый тон. На самом деле они старательно придерживались условностей, приличествующих таким встречам. Главы правительств редко открыто выражают свои разногласия. Они совершенно не хотят закреплять тупик, из которого у них нет намерения выбраться, – это было бы равнозначно признанию либо отсутствия опыта ведения переговоров, либо нерешительного поведения. Неспособность глав правительств прийти к единству мнений имеет тенденцию найти свое отражение в монологах, которые не имеют отношения к тому, что было сказано противоположной стороной и в многозначительных паузах молчания, во время которых обе стороны, несомненно, обдумывают политические последствия складывающегося тупика. Или еще так, – как это случилось во время переговоров между Никсоном и Ганди, – ключевой вопрос и вовсе был отложен.

Президент и премьер-министр сидели в двух креслах с подголовниками по обе стороны от камина в Овальном кабинете, далее расположились глава секретариата кабинета министров П. Н. Хаксар и я на диванах, стоящих рядом с каждым креслом. После того как фотокорреспонденты сделали спешно свои снимки и были выдворены из кабинета, г-жа Ганди начала с высказывания своего восхищения по поводу того, как Никсон решал дела с Вьетнамом, и с китайской инициативой с видом профессора, расхваливающего слегка отстающего студента. Ее похвала утратила какую-то часть лоска, когда она самодовольно выразила удовлетворение тем, что с Китаем Никсон сделал то, что Индия рекомендовала в течение последнего десятилетия. Никсон реагировал с вежливостью пьяного человека, что говорило тем, кто знал его, что его возмущение и обида находятся под контролем только благодаря его нежеланию втягиваться в прямые разногласия.

Никсон не обратил внимания на снисходительную манеру г-жи Ганди. После ее ухода он стал издеваться над ее морализаторством, которое считал тем более раздражающим, что, как он подозревал, в достижении своих целей она фактически испытывает даже еще меньше угрызений совести, чем он. Он считал ее в действительности хладнокровным проводником силовой политики. 11 августа Никсон признался на заседании старшей группы анализа, что на месте г-жи Ганди он, наверное, проводил бы аналогичный курс. Но он не был на ее месте – и в силу этого пытался выиграть время. Он, как и я, хотел избежать столкновения, потому что знал, что война, какой бы она ни была, поставит под угрозу наш геополитический план, и мы оба пришли к выводу о неизбежности автономии Восточного Пакистана, но, может быть, через несколько более длинный отрезок времени, чем предполагала Индия. (Фактически Индия никогда не предлагала конкретный график, постоянно намекая, что вчера уже было поздно.)

Г-жа Ганди, которая была настолько важной, насколько и снисходительной, не питала иллюзий по поводу того, на что был способен Никсон. Она сталкивалась со своими противоречивыми видами прессинга. Ее парламент, через две недели начинающий очередную сессию, жаждал крови. Хотя она сама внесла немало в атмосферу кризиса, к этому времени он приобрел уже собственный стартовый момент, который, если она не овладеет им, мог бы подмять ее саму. Неприязнь к Никсону, выраженная в ледяной формальности ее манер, была, вероятно, осложнена нелегким признанием того, что этот человек, которого все ее воспитание вынуждало презирать, воспринимал международные отношения в манере, неприятно близкой к ее собственной. Это не означало, что она лицемерила, как считал Никсон. Это предполагало, что она осознавала пропасть, существовавшую между ее действиями и ее ценностями. Скорее, для нее ее интерес и ее ценности были неразделимы.

Мое собственное мнение о г-же Ганди было схоже с мнением Никсона, главное отличие состояло в том, что я не воспринимал ее снисходительность по отношению лично к самому себе. Позже Никсон и я были обвинены в предвзятом отношении к Индии. Это было полным недоразумением; серьезная политика должна опираться на анализ, а не на чувства. Надо признать, что, как и предполагал, я не нашел в индийской истории или индийском поведении в отношении собственного народа или соседей уникального чувства моральной ответственности. На мой взгляд, Индия выжила в своей бурной и неспокойной истории благодаря необычной тонкой чувствительности в понимании, а затем и манипулировании психологией иностранцев. Мне эти нравственные притязания индийских руководителей представлялись отлично приспособленными к использованию комплексов вины либерального, немного социалистического Запада. Они были непременным оружием движений за независимость, которые были слабыми в физическом смысле и которые использовали этические категории колониальной державы для того, чтобы парализовать ее. Они были бесценны для новой страны, стремящейся отстаивать международную роль, которую она никогда бы не смогла установить одной только силой.

Г-жа Ганди была сильной личностью, которая непреклонно блюла национальный интерес Индии с присущей ей целенаправленностью и ловкостью. Я уважал ее мощь, даже когда ее действия вредили нашему национальному интересу, но не мог согласиться с индийскими заявлениями о том, что мы можем «потерять» дружбу со стороны Индии навсегда, если не станем поддерживать ее гегемонистские устремления на субконтиненте. Я был уверен в том, что, какими бы ни были сиюминутные страсти, мы не смогли бы никогда «потерять» навсегда Индию, как мы не могли и навсегда «завоевать» ее на свою сторону. По-моему, меньше всего г-жа Ганди стала бы соблюдать наши интересы, действуя против нас. Она ни за что не отказалась бы от неприсоединения, от которого зависели все ее переговорные позиции, включая, по крайней мере, появление возможности двигаться в сторону Соединенных Штатов. Когда она считала, что того требуют интересы Индии, г-жа Ганди сотрудничала с нами, не проявляя никаких сантиментов, как она сейчас добивалась расчленения Пакистана. Она восстановила бы наши напряженные отношения весьма быстро сразу после прекращения непосредственной ссоры. Как ни парадоксально, но чем больше была напряженность, тем больше у нее было стимулов восстановить, по крайней мере, видимость нормальных отношений. Так оно и случилось.

Но в ноябре 1971 года отношения по-прежнему продолжали ухудшаться. Все причины, которые заставляли Никсона тянуть время, вели к тому, чтобы г-жа Ганди форсировала события. Неизбежное появление Бангладеш, – что мы считали аксиомой, – ставило Индию перед болезненными долгосрочными проблемами. Прежде всего, в силу того, что Бангладеш была, по сути, Восточной Бенгалией, отделенной только по религии от самого беспокойного и самого сепаратистски настроенного штата Индии – Западной Бенгалии. У них были общими язык, традиции, культура и, что важнее всего, непостоянный национальный характер. Станет ли Бангладеш националистическим или радикальным государством, оно со временем усугубило бы центробежные тенденции Индии. Мог бы быть создан прецедент образования других мусульманских государств, вырезанных на этот раз из Индии. Как только оно становилось бы независимым, его мусульманское наследие, в конечном счете, могло бы привести к сближению с Пакистаном. Все это диктовало лишенным сантиментов творцам политики в Дели, что его рождение должно сопровождаться мощной демонстрацией индийского превосходства на субконтиненте.

Нарастающие уступки со стороны Яхья Хана осложняли проблему г-жи Ганди. Если бы она была уверена в неискренности Яхья Хана, в том, что не будет никакого гражданского правительства, что Муджиб не будет освобожден, что Восточный Пакистан не станет вначале автономией, а затем независимым через несколько месяцев, она все разыграла бы как по нотам и использовала бы провал нашей программы в качестве предлога для столкновения. Как раз почти стопроцентная точность благоприятного исхода придавала срочность ее действиям. Гражданское правительство могло бы вывести Пакистан из изоляции. Переговоры между представителями Бангладеш и Пакистана ограничили бы, если не совсем прекратили, способность Индии ускорять события. Индия должна начать действовать до того, как события пойдут по такому сценарию. Г-жа Ганди собиралась воевать не потому, что она была убеждена в нашем поражении, а потому, что она опасалась нашего успеха.

Разговор между Никсоном и Ганди, таким образом, превратился в классический диалог глухих. Оба руководителя не смогли услышать друг друга не потому, что они не понимали друг друга, а потому, что они слишком хорошо понимали друг друга. Никсон подчеркнул свою убежденность в том, что в результате неизбежно будет автономия Восточного Пакистана, ведущая к его независимости. Мы просили только одного: график, который не обрушил бы единство Западного Пакистана, чье правительство было уже в процессе передачи в руки гражданских. Никсон перечислил все то, чего удалось добиться Соединенным Штатам путем убеждения: предотвращение голода в Восточном Пакистане, интернационализация оказания помощи беженцам, назначение гражданского губернатора в Восточном Пакистане, объявление амнистии, обещание не казнить Муджиба, согласие на односторонний вывод пакистанских войск из района границы и, что очень важно, готовность Яхья Хана вести переговоры с некоторыми бенгальскими лидерами. Война в таких обстоятельствах просто не будет понята Соединенными Штатами и не будет принята в качестве решения проблем, серьезность которых мы не отрицаем.

Г-жа Ганди выслушала то, что фактически было одним из лучших выступлений Никсона, с равнодушным безразличием. Она не поддержала ни один из упомянутых им пунктов, хотя некоторые из них – такие как предложение Пакистана об одностороннем выводе и готовность Яхья Хана вести переговоры с бангладешскими руководителями – она лично слышала в первый раз. Уступки Пакистана не представляли для нее никакого существенного интереса. Ее действительной манией был сам по себе характер сути Пакистана, а не несправедливости, совершавшиеся в некоторых частях той измученной страны. Игнорируя вопросы, вызвавшие кризис, она преподала урок истории Пакистана. Она отрицала, что выступала против его существования, но ее анализ мало помогал тому, чтобы опровергнуть такое мнение. Как она утверждала, ее отец был обвинен за то, что признал разделение страны. И, по ее мнению, доля правды была в часто предъявляемом обвинении, что Индия была создана руководителями национального движения за независимость, в то время как Пакистан был сформирован сотрудничавшими с британцами коллаборационистами, которые, как только стали «независимыми», отправили в тюрьму подлинных борцов за независимость. Пакистан был непрочной структурой, держащейся вместе на ненависти к Индии, которая подвергалась ударам со стороны каждого нового поколения пакистанских лидеров. Условия в Восточном Пакистане отражали тенденции, применимые ко всему Пакистану. Ни Белуджистан, ни Северо-Западная пограничная провинция по-хорошему не принадлежали Пакистану; они также хотели и имели все основания на бо́льшую автономию; они никогда не должны были быть частью изначального урегулирования.

Вряд ли можно было рассчитывать, что этот исторический урок снимет обеспокоенность в связи с индийскими намерениями. В лучшем случае он не имел отношения ко всем этим вопросам, а в худшем был угрозой единству даже Западного Пакистана. Г-жа Ганди так настойчиво подчеркивала присущие со времени основания дефекты Пакистана, тем самым давая понять, что ограничение ее требований отделением Восточного Пакистана равнозначно индийской сдержанности; продолжающееся существование Западного Пакистана отражало индийскую терпеливость. Она отнеслась к уступкам Яхья Хана 2 ноября как к не имеющим никакого значения. Она не выступила против одностороннего вывода войск Пакистаном, но отказалась сказать, последует ли Индия этому примеру, пообещав официальный ответ на следующий день. Никсон заверил премьер-министра в том, что она может рассчитывать на то, что мы используем все наши усилия для того, чтобы смягчить этот кризис, включая поддержку скорейшего политического урегулирования. Но стальная леди отложила все такого рода дискуссии на следующую встречу.

После обеда я вновь затронул уступки Яхья Хана в беседе с ее секретарем Хаксаром. Я заверил его в том, что мы будем подталкивать гражданское правительство, которое должно быть в скором времени сформировано, в направлении бенгальского самоопределения. Я предвидел наступление автономии в Восточном Пакистане к марту, а независимости вскоре после этого. Я предложил, чтобы мы работали вместе по согласованному графику. Хаксар не проявил никакого интереса.

Беседа между Никсоном и г-жой Ганди на следующий день подтвердила несбыточность мечтаний об американо-индийских отношениях. Г-жа Ганди вообще не упомянула ни разу Пакистан. Вся встреча была посвящена обзору положения в мире, при котором г-жа Ганди задавала острые вопросы относительно нашей внешней политики в разных районах мира, как будто субконтинент был единственным уголком мира и стабильности на земном шаре. Она раздавала нам высокие баллы повсюду, кроме того региона. Никсон, со своей стороны, был вполне готов проигнорировать тему предыдущего дня, частично по той причине, что страшно не любил неприятные сцены, а частично потому, что правильно решил, что это был способ г-жи Ганди отклонить разные варианты, предложенные нами. Это было классической демонстрацией того, почему главы правительств не должны вести переговоры по спорным вопросам. В силу того, что тупики, в которые они заходили, были непреодолимыми, а их стремление избегать точности усугубляло дело. Таким образом, визит г-жи Ганди закончился без прогресса ни по одному нерешенному вопросу или даже по образу действий, при помощи которого можно было бы его добиваться.

К 10 ноября новости о проникновении индийских войск в Восточный Пакистан – согласно одному подтвержденному сообщению, два батальона – больше нельзя было игнорировать, имелся риск пакистанских ответных мер. Сиско вызвал и пакистанского, и индийского послов и потребовал проявления максимальной сдержанности. Новый пакистанский посол Н. А. М. Раза пообещал, что его правительство будет избегать всяких провокационных действий. Джха отрицал какое бы то ни было индийское участие в этом; мы не могли опровергнуть эту ложь, не раскрыв наш разведывательный источник. В первой половине ноября мы получили сообщения о том, что некоторые индийские официальные лица высказывались относительно возможности войны еще до конца месяца. Они ошиблись всего на одну неделю.

Я созвал встречу ВГСД 12 ноября. Государственный департамент предложил надавить на Яхья Хана, чтобы он выступил с другой политической программой-максимум как способом «помощи (ему) выбраться из затруднения, не прибегая к войне», как отметил один из представителей Госдепа. К сожалению, единственными уступками, которые он еще не успел сделать, было немедленное освобождение Муджибура Рахмана и объявление независимости половины его страны – уступки, которые он считал унизительными, а посему предоставленными на усмотрение гражданского правительства, которое будет установлено в ближайшее время. Больше нечего было предложить, чтобы избежать безудержного втягивания Индии в конфликт. Единственным подходом, у которого был небольшой шанс сработать, стал бы угрожающий демарш по отношению к Дели; никто не хотел выдвигать это предложение. Я сказал моим коллегам вновь, что мы поддержали бы политическую эволюцию, но ни за что не стали бы поддерживать индийскую стратегию такого наращивания темпов действий, которого Западный Пакистан не смог бы пережить:

«Если г-жа Ганди хочет найти выход, мы должны попытаться предоставить ей этот выход. Но мы сломали себе хребет, стараясь спасти ее. И что она сделала в ответ? Она не приняла ни одного предложения, которые мы выдвигали. Она говорила дружеские слова о нашем президенте, но они никакого отношения не имели к тому, что он говорил. Она просто-напросто пыталась загнать нас в позицию главного злодея. Вопрос сейчас в том, как нам сдержать ее, предоставив ей две трети того, что она желает, и дав возможность использовать предоставленное в качестве основы для следующего шага?»

Время для взаимных обвинений, однако, прошло. Мы столкнулись с кризисом, имея всего несколько инструментов воздействия, помимо увещевания. И поэтому мы вернулись к телеграфному аппарату. Мы продолжили проверку Яхья Хана на гибкость в отношении Муджиба. Госдеп также послал свои депеши с рекомендациями относительно сдержанности. Индия даже не попыталась хоть как-то отреагировать. Она пожаловалась, что наши демарши ставили ее в один ряд с Пакистаном. Индийская дипломатия, получив большую часть уступок, которые она требовала, сосредоточилась на том, чтобы ее посол интересовался статусом одного условия, которое, как она знала, не могло быть выполнено в короткие сроки: освобождение Муджиба и признание его в качестве единственного представителя на переговорах с Пакистаном.

Я сделал свое дело на встрече с пакистанским министром иностранных дел Султаном Ханом, который находился с визитом в Вашингтоне 15 ноября. Этот приличный и способный человек провожал меня в Исламабаде в Пекин всего четыре месяца назад. А теперь я должен был требовать от него, как можно тактичнее, продемонстрировать максимальную гибкость в отношении Муджиба. Он ответил, что, по его мнению, нынешнее военное правительство достигло предела в своих уступках. Однако как только будет сформировано гражданское правительство, примерно через шесть недель, вопрос будет пересмотрен. Яхья Хан лично высказался примерно так же в беседе с послом Фарлэндом 18 ноября, подчеркнув, что его главной целью является выполнение его графика для установления гражданского правительства: «Если гражданское правительство затем захочет иметь дело с Бангладеш через Муджиба или иным образом, это будет делом гражданского правительства, и меня совершенно не будет касаться. Я достигну своей цели, передав власть обратно народу».

Я разговаривал дважды с Добрыниным – 15 и 18 ноября. В обоих случаях предупреждал, что продолжающиеся воздушные поставки советского оружия вносят дополнительные трения. Добрынин вежливо отвечал, что фактически Советский Союз рекомендует проявлять сдержанность. 19 ноября я обсуждал с Джха график, согласно которому полная автономия будет достигнута в Восточной Бенгалии к марту. Он просто не обратил на это внимания.

Перспективы сохранения мира уменьшаются, когда потенциальный агрессор видит победный приз в пределах досягаемости, имеет подавляющее превосходство на земле и воспринимает намеченную жертву изолированной, деморализованной и безоружной. 22 ноября развернулась первая стадия полномасштабной войны на субконтиненте, хотя прошла почти неделя, прежде чем Индия признала это, и все наши ведомства оказались готовыми столкнуться лицом к лицу с ее последствиями.

Война между Индией и Пакистаном

22 ноября я докладывал Никсону:

«Пакистанцы сегодня заявляют по радио, что Индия «без официального объявления войны развернула повсеместное наступление против Восточного Пакистана». …Индийцы называют эти сообщения «абсолютной ложью». …В настоящий момент у нас нет независимых свидетельств, но представляется очевидным, что произошел крупный инцидент».

Кризисы всегда начинаются как недоразумение, этот больше, чем все иные. Пакистанский посол не имел никакой информации; госсекретарь Роджерс, у которого, как и у меня, не было лучшего источника, мог только отмечать противоречивые сообщения. Никсон был полон стремления привести в исполнение свою угрозу, повторяемую с мая: прекратить оказание помощи Индии. Для того чтобы отвести от себя внутреннюю критику, он хотел объявить это как прекращение помощи обеим воюющим сторонам, будучи в курсе, что помощь Пакистану к тому времени уже иссякла. Я рекомендовал ему отложить принятие решения на время после проведения встречи ВГСД, созванной на вторую половину дня. Я скептически относился даже к объявлению прекращения помощи Пакистану, если бы оказалось, что Индия является агрессором. Такое решение было бы слишком цинично, в Пекине его могли бы неправильно понять. Никсон был за любой подход, который принес бы больше вреда Индии.

У меня не было сомнений в том, что мы сейчас являемся свидетелями начала индийско-пакистанской войны, и что начала ее Индия. Несмотря на популярные мифы, большие воинские подразделения не начинают боевые действия случайно; в действие их приводят чьи-то приказы. Никаким помутнением рассудка нельзя оправдать невероятность того факта, что 70 тысяч пакистанских солдат, уже втянутых в партизанскую войну, напали бы на 200-тысячные индийские войска, или что пакистанские военно-воздушные силы, состоящие из 12 самолетов в Восточном Пакистане, напали бы на 200 индийских самолетов, противостоящих им. Не было попыток даже хоть как-то соблюсти законность. У меня в мыслях не было никаких сомнений – и уж тем более у Никсона – в том, что Индия повышала свои требования постоянно и преднамеренно с тем, чтобы помешать урегулированию. Бесспорно, пакистанские репрессии в Восточной Бенгалии были зверскими и недальновидными. И миллионы беженцев оказали громадное воздействие на индийскую экономику. Но то, что привело к войне, по мнению Никсона и моему собственному, выходило за рамки проблемы беженцев. Причиной была решимость Индии использовать кризис для того, чтобы установить свое господство на субконтиненте.

Однако наша главная озабоченность не ограничивалась субконтинентом. Советский Союз мог бы одернуть Индию, но предпочел не делать этого. Он фактически активно поощрял войну, подписав Договор о дружбе, оказывая дипломатическую поддержку максималистским требованиям Индии, осуществляя военные поставки по воздуху и обещая ветировать неудобные резолюции в Совете Безопасности ООН. Советы поддержали использование Индией трудностей Пакистана частично для того, чтобы нанести удар по нашей системе союзов, и в еще большей степени продемонстрировать китайскую слабость. Поскольку имела место общая озабоченность относительно советской мощи, которая свела вместе Пекин и Вашингтон; демонстрация американской незначительности серьезно осложнила бы непрочные новые отношения с Китаем. Если бы мы последовали советам наших критиков, – масштабный отход от Пакистана и конфронтация с ним в момент его отчаянного положения, – мы бы точно действовали так, как положено в рамках американо-советского кондоминиума, которого так боялся Пекин. Это почти со стопроцентной вероятностью уничтожило бы нашу китайскую инициативу. Я слышал периодические комментарии на наших межведомственных встречах, имеющих в виду, что мы были одержимы сохранением возможности поездки в Китай. Но, как я сказал Никсону, «эти люди не понимают, что без китайской поездки у нас не было бы московской поездки».

Но мы не отстаивали только некие абстрактные принципы международного поведения. Жертва нападения была союзником, – как бы многие не хотели этого признавать, – которому мы дали несколько очевидных обещаний относительно конкретно данных обстоятельств, ясные договорные обязательства, подкрепленные другими положениями, датируемыми еще 1959 годом. Можно было бы оспорить целесообразность этих положений (и многие представители нашего управленческого аппарата очень бы хотели забыть о них настолько, что когда-то было практически невозможно даже для Белого дома заполучить копии переписки 1962 года), но мы не могли их игнорировать. Поступив таким образом, мы привели бы в уныние таких союзников, как Иран и Турция, симпатизировавших Пакистану, имевших аналогичные обязательства от нас и наблюдавших за нашей реакцией как символом американской последовательности в случае потенциального кризиса, который затронул бы их самих. Таким образом, на кону были очень высокие ставки. 5 декабря я сказал Никсону, что индийско-пакистанский конфликт превратится в репетицию ситуации на Ближнем Востоке весной. Я то же самое высказал Джону Конналли[21] до и после встречи СНБ 6 декабря.

Вопрос о «спасении» Восточного Пакистана не стоял. Как Никсон, так и я в течение ряда месяцев признавали, что его независимость неизбежна. Но война совершенно не нужна для ее достижения. Мы стремились сохранить Западный Пакистан как независимое государство, поскольку считали, что подлинной целью Индии было добиться его развала. Мы старались помешать демонстрации того, что советское оружие и дипломатическая поддержка являются непременно решающими факторами в кризисных ситуациях. 4 декабря я сказал Никсону, что именно из-за нашего ухода из Вьетнама мы не можем позволить создать впечатление, что все вопросы могут быть разрешены грубой силой. Хотя сейчас уже было слишком поздно предотвратить войну, у нас все еще имелась возможность – посредством силы нашей реакции – заставить Советы притормозить перед тем, как они пойдут на другую авантюру где-либо еще. Как я сказал Никсону 5 декабря, нам следует продемонстрировать значительную угрозу, чтобы отбить охоту советских друзей совершать подобные шаги в других регионах, особенно на Ближнем Востоке. И если будем действовать достаточно смело, мы могли бы остановить индийское нападение еще до того, как оно поглотит и разрушит Западный Пакистан.

Было практически невозможно осуществить эту стратегию, потому что наши министерства и ведомства исходили из различных предположений. Они боялись вызвать противодействие со стороны Индии. Они видели, что Пакистан непременно проиграет войну, они знали, что наша линия не популярна в конгрессе и в средствах массовой информации. И Никсон, хотя и понимал стратегические ставки, не мог заставить себя установить дисциплину, требуемую при осуществлении оперативных деталей.

Дипломатическая служба представляет собой отличный инструмент, высококвалифицированный, преданный и способный. Когда я был государственным секретарем, то всегда восхищался ею как учреждением, уважал ее сотрудников и установил дружественные отношения со многими из них. Но требуется сильное руководство для того, чтобы установить единство местнических озабоченностей различных бюро, которые весьма чутко реагируют на повседневный прессинг. Это особенно характерно в тех случаях, когда политика, которую надо проводить, не популярна или вступает в противоречие с долго сохранявшимися пристрастиями. Это чувство направленности должен обеспечивать седьмой этаж – кабинет государственного секретаря и службы его ближайшего окружения. К сожалению, – не к чести ни одного из нас, – мои отношения с Роджерсом ухудшились до такой степени, что обострили наши политические расхождения и поставили под угрозу единство политической линии. Роджерс, как правило, выступал против моих рекомендаций просто на основании утверждения своих прерогатив. Я пытался обходить его по мере возможности. (Что было раньше, пусть устанавливают историки.) Роджерс был убежден в том, что наш курс ошибочен и что Никсон выбрал его только из-за моего вредного влияния. Я полагал, что Роджерс не понимал геополитических интересов. Результатом этого был бюрократический тупик, в котором действовали представители Белого дома и Государственного департамента в отношении друг друга как соперничающие суверенные образования, а не как члены одной команды, а президент пытался добиваться своего косвенным путем, что осложняло внутреннее напряжение нашего правительства.

На первом заседании ВГСД после начала войны, 22 ноября, Государственный департамент утверждал, что у нас недостаточно фактов для принятия решения. Он рекомендовал надавить на Пакистан с тем, чтобы тот продолжал делать политические уступки. Хотя война явилась очевидным нарушением Устава ООН, Госдеп занимал двойственную позицию относительно обращения в ООН. Будучи решительно настроенным против столкновения с Индией, он считал полезным обратиться в ООН не с тем, чтобы сослаться на положения Устава против вооруженного нападения, а только для того, чтобы умыть руки со всем этим делом. Я спросил, – боюсь, что очень нетерпеливо, – каков смысл в поощрении Индии за ее агрессию, требуя новых уступок от Пакистана. Разве не разумно просить Индию подождать четыре недели, чтобы посмотреть, что выйдет из перехода к гражданской власти? В том, что касается обращения в ООН, я попросил Госдеп подготовить сценарий на случай обращения на следующий день. В тот самый вечер президент прислал мне указание подготовить сильные телеграммы с предупреждением против войны и направить их в Дели, Москву и Исламабад. Никсон хотел предупредить Москву о недопустимости ее поставок оружия Индии.

Военный исход становился очевидным. Пакистан сообщил нам, что две индийские бригады действуют в пределах Восточного Пакистана. 23 ноября Никсон получил письмо от Яхья Хана, описывающее индийские военные диспозиции как фактически петлю вокруг правительственных войск в Восточном Пакистане, которая сжималась посредством больших неспровоцированных ударов. Заверяя Никсона в своем желании избежать войны даже на такой поздней стадии, Яхья Хан обратился за «личной инициативой на данный момент» со стороны Никсона, которая «могла все еще оказаться решающей в предотвращении катастрофы».

В тот же самый день – 23 ноября – мы получили письмо от г-жи Ганди, датированное по непонятным причинам 18 ноября. Г-жа Ганди, как будто говоря с партнером по совместному предприятию, дала себе высокие оценки за сдержанность, которую приписала вере в то, что справедливость восторжествует, и которая «сохранялась, благодаря дискуссиям, состоявшимися с Вами». В то время как индийские подразделения передвигались по территории соседней страны, г-жа Ганди советовала не созывать Совет Безопасности ООН, утверждая, что «такой шаг помешает продвижению решений, которые мы совместно ищем». Это была интересная доктрина международного права, когда обращение за помощью к Организации Объединенных Наций могло бы помешать решению военного конфликта. И вкладываемый подтекст, суть которого сводилась к тому, что теперь, когда Индия атаковала соседа, мы ищем «совместные решения», мало что сделал, чтобы смягчить гнев президента. Г-жа Ганди призвала Никсона использовать его «огромную смелость», чтобы содействовать выработке решения, и выразила надежду на дальнейшее улучшение отношений между Соединенными Штатами и Индией. Она не соблаговолила разъяснить, к какого рода решениям она стремится, или в чем должно состоять дальнейшее улучшение отношений между Индией и Соединенными Штатами. Но было ясно, что она не хочет приглашения в ООН для защиты и оправдания политики Индии перед мировым сообществом.

Заседание вашингтонской группы специальных действий 23 ноября не пролило свет на то, в каком направлении американское влияние, – которое теперь требовали обе стороны, – должно быть оказано. Государственный департамент не возражал против телеграмм в Москву и Исламабад с требованием соблюдать сдержанность (в последнем случае никто не считал странным просить жертву военного нападения проявлять сдержанность). Но именно телеграмма в Дели вызвала массу хлопот. Заместитель государственного секретаря Ирвин рекомендовал отложить ее до получения нами «независимого» подтверждения индийского нападения. «Мы можем играть в эту шараду очень и очень долго», – ответил я.

Не был Госдеп готов прервать военную помощь Индии, как этого требовал Никсон. Его представители задавались вопросом, соответствует ли наше прекращение военной помощи тем усилиям, которые мы прилагаем для сдерживания г-жи Ганди, и высказывали сомнения в его эффективности. Это было совершенно противоположно тому, что утверждалось в течение нескольких месяцев, когда речь шла о Пакистане! И после нескольких месяцев демонстрации большой изобретательности в деле перекрытия поставок в Пакистан они оказались в полном недоумении по поводу того, как все это проделать в отношении Индии, ссылаясь на трудности выявления оборудования, на которое уже были выданы лицензии. Кроме того, оказалось, что прекращение экономической помощи обеим сторонам нанесет по Пакистану больший удар, чем по Индии. Я отметил то, что должно было бы представляться самоочевидым: не имеет смысла воздерживаться от прекращения поставок военного оборудования нападающей стране, если мы это уже сделали в отношении жертвы нападения.

23 ноября стал также днем моей первой секретной встречи с китайцами в Нью-Йорке. Хуан Хуа был теперь постоянным представителем Китайской Народной Республики в Организации Объединенных Наций. Пекин согласился с тем, что мы можем использовать Хуан Хуа в Нью-Йорке в качестве контакта по вопросам ООН или для срочных посланий; остальные наши дела должны были, как и раньше, проводиться через Париж. Я считал важным подробно информировать Пекин о наших шагах; как минимум, китайские руководители должны понять, что мы не вступили в сговор с Советским Союзом. Пекин должен был ценить нашу решимость оказать сопротивление экспансионизму, как, впрочем, и пределы наших практических возможностей в этом случае.

Я встретился с Хуан Хуа в секретном месте в Нью-Йорке в районе Восточных 30-х улиц города, в старой маленькой квартирке в особняке из бурого песчаника, которую ЦРУ использовало как место встреч. Соблюдалось одно требование – в доме отсутствовал привратник и было мало других жильцов. В противном случае мы бы были вынуждены испытывать судьбу, если бы слишком много любопытных ньюйоркцев могло видеть трех одетых во френчи в стиле Мао китайских дипломатов входящими в здание, а за ними шел бы Генри Киссинджер. (Позже мы перенесли наши встречи в такое же старое, но немного более престижное помещение в районе Восточных 70-х улиц.) На этот раз я мог всего лишь проинформировать вкратце Хуан Хуа о военной ситуации. Я показал ему проект резолюции, которую мы собирались внести в Совет Безопасности, если вопрос будет вынесен в СБ ООН, отметив, что мы еще не приняли окончательное решение. Хуан Хуа подчеркнул, что Китай поддержит Пакистан в Совете Безопасности, но последует примеру Пакистана в деле о вынесении этого вопроса в Совет.

24 ноября г-жа Ганди впервые признала, что индийские войска пересекли пакистанскую границу. Они это сделали только один раз, по ее словам, 21 ноября. И, как она проинформировала индийский парламент, индийские войска действовали в реализации своего права на самооборону. Будущие решения относительно пересечения границы будут предоставлены «человеку, находящемуся непосредственно на месте события», – группе командиров, желающих продемонстрировать свою доблесть.

В свете всех этих свидетельств на встрече ВГСД 24 ноября мы просто выжидали время, поскольку все ждали реакцию на наши демарши в Дели, Исламабаде и Москве. Я спросил представителей ведомств, имелись ли у них какие-то сомнения по поводу того, что регулярные войска вторглись в Восточный Пакистан. Большинство согласилось, но, – несмотря на признание г-жи Ганди, – представитель Государственного департамента по-прежнему рассматривал это доказательство как спорное. Предложенная оперативная рекомендация вновь заключалась в том, чтобы надавить на Пакистан с целью дальнейших политических уступок с его стороны. Если и был «крен» в правительстве США на этой стадии, то объективно он был в сторону Индии. Аппаратный паралич возымел свой практический эффект, накладываясь на тормозящие действия, которые осуществляла Индия на дипломатическом фронте.

В полдень 24 ноября Никсон встретился с Роджерсом и мною в Овальном кабинете. Каждый стоял на позициях, продемонстрированных во время заседания ВГСД, при этом Роджерс утверждал, что у нас нет подтверждений, достаточных для шага в Совете Безопасности. К сожалению, все безотлагательные вопросы носили технический характер – формулировки возможных резолюций ООН и способы достижения разной степени прекращения оказания помощи. Никсон терпеть не мог вникать в такого рода детали, их обсуждение заставляло его заметно нервничать. Сказать что-то поперек своему старому другу было ему не по нутру в любом случае. А посему встреча завершилась ничем, а после Никсон жаловался мне, что не знает, как вести себя со своим государственным секретарем; он носился с идеей заменить Роджерса Джоном Митчеллом, но в итоге так ничего и не сделал.

В результате каждый поступал по-своему. Государственный департамент обнародовал позицию через своего представителя, который на пресс-брифинге заявил, что у Соединенных Штатов нет доказательств обвинения Индии в агрессии. Когда пакистанский посол выразил протест госсекретарю, Роджерс подтвердил, что у нас «не было независимой информации, чтобы подтвердить или отрицать» индийское участие в вооруженном нападении. Роджерс объяснял, что Вашингтон не хочет оказаться в положении, когда надо было бы принимать чью-то сторону в отношении правдивости противоречащих друг другу сообщений. Разумеется, расположение линии сражения глубоко внутри пакистанской территории давало нам хорошую подсказку о том, кто, возможно, совершил нападение.

Из-за внутриаппаратных сражений серьезной реакции США три дня спустя так и не поступило. В предыдущих главах я отмечал, что кризисами можно управлять только в том случае, если пересилить их на ранней стадии. А как только они набирают темпы, обязательства сторон имеют тенденцию выхода из-под контроля. Жесткое предупреждение Индии в первый день, сопровождаемое вероятной угрозой прекращения помощи, примененное в жесткой форме, вполне возможно, заставило бы г-жу Ганди остановиться и задуматься, перед тем как идти на эскалацию действий. (Было бы, конечно, еще лучше сделать это еще до нападения.) Сомнения относительно того, кто на кого напал, были, по большей части, ложными. Партизанские силы не используют танки и самолеты на территории в несколько тысяч километров. Жалобные призывы к сдержанности только раскрывали наши колебания; они, вполне вероятно, подстегнули индийские военные действия вместо их сдерживания.

Опыт общения посла Китинга со Сваранг Сингхом на День благодарения 25 ноября продемонстрировал непримиримость Индии. В бурном ответе на нашу просьбу проявить сдержанность Сингх пожаловался на то, что не произошло никакого политического прогресса со времени визита г-жи Ганди. Он не сказал нам, как этого можно было бы добиться, поскольку его премьер-министр не соблаговолила отреагировать на наши предложения и сама не выходила на связь с нами вплоть до 23 ноября, то есть двумя сутками ранее. Он заметил, что, если Пакистан в одностороннем порядке выведет свои войска, то это создало бы совершенно иную ситуацию, однако отказался сказать нам, последует ли Индия этому примеру. Как сказал Сингх, именно Пакистан угрожает Индии, а совсем не наоборот. Когда Китинг сослался на присутствие индийских войск на пакистанской территории, Сингх безмятежно ответил, что это не соответствует известным ему фактам. Даже Китинг, который крепко поддерживал индийскую точку зрения, лоббировал ее в конгрессе и часто обрушивался с критикой в приватном порядке, как на Никсона, так и на меня, был вынужден признаться в недооценке того, что Сингх был «не совсем откровенным со мной по вопросу о наличии индийского военного персонала на пакистанской территории».

25 ноября же мы точно узнали, что г-жа Ганди сказала своим коллегам о том, что Индия продолжит свои нападения и усилит их. Ее командиры в этом преуспели так же, как и она сама. 26 ноября новые индийские наступления были совершены в районе Джессоре. Советский Союз заблокировал японскую попытку созвать заседание Совета Безопасности. Послу Биму было сказано, что Советский Союз поддержит прекращение военных действий только в случае нахождения политического решения, удовлетворяющего Индию. Никсон позвонил британскому премьер-министру, чтобы сказать ему о своем опасении, что индийские цели могут зайти дальше Восточного Пакистана. Он получил общее впечатление согласия, но также и ясное подтверждение того, что Великобритания останется в стороне от этого дела.

26 ноября Фарлэнду удалось увидеться с Яхья Ханом, который принял предложение Фарлэнда о том, что он запросит ООН направить наблюдателей на пакистанскую сторону границы. Он запросил бы ООН взять на себя обеспечение оказания помощи беженцам в Восточном Пакистане и рассмотрел бы возможность разрешить бенгальским оппозиционерам встретиться с все еще находящимся в заключении Муджибуром Рахманом. В Дели Китинг встретился с г-жой Ганди в связи с визитом сенаторов Фрэнка Черча и Уильяма Саксби. Ее позиция стала даже еще тверже. Она повторила свою жалобу на то, что отсутствует какой-то политический прогресс со времени ее беседы с Никсоном. Теперь, по ее словам, под вопросом больше не Восточный Пакистан, а национальная безопасность Индии перед лицом нестабильного соседства. Играя до конца роль миролюбивого, придерживающегося умеренных взглядов человека, оказавшегося под воздействием происходящего, г-жа Ганди сказала, что она едва могла сдержать огромнейшее внутреннее давление с требованием принятия более решительных мер, – хотя было не очень-то ясно, что еще могла Индия сделать для того, чтобы доставить беспокойство, навредить и вторгнуться к своему соседу. Природное чутье Никсона вновь требовало дать ответ г-же Ганди в виде прекращения помощи. Я попросил его подождать следующего индийского шага. Нам лучше будет прореагировать тогда, когда провокация будет носить однозначный характер, а факты будут неопровержимыми. Государственный департамент выступил с идеей направления президентского письма Яхья Хану, г-же Ганди и Косыгину, вновь требующего выводов войск, хотя без указания относительно наказания за отказ на нашу просьбу. Хотя президентские письма участились с такой скоростью, что стала девальвироваться их значимость, я согласился, потому что они не принесли бы вреда, но могли обеспечить платформу для более сильных действий в дальнейшем.

Письмо от президента г-же Ганди информировало ее о готовности Яхья Хана разрешить наблюдателям от ООН нахождение на пакистанской стороне границы и напомнило ей о позиции Пакистана, предлагавшего односторонний отвод войск. Отметив ее признание о том, что индийские войска были задействованы на пакистанской территории, письмо подчеркивало, что «американский народ не поймет, если индийские действия приведут к крупномасштабным военным действиям».

Послание Косыгину вновь призывало Советы к сотрудничеству в продвижении мирного урегулирования кризиса и настоятельно побуждало Советский Союз заставить Дели вывести войска. Это было бесполезным жестом. Советское определение приемлемого решения совпадало с индийским.

Письмо Яхья Хану старалось убедить его не совершать попыток ослабить давление на осажденный Восточный Пакистан нападением на Индию из Западного Пакистана, где располагалась основная часть пакистанской армии. Даже хотя такой шаг был бы обречен на крах, отчаянные руководители могли бы посчитать это делом своей чести. Мы были озабочены тем, что пакистанский удар с запада просто дал бы окончательный предлог для Индии завершить расчленение всего Пакистана. Письмо Никсона перечисляло различные бесполезные попытки заставить Индию проявлять сдержанность; тем не менее, в нем президент выступал против экспансии войны. Яхья Хан принял Фарлэнда 27 ноября. Он был в отчаянии и готов к сотрудничеству, хотел просить Организацию Объединенных Наций немедленно направить наблюдателей на пакистанскую сторону границы для того, чтобы подтвердить оборонительные намерения Пакистана. Он предложил позволить Фарлэнду встретиться с адвокатом Муджиба. (Позже по мере эскалации войны Яхья Хан отозвал свое предложение.) И подтвердил свою готовность к контактам с членами провинциального бангладешского правительства в Калькутте, и «они не посчитают меня неотзывчивым».

Побеждающая сторона в войне редко готова идти на переговоры. Чем дольше длится битва, тем сильнее ее переговорные позиции. Единственным сдерживающим элементом является страх того, что, если она переусердствует, это вызовет внешние силы, которые могут лишить ее плодов победы. Г-жа Ганди в конце ноября оказалась на гребне успеха, и действия со стороны как Соединенных Штатов, так и Китая не давали ей серьезных причин для беспокойства. Администрацию Никсона склоняли к оказанию влияния на Пакистан. Китай в конце своей «культурной революции» оказался в военном плане совершенно не готов, и только что пережил внутренний кризис, затрагивающий лояльность своих военных.

Тем временем представитель Государственного департамента проявился с комментарием о том, как трудно его коллегам следовать стратегии Белого дома или разорвать сентиментальную привязанность к Индии, которой три десятка лет. Бывший посол США в Пакистане Бенджамин Хилборн Оелерт-младший написал письмо в «Нью-Йорк таймс», опубликованное 3 ноября, суть которого сводилась к тому, что Соединенные Штаты имеют обязательства прийти на помощь Пакистану «даже нашим оружием и людьми, если он будет атакован какой-либо другой страной». Представитель Государственного департамента ответил на вопрос 26 ноября, что отсутствуют такие секретные обязательства, обязывающие Соединенные Штаты прийти на помощь Пакистану. Если акцент сделать на фразе «оружием и людьми» и если находчивому адвокату будет позволено определить значение «обязывающие», то это заявление было очень близко к истине. Но это оказался неверный сигнал, если бы мы вообще хотели сдержать индийское нападение на союзную страну.

Г-жа Ганди была вне зоны доступа и не могла получить письмо президента. Она решила посетить свои войска недалеко от границы. Она отругала сверхдержавы (имея в виду Соединенные Штаты) за наглость жаловаться «на то, что мы предпринимаем шаги в защиту наших границ». Это выступление едва ли могло обратить мысли военных начальников, у которых теперь была свобода действия для пересечения границы, в направлении мира. В тот же самый день индийский министр обороны Джагдживан Рам сообщил ликующей толпе на политическом митинге в Калькутте, что индийские войска получили приказ продвинуться в глубь Пакистана и «заставить замолчать» пакистанскую артиллерию. На том же самом митинге ведущий объявил, что «Индия расколет Пакистан на части». А индийский полковник сказал корреспонденту 28 ноября, что часть правительства США по-прежнему отказывалась признать – что «наши войска вошли, потому что мукти-бахини попросили о помощи»[22].

Китинг в конце концов нашел г-жу Ганди 29 ноября и был принят с очередной порцией холодных перечислений жалоб Индии. Проблемы Яхья Хана, как она довольно точно определила, были созданы им самим, и «мы совершенно не собираемся облегчать ему его жизнь. Я не могу уже это контролировать». Когда Китинг попытался поднять вопрос о вторжениях в Пакистан, г-жа Ганди оборвала его: «Мы не можем позволить слушать советы, которые делают нас слабее».

Это заставило вновь вынести дела на рассмотрение вашингтонской группы специальных действий, которая 29 ноября обсудила безрезультатно вопрос о том, приняла ли Индия решение нанести удар до или после переговоров между Никсоном и Ганди. Вопрос не имел существенного значения, как и то, что ответ был совершенно очевиден. Несомненно, г-жа Ганди запланировала его заблаговременно и использовала свою поездку не как средство поиска решения, а как дымовую завесу для ее действий. Никак нельзя было завершить в 10-дневный срок индийские перемещения в период между возвращением г-жи Ганди и первыми операциями по пересечению границы. ВГСД наконец-то смирилась с фактом, что президент четко имел в виду прекращение некоторых видов помощи Индии, но Государственный департамент вел упорные арьергардные бои, чтобы свести сокращения к минимуму и сделать директиву достаточно неопределенной, чтобы получить максимум административной свободы действий. Все настолько перепуталось в категориях вооружений, которые мы могли бы перестать поставлять, что я сказал: «У нас есть контракты без лицензий и лицензии без контрактов», спрашивая, что же мы должны прекратить поставлять. Обнаружилось, что приветствовался отказ предоставлять новые лицензии, – несомненно, согласно теории о том, что это решение всегда можно пересмотреть после войны, когда страсти поутихнут. Мне следовало бы знать по той легкости, с какой межведомственное соглашение было достигнуто, что речь шла о мизерных суммах (около 17 млн долларов). Первый шаг, запрет на выдачу новых лицензий на военное оборудование для Индии, был объявлен Госдепом 1 декабря.

29 ноября я проинформировал Пекин через парижский канал обо всех наших заходах в отношении других стран и их реакции.

К 30 ноября г-жа Ганди повысила накал давления еще на одно деление. Выступая в своем парламенте, она саркастически приветствовала призыв о выводе войск, но «войска, которые должны быть выведены немедленно, являются пакистанскими войсками в Бангладеш». Она вылила ушат ледяной воды на любые переговоры с Пакистаном на том основании, что только избранные представители Бангладеш могут определять свое будущее, и что, по ее мнению, они не согласятся ни на что иное, кроме как на «освобождение». Таким образом, с Пакистаном не о чем было договариваться, кроме как о его расчленении.

Итак, ВГСД собралась вновь 1 декабря для обсуждения вопроса о том, не пора ли, больше чем через неделю после начала военных действий, созвать заседание Совета Безопасности ООН, и о том, какие дополнительные шаги могут быть предприняты для выполнения решения о прекращении военной помощи Индии. Возникло удивительное международное единство относительно нежелания обращаться к Совету Безопасности. Индия не хотела созыва Совета Безопасности, потому что, несмотря на лицемерие в этом органе, невозможно было избежать признания о ее вторжении в суверенное государство – член ООН. Индия могла бы избежать осуждения только благодаря обещанному советскому вето. Пакистан не хотел обсуждения в Совете Безопасности из-за опасения, что дискуссии могли бы перерасти в общую критику репрессий в Восточной Бенгалии; кроме того, он хотел, чтобы в центре внимания было его приглашение наблюдателям ООН расположиться на пакистанской стороне границы – предложение, официально переданное Генеральному секретарю ООН. Советский Союз не горел желанием оказаться вынужденным применить вето; Хуан Хуа сказал мне, что Китай поддержал бы все, что захотел бы сделать Пакистан. Внутри нашего правительства Государственный департамент не хотел идти в Совет Безопасности, опасаясь «уклона» указаний Белого дома. Я был в колебаниях, потому что не очень-то хотел выносить на свет внутренние свары, которые вызвали бы наши указания. Печально было констатировать состояние Организации Объединенных Наций, когда полномасштабная агрессия со стороны крупной державы рассматривалась жертвой, союзником, агрессором и другими великими державами как слишком опасная, чтобы ее выносить на официальное обозрение международного органа, взявшего на себя обязательство помогать защищать мир.

Война расширяется

2 декабря пакистанский посол Раза вручил от Яхья Хана президенту Никсону письмо, содержащее ссылку на статью 1 двустороннего соглашения 1959 года между Соединенными Штатами и Пакистаном как основы помощи США Пакистану[23]. Американское обязательство в отношении Пакистана, таким образом, было официально затронуто. Государственный департамент красноречиво утверждал, что не существует никаких таких обязывающих обязательств; он регулярно высказывал свое мнение на открытых брифингах. Им было отмечено, что статья 1 говорит только о «необходимых действиях», подпадающих под действие наших конституционных процессов; она не конкретизировала, какие именно действия должны быть предприняты. Госдепартамент также утверждал, что данное обязательство было ограничено контекстом, содержавшимся в резолюции 1958 года по Ближнему Востоку, ставшей «доктриной Эйзенхауэра»[24], которая, как было заявлено, предполагала исключение индийско-пакистанской войны. Госдеп просто проигнорировал все другие контакты между нашим правительством и Пакистаном.

Образ великой нации, ведущей себя подобно юристу-крючкотвору, выискивающему юридические лазейки, никак не мог вдохновить других союзников, подписавших договоры с нами или опирающихся на наши высказывания, свято веря в то, что мы серьезны, и смысл слов означает примерно то же самое, что они подразумевают. Договор с Пакистаном был идентичен с несколькими другими двусторонними и многосторонними соглашениями, – которые, судя по нашим заявлениям, теперь ставились под сомнение. И договор был подкреплен в случае с Пакистаном множеством дополнительных заверений в поддержке. Факт оставался фактом: на протяжении десятков лет наших отношений с Пакистаном вырос сложный механизм связи со стороны администраций Кеннеди и Джонсона, выходящий за рамки пакта 1959 года, одни договоренности были устными, другие оформлены письменно, их простой смысл заключался в том, что Соединенные Штаты придут на помощь Пакистану, если он подвергнется нападению со стороны Индии[25]. Конечно, цель состояла в том, чтобы обойти пакистанские просьбы о вооружении после индийского нападения на Гоа в декабре 1961 года и индийско-пакистанской войны 1965 года. Заверения в будущей поддержке со стороны США были заменителем немедленной материальной помощи. Но, если уж на то пошло, это даже усугубило ситуацию. Все выглядело так, будто Соединенные Штаты избегали поставлять оружие союзнику, вначале путем обещания позже оказать помощь, если угроза станет реальностью, а затем не сдержать обещания под предлогом сверхумного юридического комментария.

Я не предлагал слепо вести нашу политику только из-за того, что наши предшественники когда-то что-то сказали. Решения великой державы будут формироваться в зависимости от требований национального интереса, который воспринимался на момент принятия решения, а не просто в силу абстрактных юридических обязательств, неважно расплывчатых или точных. Не следует ожидать ни от одного государства, чтобы оно пошло на риски, если его интересы и обязательства вступают в полное противоречие друг с другом. Но точно так же страна, которая систематически игнорирует свои обязательства, возлагает на себя тяжкое бремя; ее дипломатия утратит гибкость, которая зависит от репутации надежности. Она не может больше отвечать на непосредственно поступающие запросы от союзников обещаниями будущих действий. Пакистан, более того, был союзником других союзников – Ирана, Турции – и другом Саудовской Аравии и Иордании, в то время изолированных в преимущественно радикализированном Ближнем и Среднем Востоке. И он был другом Китая и находился в тесной связи с Пекином, который осторожно и медленно продвигался к новым отношениям с нами, основанным на надежде на то, что мы сможем поддерживать глобальное равновесие. Мы не могли себе позволить заполучить репутацию ненадежности.

Никсон уютно устроился в Ки-Бискейне; мы с ним часто говорили. У него не было намерения оказаться вовлеченным в военные действия, но он был полон решимости сделать хоть что-нибудь. Он распорядился остановить выдачу оставшихся лицензий на оружие для Индии. Он хотел полного прекращения экономической помощи (я знал, что это никогда не произойдет с учетом привязанностей нашей бюрократии). Он хотел, чтобы Государственный департамент сделал заявление с жесткой критикой индийской непримиримости. «Если они не хотят этого, Циглер сделает это из Флориды, и это будет взрывом». Я передавал эти указания Роджерсу, который не испытывал никакого энтузиазма по их поводу и попытался проработать пути для того, чтобы огласить это заявление почти к концу дня, в результате чего был бы значительно уменьшен объем освещения со стороны прессы.

В очередной раз события на субконтиненте застали нас врасплох. Яхья Хан наконец-то был загнан в угол своим скрыто неумолимым противником из Дели. На протяжении кризиса длительные периоды паралича и бездеятельности Яхья Хана сменялись неожиданными попытками найти выход из затруднительного положения – как правило, слишком запоздалыми. В течение 11 дней он оставался безучастным, в то время как индийские войска врезались все глубже и глубже в Восточный Пакистан, фактически расчленяя его страну. Останься его войска вне военных действий на границах Западного Пакистана, Яхья Хан был бы свергнут. А отреагировать означало бы попасть в индийскую западню и дать предлог тотального удара по Восточному, а, в конечном счете, и по Западному Пакистану. Яхья Хан предпочел дорогу чести, так он это обозначил. 3 декабря он дал команду своей армии пойти в наступление в Западном Пакистане, что, как он должен был хорошо знать, было равнозначно самоубийству. В простой солдатской манере Яхья Хан решил, как я сказал Никсону, что, если Пакистан будет разрушен или расчленен, он должен пасть в борьбе.

Реакция нашего правительства заключалась в том, чтобы использовать пакистанский удар в качестве отличного предлога для того, чтобы отложить заявление с нападками на индийские преступления, которое Никсон приказал сделать накануне, под предлогом того, что в очередной раз у нас нет всех фактов. Это вело к повторяющимся спорам между мной и Роджерсом, считавшим, что с распространением войны обращение в Совет Безопасности становится неизбежным. Критика Индии в этих условиях означала бы принятие на себя роли судьи, которую лучше всего оставить для международного органа. Другими словами, мы стали бы действовать как судьи, а не как союзник или даже не как сверхдержава, имеющая свои интересы и обязательства. Выступив ранее против обращения в Совет Безопасности, Госдеп сейчас ратовал за это как повод избежать односторонней реакции Соединенных Штатов и затянуть с выбором нами той или иной позиции вообще. Я в итоге смирился и дал возможность департаменту лишь вскользь упомянуть об осуждении Индии, которое приказал сделать Никсон. А теперь, когда Совет Безопасности будет заниматься вопросом расширяющейся войны, мы можем поднять вопрос там. И я знал, что Джордж Буш, наш способный посол в ООН, осуществит политику президента. После долгих проволочек Госдеп, в конце концов, объявил 3 декабря о прекращении выдачи оставшихся лицензий на оружие для Индии – едва ли это можно было бы назвать сокрушительной реакцией на развязывание полномасштабных военных действий на субконтиненте.

К этому времени Никсон был на подъеме. Как всегда, его подход состоял из многих переплетающихся мотивов. Он хотел сохранить свою китайскую инициативу, и понимал, что «беспристрастность» будет играть на руку Индии. Он хотел отвести от себя вину за происходящее и страшно не хотел конфликта с Роджерсом. Но он был настойчив в том, чтобы придерживаться жесткой линии в Совете Безопасности. Его инициативы каскадом низвергались в мое ведомство, будучи вполне конкретными по определению направлений, но менее определенными в методах осуществления.

В такой атмосфере ВГСД собралась 3 декабря для выработки курса. Это была встреча, зафиксированная в записях, которые попали в руки автора колонки Джека Андерсона. Вне контекста эти записи звучали так, будто Белый дом одержим своими предубеждениями, но их можно было понять только с учетом фона нескольких предшествующих месяцев бесполезного и яростного сопротивления со стороны бюрократического аппарата недвусмысленным решениям президента. «Я получал взбучку каждые полчаса от взбешенного президента, который говорит, что мы не были достаточно жесткими», – комментировал я, как полагал, в приватной обстановке ситуационной комнаты. «Он действительно не считает, что мы выполняем его пожелания. Он хочет склониться в сторону Пакистана и полагает, что каждый брифинг или заявление делаются с совершенно противоположными намерениями». Это, разумеется, было чистой констатацией фактов.

Мой сарказм никоим образом не повлиял на пристрастия ведомств. Когда я передавал указания президента прекратить экономическую помощь Индии, Госдеп предложил сделать аналогичный шаг в отношении Пакистана, – несмотря на мнение президента о том, что Индия была виновной стороной из-за своей воинственности. Это побудило меня в раздражении вновь сделать заявление о том, кто к чему склоняется: «Трудно склоняться в пользу Пакистана, как этого хочет президент, если каждый раз, когда мы предпринимаем некие действия в отношении Индии, мы должны делать аналогичные вещи в отношении Пакистана. Просто имейте это в виду в неофициальном виде, пока я не довел это до сведения президента».

Представители Государственного департамента на межведомственных встречах чувствовали себя очень и очень неловко. Подвергаясь едкой критике с моей стороны за проволочки, находясь под давлением со стороны собственного начальства, требующего от них напористости в противостоянии с Белым домом, они вынуждены были маневрировать в опасных водах. Джо Сиско, к примеру, получил приказ от Белого дома 4 декабря проинформировать прессу в неофициальном плане и объяснить нашу критику индийской политики. Он это проделал вполне лояльно и умело к вящему недовольству со стороны государственного секретаря, который тут же запретил ему появляться на телевидении, чтобы повторить те же самые высказывания в записи. Ответственность за условия, которые я описываю, должна ложиться на лица в руководстве, включая меня самого. Я перечислил аппаратные игры не для того, чтобы оценить вину, а проиллюстрировать государственные архивы, которые будут выглядеть неполными без этого.