Годы в Белом доме. Том 2

У нас не было иллюзий по поводу советских мотиваций. Но я не принимал тогда, и не принимаю сейчас, предположения о том, что нас бы непременно обыграли Советы в политическом соревновании. На самом деле соревнование могло бы быть выдержано во внутреннем плане, только если бы мы не побоялись прозондировать перспективы сосуществования. Только после этого мы были в состоянии противостоять вызовам как единый народ. Никакой другой курс не дал бы нам такой возможности сомкнуть наши ряды. Готовились ли Советы к переговорам или к конфронтации, наша задача оставалась одной и той же: Соединенные Штаты должны были бороться за мир, но они должны были быть уверены в том, чтобы стремление к миру отражало чувство справедливости и не превратилось в паническое бегство с односторонними уступками.

Мы использовали эру переговоров для достижения наших целей обеспечения мира и защиты свободы. Вот что я написал Никсону в отчете о моей беседе с Громыко 30 сентября:

«Мы можем полагать, что Советы, даже следуя этой новой «позитивной» линии, будут преследовать собственные национальные интересы, выторговывая уступки для своих друзей и, нормальным образом, пробивая себе тактический путь. Но перспективы и взаимосвязь Ваших двух встреч на высшем уровне дает нам полезный рычаг. Если правильно разыграем наши карты, мы можем рассчитывать на некоторые конструктивные результаты».

II

Стычка: индийско-пакистанский кризис 1971 года

Причины трагедии

При каждой администрации случается какое-то событие, которое ярко проявляет пределы человеческой прозорливости. В год неопределенности по Вьетнаму, открытия Китаю и развивающихся отношений с Советским Союзом меньше всего наша администрация хотела бы столкнуться с кризисом в Южной Азии. И как бы для того, чтобы подчеркнуть элемент случайности во всем нашем планировании, оно, это событие, было вызвано, ни много ни мало, циклоном.

Индийский субконтинент, на юге граничащий с Индийским океаном, на севере упирающийся в Гималаи, а на западе в горы Гиндукуш, которые сливаются с небесами, решив перекрыть вздыбившиеся массы, и превращающийся на востоке в болота и реки Бенгалии, существовал на протяжении тысячелетия как отдельный мир. Его северные равнины летом плавились от лишающей сил жары и страдали от невообразимого холода зимой. Его весь утопающий в буйной растительности юг располагает к спокойной и размеренной жизни. Населяющие его говорящие на разных языках народы свидетельствуют о волнах завоевателей, которые обрушивались на них через горные перевалы из соседних пустынь, а иногда и из-за моря. Ханьцы, монголы, греки, персы, могулы, афганцы, португальцы и, наконец, англичане создавали империи, а затем исчезали, оставляя массы не помнящих ни о пришедших, ни об ушедших.

В отличие от Китая, который так успешно переустанавливал собственную матричную основу права и культуры на захватчиков, что они становились неотличимыми от китайского народа, Индия возвышалась над иностранцами не при помощи их привлечения, а отделения от себя. Захватчики могли сооружать потрясающие монументы в знак своей собственной важности, как бы для того, чтобы уверить самих себя в своем величии, сталкиваясь с почти полным равнодушием, но индийские народы выжили, создавая взаимоотношения, характеризующиеся полным неприятием иностранного влияния. Подобно Ближнему Востоку, Индия является родиной великих религий. И все же, в отличие от Ближнего Востока, эти религии не были религиями экзальтации, они проповедовали выносливость. Они вдохновляли человека не пророческими видениями мессианских свершений, а представляя свидетельства хрупкости человеческого существования. Они предлагали не личное спасение, а утешение в неизбежности судьбы. Там, где каждый человек с рождения отнесен к той или иной категории, его несостоятельность никогда не бывает личной, его качества испытываются его способностью выдержать свое предназначение, а не сформировать свою судьбу. Кастовая система не нравится цивилизациям, полным решимости добиваться полной самореализации в своей единственной жизни. Она обеспечивает чрезвычайную способность к восстановлению сил и дает утешение на более длинную перспективу. Религия индуизма – это гордая и самодостаточная религия, не принимает новообращенных. Можно либо родиться в лоне этой религии, либо навсегда быть лишенным ее утешения и гарантированного положения. Иностранные завоевания не имеют никакого значения в свете такой полной замкнутости. Эта религия не дает неиндийцам никакого статуса в индийском обществе, что предоставляет возможность индийской цивилизации выжить, а временами даже и процветать на протяжении столетий иностранного правления. Конечно, так много вторжений должно было оставить сугубо человеческое, а не только архитектурное наследие. Мусульманские завоеватели, представлявшие привлекающую на свою сторону религию, предлагали массовое обращение в ислам как путь для индусов, принадлежащих к низшим кастам, смягчить свои условия существования. Они добились только частичного успеха, поскольку новообращенные мусульмане теряли даже то уважение, которое обеспечивал их статус принадлежности к низкой касте. Так были посеяны семена религиозной ненависти, раздиравшей субконтинент на протяжении прошлых поколений.

Великобритания была в числе одних из самых последних завоевателей, заменивших мусульманских Великих Моголов и некоторых индуистских правителей на севере и посадивших местных индуистских правителей на юге, – осуществив этот цикл, как казалось, на века. Однако в одном важном аспекте завоевание Великобритании было иным. Правда, что оно стало возможно как раз в силу того, что англичане заменили один комплект правителей другим по образцу, который стал традиционным. Психологической основой этого стало то, что концепция государственности еще не существовала. Но именно Британия наделила субконтинент – в дополнение к существовавшим религиозным, культурным и географическим проявлениям – еще и политическим самосознанием. Англичане впервые представили однородную структуру правления, административного управления и права. Затем они показали западные ценности национализма и либерализма. Как ни парадоксально, но внедрение ими самими ценностей национализма и демократии привело к тому, что англичане оказались «чужаками», к трансформации культурных проявлений в политическое движение. Индийские руководители, получившие подготовку в британских школах, требовали для своих народов ценности их правителей. А нерешительность сопротивления со стороны Великобритании показывала, что она потерпела поражение в нравственном сражении еще до начала участия в физическом.

По мере появления перспектив обретения государственности разноязычные национальности, которые осели в Индии из-за вторжений извне, теперь оставались один на один со своим растущим как на дрожжах народонаселением, своей гнетущей бедностью и, прежде всего, сами с собой. Почти треть общего населения представляли собой мусульмане, которые концентрировались в Западном Пенджабе и Восточной Бенгалии, но имея важные вкрапления по всей Индии. Многие из этих народов, до сего времени бывшие изгоями в индийском обществе, посчитали неприемлемым жить в светском государстве, в котором доминируют те, кто веками презирал их. Британским решением в 1947 году стало разделение по религиозным водоразделам.

Таким образом, были рождены, среди немыслимого ужаса и межплеменных беспорядков, государства Индии и Пакистана. Последний был составлен из двух частей: Западного, в котором доминировал Пенджаб, и Восточного, Бенгалии[14], отделенных друг от друга тысячами километров индийской территории, эти части не имели общего языка и удерживались вместе не общей экономикой или историей, а исламом и общим страхом индусского господства. Само существование Пакистана было вызовом индийским националистам, они, подобно другим руководителям движений за независимость, мечтали предъявить притязания на всю территорию, которой правила бывшая колониальная держава. И Индия видела в соседнем мусульманском государстве потенциальную угрозу собственному единству. Поскольку более 50 млн мусульман оставалось под господством Индии, то либо они рано или поздно станут заявлять о своих правах на собственное национальное существование, либо так или иначе создание Пакистана было на самом деле без особой необходимости навязано англичанами, о чем некоторые индийские националисты не уставали заявлять. Со своей стороны, Пакистан, осознавая, что даже индусы, принадлежащие самой низкой касте, считали себя частью системы выше мусульманской, смотрел на своего более крупного соседа со страхом, с недовольством и временами с ненавистью.

Немного старых соседей имеют так мало общего, несмотря на их соседство на протяжении нескольких столетий, как эти мудреные и сложные индусы и более простые и более прямолинейные мусульмане. Это отражается в контрастности их архитектуры. Тонко вырезанные индуистские храмы имеют укромные местечки и углы, чьи кажущиеся бесконечными детали не передают какого-то единого вида и не имеют какого-то общего значения. Мечети и форты, которыми мусульмане усеяли северную треть субконтинента, просторны, изящны и романтичны, их великолепное богатство контрастирует с пышущей жарой сельской равниной, их бесчисленные фонтаны отражают стремление к отделению от суровой окружающей действительности и ностальгию по менее сложным регионам, откуда выдавили их создателей.

В 1950-е и 1960-е годы Америка, не имевшая понятия о погруженности этих новых стран в самих себя, попыталась сформировать их в соответствии с собственными представлениями. Мы приняли за чистую монету заявление индийского премьер-министра Джавахарлала Неру выступать в качестве нейтрального нравственного арбитра в мировых делах. Мы едва ли заметили, что это была именно та политика, при помощи которой слабая страна стремится добиваться влияния, не соответствующего ее мощи, или что Индия редко соотносила международные претензии с готовностью брать на себя какие-то риски, за исключением субконтинента, на котором она видела свое предназначение. А мы рассматривали Пакистан просто как потенциального военного союзника против коммунистической агрессии. Никто не понимал, что большинство пакистанцев считало своей реальной угрозой безопасности Индию, именно ту страну, которую мы поместили в пантеон абстрактной морали и которая, в свою очередь, рассматривала наше вооружение Пакистана как вызов, подрывая нашу попытку заботиться о своем протеже.

В одно и то же время мы переоценили возможности получения политического одобрения со стороны Индии и неправильно оценили цель военных усилий Пакистана. Мы оказались сверхчувствительны к «мировому мнению», которое Индия якобы представляла. Но мы также пытались подключить Пакистан к концепции сдерживания, которую он не разделял. Правовое обязательство в отношении совместной обороны, как предполагалось, должно было представлять сдерживающий фактор по отношению к коммунистической агрессии, даже когда члены предполагаемого альянса мало что могли сделать для того, чтобы подкрепить силы друг друга или имели мало общих целей. Пакистан стал нашим союзником по Организации договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО) и Организации центрального договора (СЕНТО)[15]. Пакистан в силу этого имел право на получение военной помощи от США, которая предназначалась для использования против коммунистической агрессии, но, как подозревала Индия, предназначалась для иных более вероятных целей.

Военные альянсы, сформированные во времена администрации Эйзенхауэра, вызывали противоречия в Америке, когда демократическая оппозиция нападала на них как на примеры чрезмерного акцентирования на военные соображения. Индия была в особенном почете у американских либералов, видевших в ее приверженности демократии основу национального партнерства, а в успехах ее подающей надежды экономики отповедь коммунистическим утверждениям, что они представляют то, за чем будущее. Неудивительно, что после смены администрации в 1961 году интерес Вашингтона к Пакистану охладел весьма заметно; на смену устным заверениям в американской защите все больше стали приходить растущие поставки военного снаряжения. (Увеличение этих заверений вернулось и стало нас преследовать в 1971 году.) И все это время Индия настойчиво и умело работала над тем, чтобы подорвать военные отношения между Пакистаном и Соединенными Штатами даже после того, как создала собственную значительную военную индустрию и установила взаимоотношения с Советским Союзом по существенным военным поставкам.

Индийско-пакистанская война 1965 года дала нам предлог в какой-то степени освободиться от обязательств. Соединенные Штаты прекратили поставки всех видов военного оборудования обеим сторонам (эта политика была в какой-то мере пересмотрена в 1966–1967 годах, чтобы позволить передачу нелетальных видов вооружения и запасных частей ко всем видам военного снаряжения). Кажущееся равное отношение было обманчивым; практическим последствием стало нанесение ущерба Пакистану, поскольку Индия получала большую часть своих вооружений либо из коммунистических государств, либо из собственных арсеналов. Президент Джонсон, зная об односторонней направленности этих действий, обещал организовать передачу в Пакистан некоторых устаревших видов американских танков через такие третьи стороны, как Турция. Но он так и не завершил эту передачу, частично потому, что не хотел использовать сокращающуюся поддержку в конгрессе на то, что могло бы показаться ему не очень важным решением, а частично потому, что третьи стороны сами передумали соглашаться участвовать в этой сделке.

Мой собственный опыт с субконтинентом должен был предостеречь в отношении накалившихся там страстей. В январе 1962 года, пока я еще был формально консультантом при президенте Кеннеди, Информационное агентство Соединенных Штатов Америки организовало цикл лекций для меня по субконтиненту. Наш посол в Индии Джон Кеннет Гэлбрейт, один из моих хороших друзей, не был ни капли обеспокоен по поводу воздействия на его предположительно чувствительных и миролюбивых подопечных профессора Гарварда, чьей главной заявкой на известность в то время была книга под названием «Ядерное оружие и внешняя политика»[16]. Я быстро успокоил его, оказавшись втянутым в дела Пакистана после моего прибытия в аэропорт Дели. На неизбежной пресс-конференции я ответил на вопрос относительно Кашмира, как я полагал, дав очень дипломатичный ответ, – что не знаю достаточно хорошо о нем, чтобы сформировать какое-то свое суждение. Когда меня спросили о начинающемся флирте Пакистана с Китаем, я неохотно признался в неведении относительно этих дел, что в свете преобладающего мнения о присущей Китаю агрессивности казалось верхом глупости. Поэтому высказался в том плане, что не мог себе представить, чтобы Пакистан делал такие глупые вещи. Руководители Пакистана уже чувствовали себя подвергнутыми дискриминации, потому что какой-то профессор Гарварда был назначен послом в Дели, в то время как для Исламабада годился только «карьерный» дипломат. Но они были слишком осмотрительны, чтобы критиковать личного приятеля Кеннеди. Мое интервью в аэропорту неожиданно оказалось очень удачным. Оно дало возможность пакистанской прессе проявить свое недовольство в отношении другого гарвардского профессора и менее связанного с Кеннеди. Мое признание в невежестве относительно Кашмира было превращено в символ американского безразличия. Использование слова «глупый» в одной фразе со словом «Пакистан», – даже просто для того, чтобы отрицать, что Пакистан глуп, – превратилось в национальное оскорбление. Но был один плюс. Кампания в пакистанской прессе моментально превратила меня в значимую фигуру в Индии. Так, в 1962 году, по крайней мере, обвинение состояло в том, что я больше склоняюсь в сторону Индии.

В конечном счете, дела успокоились и все устаканилось, так что я смог показаться в Пакистане во время той же поездки. Я немедленно продемонстрировал, что не утратил контакта с реальностью. Вернувшись в Пешавар после экскурсии на Хайберский перевал, я попал в засаду одного пакистанского журналиста, спросившего меня, видел ли я какие-нибудь признаки активизации пуштунов[17]. Исходя из теории о том, что субконтинент был лишен моих остроумных замечаний довольно долгое время, я ответил так: «Я бы не признал активизацию пуштунов, даже если бы в результате получил удар по своей физиономии». Получившийся в итоге заголовок «Киссинджер не признает Пуштунистан» вызвал официальный афганский протест в Вашингтоне, но, по крайней мере, сделал из меня кратковременного героя в Пакистане. Неизвестно, чего еще я смог бы добиться, если бы в порыве страсти к путешествиям посетил Афганистан. Но ЮСИА решило, что у него есть нечто большее, чем тратить деньги на культурный обмен, и что мне с моими талантами лучше оставаться дома.

Таким образом, мне следовало бы лучше узнать этот регион, прежде чем втягиваться в безумные дела субконтинента в 1971 году.

Когда Администрация Никсона пришла к власти, цель нашей политики на субконтиненте состояла в том, чтобы всего-навсего избежать дополнительных осложнений на нашу голову. На протяжении нелегких 25 лет сосуществования Индия и Пакистан провели две войны. Мы старались поддерживать добрые отношения с ними обеими. Никсон, мягко говоря, был менее восприимчив к индийским заявлениям относительно морального лидерства, чем кто-либо из его предшественников. На самом деле он рассматривал мнение, что он считал действия своих предшественников этаким якобы угодничеством перед Индией, ярким примером либеральной придурковатости. Но это не помешало ему осуществить умеренно успешный визит в Дели в 1969 году во время мирового турне. Он быстро отказался от своего представления о толпах, по сравнению с мнением Эйзенхауэра в 1956 году. Прием был сдержанным; толпы были вполне в разумных пределах; обсуждения носили, как их назвали бы языком коммюнике, «конструктивный и деловой» характер. Никсон выступил с очень ярким тостом на обеде, отдал дань уважения мудрости Махатмы Ганди и вдумчиво рассуждал о природе мира в современном мире.

Но Никсон и г-жа Индира Ганди, индийский премьер-министр и дочь Неру, не были предназначены судьбой друг для друга в личном плане. Ее мнение о своем почти наследственном нравственном превосходстве и угрюмое молчание разбудили присущие Никсону подспудные чувства неуверенности в себе. Ее отношение к Никсону сочетало презрение к символу капитализма, очень популярное в развивающихся странах, с намеком на то, что не все предосудительные вещи, которые она слышала о президенте от своих интеллектуальных друзей, являются ложью. Комментарии Никсона после встреч с ней зачастую носили нецензурный характер. С другой стороны, Никсон понимал руководителей, действующих на основе лишенной сантиментов оценки национального интереса. Если кому-то удавалось пробиться сквозь жесткую риторику уверенного в своей правоте человека, то можно было понять, что г-жа Ганди не имела себе равных в деле хладнокровной оценки разных элементов власти. Политические отношения, по своему существу, в силу этого были гораздо лучше, чем личные.

Каковы бы ни были личные мнения-сомнения Никсона относительно премьер-министра, Индия продолжала получать значительную поддержку в конгрессе и в самом его правительстве на протяжении первого срока работы его администрации. Г-жа Ганди еще не успела разочаровать американцев своим ядерным испытанием и претензией на авторитарное правление. Эмоциональные связи с самой многонаселенной демократией в мире сохранялись. Крупные суммы по программе помощи предлагались администрацией и проходили через конгресс при минимальной оппозиции. За период с 1965 по 1971 год Индия получила 4,2 млрд долларов американской экономической помощи, примерно 1,5 млрд долларов из них пришлись на годы правления Никсона.

Если Индия согревалась теплом конгресса, а президент испытывал к ней полное равнодушие, то ситуация с Пакистаном была совершенно противоположной. Пакистан был одной из стран, в которых Никсона принимали с уважением, когда он еще не был у власти. И он никогда не забывал этого. А грубоватые, прямолинейные военные правители Пакистана были гораздо ближе ему, чем сложные и явно высокомерные руководители Индии из числа представителей высшей касты брахминов. С другой стороны, Пакистан никогда не пользовался такой популярностью и симпатией в Америке, как Индия, по крайней мере, в формирующих общественное мнение группах. Он не представлял принципы, которые американцы могли бы обозначить как «прогрессивные» лозунги и пацифистски звучащую нравственность самой крупной в мире демократии. Более того, Индия была намного больше и имела население, превосходящее население Пакистана в четыре-пять раз. Таким образом, существовали весьма трезвые расчеты в отношении преимуществ, которые мы отдавали нашим отношениям с Индией.

Никсон произвел немного изменений в унаследованную им политику на субконтиненте, за исключением принятия более теплого тона в отношении к Пакистану. Мы с ним – как единственные высокопоставленные официальные лица – были глубоко признательны за роль Пакистана в качестве канала связи с Китаем. Это была услуга, за которую руководители Пакистана, к их чести, никогда не требовали никакой взаимности или специального отношения. Единственным конкретным жестом, который сделал Никсон, – и это тоже было в порядке сохранения обещания, сделанного его предшественником, – явилось одобрение летом 1970 года небольшого пакета военного снаряжения для Пакистана. Это должно было стать «одноразовым исключением» в эмбарго на американские вооружения. В него входили около 20 самолетов и 300 бронетранспортеров, но не было ни танков, ни артиллерии. Пакет был на сумму 40–50 млн долларов (или несколько больше, в зависимости от типа выбранных самолетов). Индия, которая увеличивала свои военные закупки в среднем до 350 млн долларов в год, – почти в 10 раз больше этой суммы, – подняла бурю протеста. В то же самое время Индия обвиняла нас во вмешательстве в ее внутренние дела, потому что некоторые из сотрудников нашего посольства – вероятно, самого многочисленного посольства в нашей дипломатической службе – периодически встречались с оппозиционными лидерами. Это не являлось выполнением спланированной Вашингтоном стратегии, а представляло собой естественную деятельность в стране с наличием свободных институтов; это было странное обвинение для руководителей демократической страны. Но буря вскоре все-таки разразилась.

К 1971 году наши отношения с Индией достигли состояния раздраженно напускной сердечности, подобно супружеской паре, которая и разводиться не желает, и жить вместе не может. Наши отношения с Пакистаном были отмечены сверхъестественной дружбой, у которой было мало конкретного содержания. На субконтиненте, по крайней мере, альянс с Соединенными Штатами не представлялся дающим значительные выгоды по сравнению с неприсоединением.

В начале 1971 года ни один из наших руководящих политических деятелей не думал, что субконтинент попадет в число приоритетов в нашей повестке дня. Казалось, он не требовал никаких немедленных решений, кроме ежегодных программ помощи и усилий по ликвидации последствий трагических естественных бедствий в конце 1970 года. Он оказался идеальной темой для долгосрочных исследований. Я дал указание подготовить три таких документа в конце 1970 года. Два касались советской военно-морской мощи в Индийском океане и вытекающих последствий, третий анализировал нашу долгосрочную политику в отношении Индии и Пакистана, включая цели Советского Союза и коммунистического Китая, и взаимосвязь между ними. Каждое из этих исследований не требовало никакого срочного решения на довольно большую перспективу; не было расчетов и в плане какого-либо серьезного кризиса.

Два циклона

С самого начала своего создания Пакистан стремился к обретению надежной законности. Ни одно правительство после смерти основателя государства не пробыло полный срок на своем посту. Каждая смена власти происходила путем того или иного переворота: военное правительство сменялось гражданским и, наоборот, при доминировании военных. 1970 год, как ожидалось, будет годом конституционного правительства. Выборы должны были в итоге пройти в декабре. Президент Пакистана Яхья Хан нанес визит Никсону в октябре во время празднования 25-летия создания Организации Объединенных Наций, когда Никсон передал ему уже описанное здесь послание для Чжоу Эньлая. Я воспользовался возможностью, чтобы спросить Яхья Хана, что случится с полномочиями президента после выборов. Яхья Хан был предельно откровенным. Он предвидел образование множества партий как в Западном, так и в Восточном Пакистане, которые будут постоянно бороться друг с другом внутри каждой части страны, а также между собственно этими двумя частями. В силу этого президент останется арбитром политики Пакистана.

Перед тем как его предсказание подверглось проверке, разрушительный циклон обрушился на Восточный Пакистан 12–13 ноября. Согласно большинству отчетов, как я написал Никсону, это было крупнейшей катастрофой столетия в плане разрушения собственности и человеческих жертв, как предполагалось, около 200 тысяч человек погибло. Всесторонняя программа по оказанию помощи, которую Никсон приказал осуществить, могла только затронуть внешнюю сторону страданий. Усилия по восстановлению носили хаотичный и неэффективный характер. Оппозиция обвинила правительство Яхья Хана в полной некомпетентности и даже хуже того. Политическая буря, разразившаяся в конце, оказалась даже более разрушительной, чем природная.

То ли циклон выкристаллизовал оппозицию центральному правительству и усилил чувство горести и самоидентичности Восточного Пакистана, то ли сам Яхья Хан неверно оценил повсеместные настроения, но состоявшиеся 6 декабря выборы превратились в плебисцит по вопросу о том, как Яхья Хан справился с кризисом, и оказались катастрофой для военных правителей. «Авами лиг», или Народная лига, боровшаяся за автономию Восточного Пакистана, завоевала 167 из 169 мест, за которые велась борьба на Востоке, получив большинство и в национальной ассамблее, где насчитывалось 313 мест. Ее лидер шейх Муджибур Рахман (известный как Муджиб), в силу этого, неминуемо должен был стать бесспорной фигурой в Восточном Пакистане и иметь мощное влияние во всей стране. Политическая драма обрела свое напряжение, когда сравнительно доминирующие позиции занял в Западном Пакистане Зульфикар Али Бхутто, лидер пакистанской народной партии. Выступая против военного правления, Бхутто был сторонником сильного центрального правительства и единого Пакистана. Он яростно сопротивлялся настойчивому стремлению Муджиба к автономии Восточного Пакистана, и в этом он мог непременно рассчитывать на поддержку военных. (Действительно, он вполне мог придерживаться этой позиции, чтобы оказаться более приемлемым для военных.) «Авами лиг» выдвинула программу из шести пунктов для достижения полной автономии в качестве провинции для Восточного Пакистана, которая оставляла за центральным правительством некоторые неясные обязанности только в области внешней политики и обороны. Каждая из двух частей Пакистана, согласно этой программе, имела бы свою валюту, отдельные счета для валютного обмена, собирала бы свои налоги и устанавливала бы собственную бюджетно-налоговую политику, а также содержала бы свои милицейские и полувоенные подразделения. Яхья Хан и Бхутто отвергли это как означающее отделение. Патовая ситуация – или кризис – оказалась неизбежной.

16 февраля 1971 года я запросил межведомственное исследование альтернативных вариантов на случай попытки Восточного Пакистана отколоться; 22 февраля я отправил свой анализ президенту:

«[Муджибуру и Бхутто] пока не удалось сделать хотя бы начальные шаги для установления неофициального консенсуса в отношении новой конституции. Президент Яхья Хан остается приверженцем передачи своего военного правительства гражданским политикам, однако он стоит на том, что не намерен возглавить весь этот процесс раскола Пакистана. …[Муджиб] сейчас планирует продолжать выдвижение своих требований фактической автономии Восточного Пакистана и, если ему это не удастся, – что вполне вероятно, – то он собирается объявить независимость Восточного Пакистана».

Яхья Хан оказался между своим нежеланием объединиться совместно с Бхутто и своим неприятием псевдонезависимости Восточного Пакистана, которой требовал Муджиб. Он отложил созыв национальной ассамблеи, назначенной на начало марта, чтобы дать политическим лидерам больше времени на улаживание своих разногласий, но этот шаг еще больше настроил Восток против. В конце концов Яхья Хан назначил ассамблею на 25 марта, утверждая, что два гражданских антипода, столкнувшись с тупиковой ситуацией, которая могла бы расколоть страну, предпочтут компромисс. И в этом рассуждении, как оказалось, Яхья Хан ошибался. Несомненно, Бхутто был одним из умнейших людей в пакистанской политике, он также отличался гонором и сильной волей. Позднее Бхутто возглавит восстановление своей расчлененной страны с мастерством и смелостью государственного деятеля. В начале 1971 года он опасался, что компромисс навлечет на него гнев тех самых масс в Западном Пакистане, поддержка которых привела его на порог власти. Муджиб, со своей стороны, уже не мог остановить силы, которые сам выпустил на свободу. Он еще меньше был намерен идти на компромисс, чем Бхутто, и был более расположен верить своей собственной риторике. Подобно персонажам греческой трагедии каждый из этих популярных пакистанских руководителей отказывался позволить другому перейти порог, за которым лежала власть для них обоих; они уступили бы необходимости, но не друг другу.

По мере усиления напряженности наше правительство рассмотрело разные варианты. Старшая группа анализа собралась 6 марта для рассмотрения межведомственного исследования, которое я запросил 16 февраля. Сложилось общее мнение, состоявшее в том, что Пакистан не сможет удержать Восточную часть силой. Я ясно дал понять ведомствам, что президент не захочет вступить в конфронтацию с Яхья Ханом, но что Белый дом не стал бы возражать, если бы были предприняты усилия другими странами отговорить его от применения силы. Если Пакистан расколется, то это должно произойти в результате его внутренней динамики развития, а не американского нажима. Все ведомства согласились с тем, что Соединенным Штатам не следует втягиваться в это дело. Такой же была политика Великобритании, чья история взаимоотношений в регионе была гораздо богаче.

В течение марта мы были свидетелями растерянности, которая предшествует началу большинства кризисов. В важной речи 7 марта Муджиб едва не дошел до полного раскола с Западным Пакистаном, но потребовал прекратить действие военного положения и возвращения к народному правлению, давая ясно понять, что его целью остается «освобождение» Восточной части. Яхья Хан объявил, что вылетает в Дакку, столицу Восточного Пакистана, на переговоры с Муджибом 15 марта. Тем временем в Индии в начале марта премьер-министр Ганди с большим преимуществом победила на индийских всеобщих выборах. До того времени события в Пакистане представляли собой внутренние проблемы дружественного государства; у нас была своя точка зрения, но эти события не были вопросом внешней политики. Будучи занятой избирательной кампанией и событиями, последовавшими сразу после нее, г-жа Ганди проводила политику невмешательства. Вплоть до середины марта постоянный глава индийского министерства иностранных дел Т. Н. Кауль говорил нашему послу в Дели Кеннету Китингу, что Индия хочет, чтобы Пакистан оставался единым. 17 марта индийский посол в Вашингтоне опытный Л. К. Джха говорил в таком же смысле и мне. Ни один из них не дал понять, что Индия стала бы рассматривать неприятности в соседнем Восточном Пакистане как оказывающие влияние на ее собственные жизненно важные интересы.

Но иногда нервы государственных деятелей сдают. Не будучи в состоянии следовать ходу событий, они пытаются ускорить их и выходят из себя. Так было с Яхья Ханом, который со своей менее чем 40-тысячной армией решил установить военное правление над Восточным Пакистаном с населением в 75 млн человек, подавить «Авами лиг» и арестовать шейха Муджибура Рахмана.

После этого кризис в Пакистане превратился в международный.

Военное столкновение

Что подтолкнуло Яхья Хана на его необдуманный шаг 25 марта, целиком так и неизвестно. Без сомнения, что бенгальское население насмехалось над пакистанскими солдатами, набранными исключительно из Западного Пакистана. Вариант автономии Муджиба представлялся совершенно неотличимым от независимости. Почти все страны будут бороться за свое единство, даже если в недовольном районе в подавляющем большинстве настроения за отделение. Так было во время нашей Гражданской войны, так было в отношении Нигерии к Биафре или Конго по отношению к Катанге. Пакистан был, однако, уникален в том, что откалывающаяся провинция была отделена от Западного Пакистана тысячами километров индийской территории. Не было никакой вероятности того, что небольшая военная сила, сохраняющая лояльность одной части страны, могла бы навсегда удержать население в 75 млн другой части. Некогда естественная поддержка со стороны бенгальцев единого Пакистана испарилась, целостность Пакистана перестала существовать. Непременно должно было возникнуть независимое бенгальское государство, даже без индийского вмешательства. Вопрос состоял только в том, каким образом должно было это случиться.

Мы не хотели в это вмешиваться, если бы могли, как это сделали англичане. Мы даже получали сообщения о подозрениях западных пакистанцев в том, что якобы могли бы приветствовать независимый Восточный Пакистан, но ни англичане, ни мы не хотели превращаться в козлов отпущения за раскол страны. У нас почти не было средств для оказания воздействия на ситуацию. Более того, мы были очень заинтересованы в сохранении доброй воли со стороны Пакистана. Он был нашей главной связкой с Пекином; а Пакистан был одним из самых близких союзников Китая. Мы направили послание в декабре через Пакистан, принимая идею относительно направления американского эмиссара в Пекин. В марте и апреле все больше множились признаки того, что китайский ответ вот-вот последует. Апрель был месяцем пинг-понговой дипломатии.

На этой начальной стадии кризиса преобладало общее мнение в правительстве США избегать опрометчивых и поспешных действий, даже в кругах тех, кто ничего не знал о нашей китайской инициативе. На заседании ВГСД 26 марта я повторил собственную точку зрения, что все прогнозы говорят о том, что гражданская война приведет очень и очень быстро к независимости части страны. Представитель Государственного департамента отметил, что Великобритания не желала вмешиваться и оказывать давление на Пакистан. Я сказал моим коллегам: «Я разговаривал с президентом накоротке перед вторым завтраком. Он склоняется к такой же позиции, что и все остальные. Он не хочет ничего предпринимать. Он не хочет оказаться в положении, когда его могли бы обвинить в поощрении раскола Пакистана. Он не расположен к очень активной политике».

И, тем не менее, давление в пользу активной политики стало нарастать. Возникло общее и оправданное негодование, когда в апреле стали появляться сообщения о пакистанских бесчинствах в Бенгалии. Наш генеральный консул в Дакке направлял телеграммы в Вашингтон, настаивая на объявлении открытой американской позиции против пакистанских репрессий. Остальные члены генконсульства подписали аналогичное сообщение в начале апреля. Госсекретарь Роджерс сказал мне, что считает «возмутительным», что его дипломаты пишут петиции, а не отчеты. Однако здесь действовал излюбленный способ подчиненных, старающихся предрешить варианты действий их начальников, когда телеграммам специально давалась разметка по низкой шкале и, соответственно, они получали широкий доступ. Утечки в конгресс и прессу были неизбежны. Пакистанский издатель, посетивший Восточный Пакистан, написал отчет очевидца об убийствах военными в лондонскую «Санди таймс». Наш посол в Дели Кеннет Китинг докладывал в Вашингтон, что он «глубоко потрясен резней» и «серьезно озабочен уязвимостью Соединенных Штатов в связи с наносящими ущерб их репутации ассоциациями с правлением военного террора». Он настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты срочно открыто и ярко осудили «эти зверства», лично вмешавшись и заявив об этом Яхья Хану, отменив наше «одноразовое исключение», и немедленно прекратили всякие военные поставки Пакистану.

Мы столкнулись с настоящей дилеммой. Соединенные Штаты не могли закрывать глаза на зверские репрессии со стороны военных, в которых тысячи гражданских были убиты и от которых миллионы убежали в Индию, спасая свои жизни. Не было сомнений в том, что пакистанские военные применяют методы силового воздействия. Но Пакистан был нашим единственным каналом выхода на Китай. Если он будет перекрыт, то понадобятся месяцы для поиска альтернативы. В дополнение ко всему проблема обрушилась на Вашингтон как раз в разгар очередного цикла беспорядков из-за Вьетнама. Массовая кампания неповиновения была запланирована на 1 мая. Для некоторых наших критиков наше молчание по поводу Пакистана, – причины которого мы не могли никак объяснить, – стало еще одним признаком общей моральной бесчувственности правительства. Они и представить себе не могли, что правительство могло разрываться между противоречащими друг другу императивами; кое-кто был очень заинтересован в том, чтобы подорвать позицию своего правительства по первому попавшемуся под руку вопросу в расчете на то, что это подорвет наши усилия во Вьетнаме. Администрация реагировала в таком же мелочном духе; было определенное достоинство в обвинении в моральной бесчувственности. Никсон приказал перевести нашего генерального консула из Дакки; он высмеял Китинга за то, что тот «подпал под влияние индийцев». Трагической жертвой войны во Вьетнаме стала возможность разумных дебатов по вопросам внешней политики.

Государственный департамент стал действовать по собственной инициативе, желая упредить события. Не зная о китайской инициативе, а также находясь под большим влиянием своей проиндийской позиции, Госдепартамент в начале апреля, – не согласовав дело с Белым домом, – пошел на установление нового эмбарго на продажу вооружений Пакистану: он отложил выдачу новых лицензий на продажу боеприпасов и прекратил возобновление лицензий, срок которых истек; приостановил поставку позиций из запасов министерства обороны и подвесил исполнение пакета по «одноразовому исключению» 1970 года. В итоге были прекращены поставки Пакистану вооружений примерно на 35 млн долларов, а реализовано было из поставок только на сумму примерно в 5 млн долларов. (Эти 5 млн стали спорным делом в отношениях с конгрессом в начале июля.) Государственный департамент начал также прикрывать оказание экономической помощи Пакистану, и вновь без согласования с Белым домом, с помощью искусного инструмента, представляющего собой заявление о том, что наши существующие программы не могут быть эффективными по всей стране из-за гражданской войны. Мой эксперт из аппарата СНБ Хал Саундерс написал мне, что Государственный департамент отходит от позиции беспристрастности и переходит к разрыву с пакистанским правительством, однако «они не признаются сами себе в том, что делают. Они оправдывают свой шаг техническими обоснованиями».

Любой хорошо знакомый с подходами Никсона не мог сомневаться в том, что это противоречит его пожеланиям; а те, кто не знаком с его отношением, должны были бы проконсультироваться с Белым домом. Приоритета президентских прерогатив было достаточно для того, чтобы объяснить подход Никсона (и мой) позже в этом году. На протяжении всего апреля моей главной задачей было взять под свой контроль процессы в правительстве, имея перед собой две цели: сохранить канал связи с Пекином и сохранить возможность политического решения проблемы в Пакистане. К тому времени Исламабад был не только местом контакта, но также и вероятным местом моего отбытия в Китай. Но стали появляться признаки того, что предложенное Индией разрешение несомненного бремени миллионов бенгальских беженцев вело не к тому, чтобы они вернулись, а скорее к усилению разделения Пакистана (или в любом случае одна цель совпадала с другой). 31 марта индийский парламент единогласно выразил искреннюю «симпатию и поддержку» бенгальцам. Не позднее 1 апреля я уже докладывал президенту о том, что «индийцы, как представляется, избрали курс открытых дипломатических действий и скрытых акций, которые усилят уже и без того достигшую высокого уровня напряженность на субконтиненте и которые чреваты риском возникновения более широкого и более серьезного международного кризиса». 14 апреля в Калькутте было создано бангладешское правительство в изгнании. К середине апреля мы получили сообщения о том, что Индия готовит бенгальских беженцев к повстанческой борьбе в Восточном Пакистане (так называемых мукти-бахини). К концу апреля мы узнали, что Индия готова пропустить первые 2 тысячи этих повстанцев в Восточный Пакистан.

Я рассматривал политику сдержанности как правильную по существу, вне какой бы то ни было связи с Китаем. Так или иначе, но стратегия Администрации Никсона по гуманитарным вопросам заключалась в том, чтобы не бросать вызов суверенитету, что, непременно, было бы отвергнуто, а применить все наше влияние без конфронтации со стороны общественности. Оглядываясь назад в прошлое, я полагаю, что мы порой осуществляли этот в основном правильный подход излишне педантично, что настраивало против наших потенциальных сторонников. В случае с Пакистаном это казалось уместным, потому что его правительство было нашим союзником, и он, как мы были убеждены, вскоре должен был узнать тщетность своего курса. Мы решились убедить Яхья Хана пойти на автономию, посоветовав ему, как другу, предпринять шаги, которые он, несомненно, отверг бы, если бы потребовали предпринять их открыто. Как я написал президенту 29 апреля, центральное правительство «могло бы признать необходимость пойти на предоставление более широкой автономии с тем, чтобы заполучить необходимое сотрудничество со стороны бенгальцев. Мы, как представляется, столкнулись, таким образом, с периодом перехода к более широкой автономии Восточного Пакистана и, вероятно, независимости, в конечном счете». И, тем не менее, как я отмечал, политика Индии намеренно ведется против такого урегулирования: «Готовя и вооружая сравнительно небольшие силы бенгальского сопротивления, Индия может помогать сохранять активное сопротивление на плаву и увеличивать шансы на продолжение партизанской войны. Все свидетельствует о том, что индийцы намерены идти именно таким курсом».

Следуя нашей традиционной процедуре, я попросил Государственный департамент в апреле предложить варианты в процессе подготовки решения президента, какой должна быть наша политика в разворачивающемся кризисе. Широкое политическое решение создало бы определенные рамки для урегулирования вопросов оказания конкретной военной и экономической помощи Пакистану. Это было особенно необходимо в свете того факта, что Госдеп уже стал действовать в выбранном им самим направлении. Как обычно, Госдепартамент разместил предпочитаемый им вариант между настолько абсурдными альтернативами, что они никак не могли служить хоть какой-то базой политики. (Одно предложение, например, включало всемерную поддержку Яхья Хана. Это не отражало ни убеждение Белого дома, ни возможный курс действий.) Я отделил одну рекомендацию из ряда вариантов, предложенных Госдепом. Для того чтобы отреагировать на пожелания конгресса и общественности, я предложил, чтобы президент утвердил несанкционированное действие Государственного департамента начала апреля относительно перекрытия канала поставки вооружений, разрешив отправлять только запасные части и нелетальное оборудование. Я также настоял на том, чтобы экономическая помощь использовалась как пряник для получения политических уступок, «чтобы предпринять серьезные усилия, нацеленные на то, чтобы помочь Яхья Хану прекратить войну и установить такое решение, которое носило бы переходный характер к восточнопакистанской автономии». Никсон одобрил мои рекомендации 2 мая и добавил написанную от руки пометку: «Внимание всем. Не набрасывайтесь все сейчас на Яхья. РН».

Но перед нами возникло сразу три препятствия: политика Индии, наши собственные общественные дебаты и недисциплинированность нашей бюрократии.

18 мая, – когда мы уже довольно далеко продвинулись на стадии подготовки вместе с Исламабадом секретной поездки в Пекин, – г-жа Ганди предупредила Пакистан в открытом выступлении о том, что Индия «в полной мере готова к войне, если ситуации вынудит нас это сделать». Индийские послы предупредили Англию и Францию о том, что Индия «может быть вынуждена действовать во имя своего национального интереса» из-за потока беженцев, число которых на то время оценивалось в 2,8 млн человек[18]. Проблема беженцев была действительно громаднейшей; опасность межобщинных столкновений невозможно было отрицать. Но проходили недели, и мы все больше стали подозревать, что г-жа Ганди наметила для себя более крупные возможности. По мере нарастания изоляции Пакистана в международном плане она, как представляется, больше всего стремилась добиться унижения Пакистана, вероятно, пытаясь распространить центробежные тенденции с Восточного на Западный Пакистан. Когда Соединенные Штаты согласились взять на себя большую часть расходов на оказание помощи беженцам, Индия стала тут же настаивать на том, что проблема беженцев неразрешима без политического урегулирования. Но условия Индии для такого урегулирования расширялись с каждой неделей. Когда Соединенные Штаты предложили смягчить голод в Восточном Пакистане, Индия – вместе со многими людьми в самих Соединенных Штатах – потребовала, чтобы программа оказания помощи беженцам осуществлялась международным агентством. Предлогом для такого заявления была якобы забота о справедливом распределении, но таким образом были бы созданы помехи для завоевания пакистанским правительством кредита доверия среди собственного населения.

В мае 1971 года мы узнали из доселе считавшихся достоверными источников о том, что г-жа Ганди заказала планы на молниеносные удары «израильского типа» по Восточному Пакистану. И у нас были неоспоримые свидетельства того, что Индия распределяет самолеты и перебрасывает боевые подразделения и бронетехнику к границам. Никсон отнесся к сообщениям со всей серьезностью и 23 мая приказал, что, если Индия начнет такого рода атаку, экономическая помощь США Индии будет прекращена. Я собрал заседание ВГСД 26 мая для рассмотрения политики на случай войны. Примерно в это же время мы узнали о том, что индийские военные руководители посчитали предложенный г-жой Ганди удар по Восточному Пакистану слишком рискованным. Они опасались китайского вмешательства, военной помощи Пакистану со стороны других стран (особенно со стороны Ирана), неопределенности с возобновлением поставок советского оружия и вероятности того, что весь Пакистан, вероятно, должен быть оккупирован для того, чтобы довести войну до завершения. Индийские военачальники настаивали на том, чтобы, самое меньшее, выждать до ноября, когда погода в Гималаях затруднила бы китайское вмешательство.

Пока г-жа Ганди действовала систематически с тем, чтобы устранить эти возражения, и ждала выпадения снега в горах, у нас наступила хоть какая-то передышка. (Я должен подчеркнуть, что многие в правительстве Соединенных Штатов не доверяли этим сообщениям, в отличие от меня; многие высокопоставленные официальные лица рассматривали индийский удар как невозможный.) Мы использовали этот перерыв прежде всего для того, чтобы активизировать помощь беженцам; изначально выделенные весной 2,5 млн долларов в итоге увеличились в десятки раз до 250 млн долларов. В то же самое время мы настояли на том, чтобы Пакистан предпринял шаги по политическому урегулированию, требуя, чтобы Яхья Хан вначале интернационализировал усилия по оказанию помощи в Восточном Пакистане, а затем выдвинул политическое предложение. И мы рекомендовали сменить военного губернатора в Восточном Пакистане на гражданское лицо; нам удалось обеспечить общую амнистию, которая распространялась на все лица, еще не обвиненные в конкретном уголовном преступлении.

28 мая Никсон направил письма г-же Ганди и Яхья Хану с изложением нашей политики. Письмо Яхья Хану не было таким уж сильным; оно отражало нашу потребность в Яхья как в канале связи с Пекином. Но не оставляло сомнений в том, что мы ратовали за политическое, а не военное решение проблемы Восточного Пакистана. Никсон признал готовность Яхья Хана признать интернационализацию оказания помощи беженцам. Он поддержал Яхья в том, чтобы тот продолжил курс «политического урегулирования»: «Я также заметил с удовлетворением Ваше публичное заявление об амнистии беженцев и приверженности передачи власти избранным представителям. Я уверен, что Вы претворите эти заявления в жизнь». Никсон призвал к сдержанности в отношениях Пакистана с Индией; он считал «абсолютно жизненно необходимым» восстановить условия в Восточном Пакистане, что «смогло бы привести к возвращению беженцев с индийской территории, как можно быстрее».

Параллельное письмо президента г-же Ганди от 28 мая подчеркивало наше желание уменьшить поток беженцев в Индию и помочь облегчить павшее на Индию бремя путем оказания финансовой и технической помощи. Никсон информировал ее о наших усилиях оказать воздействие на Яхья Хана:

«Мы предпочли работать преимущественно посредством тихой дипломатии, как мы проинформировали Вашего посла и министра иностранных дел. Мы обсуждали с правительством Пакистана важность достижения мирного политического урегулирования и восстановления условий, при которых поток беженцев прекратился бы, а сами беженцы могли бы вернуться в свои дома. Я полагаю, что такой подход подразумевался, во всяком случае, в какой-то мере, во время пресс-конференции президента Яхья 24 мая и особенно в его открытом принятии международной помощи, предложении об амнистии всем беженцам и обязательстве передать власть избранным представителям».

Никсон похвалил Индию за жизнеспособность ее демократии и за ее социально-экономический прогресс, а также добавил скрытое предупреждение по поводу применения военного решения вопроса: «Друзья Индии были бы разочарованы, если бы этот прогресс был прерван войной». 3 июня я объяснил нашу стратегию Кеннету Китингу. Я был убежден в том, что Восточный Пакистан, в конце концов, станет независимым. Наша политика состояла в том, чтобы «дать возможность фактам самоутвердиться».

В июне индийский министр иностранных дел Сваранг Сингх прибыл в Вашингтон с тем, чтобы настоять на прекращении как военной, так и экономической помощи Пакистану. Индия все больше демонстрировала нам дилемму типа «Уловки 22». Утверждалось, что огромнейший поток беженцев рано или поздно вынудит Индию предпринять решительные меры. Но в то же самое время Индия не предпримет ничего для того, чтобы сдержать – на самом деле она готовила, вооружала и поддерживала – повстанцев, проникновение которых с индийской территории обеспечивало состояние разлада, приводившего к увеличению беженцев. Несмотря на объявление Яхья Ханом об амнистии, Индия ставила возвращение беженцев в Восточный Пакистан в зависимость от политического урегулирования там. Но Индия оставляла за собой право определять то, что составляло приемлемое политическое урегулирование на суверенной территории соседа. В середине июня г-жа Ганди объявила, что Индия не согласится ни с каким решением, означавшим «гибель Бангладеш». Другими словами, условием, при котором Индия воздерживалась от каких бы то ни было действий, являлся раскол Пакистана. При таком развитии событий, когда автономия отвергается, беженцы поощряются, а их возвращению создаются препятствия, Индия делала все возможное, чтобы нарастающий кризис стал неизбежным.

Многие в нашей стране все представляли совершенно по-иному. К сожалению, дебаты стали приобретать некую долю желчности и нотки сомнения, характерные для вьетнамских дебатов. А администрация, у которой было что сказать и сделать, ничем не помогала, ведя в игру в молчанку. Конгрессмен Корнелиус Галлахер из Нью-Джерси, председатель подкомитета палаты представителей, озабоченного этой проблемой, после посещения индийского лагеря беженцев заявил на заседании палаты 10 июня о том, что Индия «продемонстрировала просто невероятную сдержанность» в свете навалившегося на нее бремени беженцев. (Это было спустя три недели после угрозы г-жи Ганди начать войну.) 17 июня «Нью-Йорк таймс» устроила администрации разнос, назвав наше открытое заявление с призывом к сдержанности с обеих сторон «запоздалым»; наш призыв будет бесполезным, говорилось в газете, пока мы не будем слова сочетать с делами, то есть прекращать всю американскую помощь Пакистану до тех пор, пока не наступит полное политическое примирение в Восточном Пакистане. Газета также похвалила г-жу Ганди за проявление «значительной сдержанности» при столкновении с такой поразительной проблемой беженцев.

А потом произошло одно из медийных событий, из-за которых маленькие факты становятся заменителями более крупных дебатов, фокусирующихся на отдельных вопросах, а по ходу дела извращающих возникшие проблемы. 22 июня «Нью-Йорк таймс» поместила материал о том, что пакистанское грузовое судно готовится отплыть из порта Нью-Йорка с грузом военного снаряжения для Пакистана, как представляется, в нарушение официально объявленного запрета со стороны администрации. Затем было сообщено о втором судне с военными грузами на борту, направляющемся в Пакистан. В прессе и конгрессе было проявлено негодование, его поддержали также и из Индии. На следующий день «Нью-Йорк таймс» выступила с обвинением в том, что поставки стали «злоупотреблением доверием» американского народа и конгресса, а также и Индии, подрывающими «еще больше» американскую надежность. Сенатор Стюарт Саймингтон сказал, что это было сделано либо по неведению, либо было преднамеренным обманом. Объявление Госдепа 24 июня о том, что Вашингтон предоставляет дополнительно 70 млн долларов Индии для беженцев, утонуло в сообщениях о третьем пакистанском грузовом судне, отплывшем из Нью-Йорка в Карачи с военным снаряжением на борту.

Обвинения в двуличности правительства не стихли после разъяснений о том, что все обсуждаемое снаряжение было закуплено в соответствии с лицензиями, одобренными до введения запрета, и, таким образом, с юридической точки зрения уже было вне нашего контроля, а третье судно отплыло за четыре дня до вступления в силу решения Госдепа об отзыве лицензий[19]. И еще один пример кризиса доверия, так радостно воспринимавшегося в период вьетнамской войны. Мы никого не могли убедить ни в том, что у нас просто отсутствует механизм отслеживания уже выданных лицензий, ни в том, что количество «бесконтрольной утечки» было настолько минимальным, что не могло оказать какого-либо воздействия на военный баланс на субконтиненте в целом и в Бенгалии в частности. «Вашингтон пост» 5 июля едва сдерживала свое возмущение. Это была «удивительная и позорная история… [которая] должна читаться в контексте нынешнего противоречия по поводу документов Пентагона, и дает общественности право знать, а правительству право скрывать. Перед нами классический пример того, как система работает по-настоящему. Скрытые от контроля со стороны общественности, чиновники из правительства снабжали оружием Пакистан, на ясном глазу и упорно говоря общественности о том, что поставки прекращены».

Ирония в том, что «кризис доверия» был создан Государственным департаментом, опрометчивые действия которого в деле с эмбарго так обозлили Белый дом. Ведомство, работавшее по большому счету в согласии и реагировавшее на критику со стороны средств массовой информации и конгресса, непреднамеренно стало центральным объектом этой критики.

Кризис нарастает

Незадолго до моего отбытия в Азию Яхья Хан обнародовал 28 июня план передачи политической власти гражданским лицам. Разработанная специалистами новая конституция должна была быть опубликована в течение четырех месяцев; члены «Авами лиг», которые не связаны с отделением, будут иметь право принимать участие в правительстве. Яхья Хан не объяснил, на какую категорию руководителей это может распространяться.

Когда я был в пути, то получал пугающую информацию о том, что Советский Союз наконец-то увидел стратегические возможности для себя. Отбросив всяческую прежнюю осторожность, он проинформировал Индию о своем одобрении партизанских операций в Восточном Пакистане и пообещал ей защиту от китайских репрессалий. Конфликт приобретал новый и зловещий характер. (Это случилось задолго до нашей китайской инициативы.)

В посещении Дели у меня было два частично противоречащих друг другу задания. Одно состояло в том, чтобы подготовить Индию осторожно к новостям относительно моего визита в Китай. Отметив дипломатию пинг-понга и нашу двухлетнюю историю заходов в области торговли и поездок, я подчеркнул, что мы непременно будем продолжать улучшать наши отношения с Пекином. С другой стороны, мы со всей серьезностью отнесемся к неспровоцированной китайской атаке на Индию. Если такое мое замечание, сделанное по своей воле, так полностью и не озадачило моих собеседников, оно могло дать им короткий момент этакого поощрения, – хотя этот момент эйфории, со всей очевидностью, закончился с объявления 15 июля моей поездки в Китай.

Нам следует подождать воспоминания моих собеседников, чтобы посмотреть, посчитали ли индийские министры мои заверения самым лучшим, что мы могли сделать с учетом наших ограниченных возможностей, или увидели в них попытку ввести их в заблуждение. Большую часть времени беседа в Дели была посвящена кризису в Восточном Пакистане. Я докладывал президенту:

«Нарастает чувство неизбежности войны или, по крайней мере, распространенного применения силы между индусами и мусульманами, и необязательно в силу чьих-то желаний, а потому, что в итоге они опасаются того, что сами не знают, как ее избежать…

Я заверил [г-жу Ганди] в том, что весь смысл нашей политики заключается в том, чтобы сохранить достаточно влияния, чтобы настаивать на создании условий, которые позволили бы беженцам вернуться обратно, хотя мы не стали бы обещать какие-то конкретные результаты. Я спросил, сколько еще времени, по ее мнению, остается до того, как ситуация превратится в неуправляемую, и она ответила, что эта ситуация сейчас не управляется никак и что они удерживают ее одной только силой воли».

Беседы с индийскими руководителями фактически шли по заведенному в течение предыдущих недель ритуалу. Как и во множестве случаев с индийским послом Джха в Вашингтоне, я пытался заверить их в том, что Соединенные Штаты очень стремятся поддерживать добрые отношения с Индией. Мы не выступаем против бенгальской автономии, и мы уверены в том, что можем поддержать благоприятное развитие ситуации, если будем иметь дело с Яхья Ханом как другом, а не с очередным мучителем. Я пригласил г-жу Ганди с визитом в Соединенные Штаты для обстоятельного обзора индийско-американских отношений с президентом Никсоном.

Но г-жа Ганди и ее министры не были настроены на примирительный лад. Приглашение в Вашингтон было отклонено. Они признавались в своем желании улучшить отношения с Соединенными Штатами, но изо всех сил обвиняли нас в обмане по поводу наших продаж вооружения Пакистану. Резкий характер этих жалоб не был ослаблен рядом фактов: что почти все поставки вооружения в Пакистан были прекращены, включая «одноразовое исключение», и что единственными видами, которые все еще поставлялись, были небольшие партии, лицензии на которые были выданы до вступления в силу запрета. У Индии не могло быть серьезной озабоченности из-за этого мизерного потока; он автоматически закончился бы после истечения срока лицензий. По нашим оценкам, на самом деле ничего не осталось бы на прокачке после октября. Г-жа Ганди даже призналась мне, что вопрос заключался не в количестве, а в символике. Другими словами, Индия хотела добиться деморализации Пакистана путем явного разрыва с Соединенными Штатами. На меня давили в плане прекращения не только военной, но также и всей экономической помощи. Индийские руководители явно не считали странным, что страна, которая дистанцировалась от большинства наших внешнеполитических целей во имя неприсоединения, просила нас разорвать все связи с союзником из-за того, что, согласно международному праву, является внутренним конфликтом. Американский вклад в оказание помощи беженцам к июлю достиг 100 млн долларов; но это не удерживало г-жу Ганди от расширения сферы ее критики, включающей критику всей 24-летней истории нашей политики в отношении Пакистана. Я покинул Дели с убеждением в том, что Индия зациклилась на применении силы в разборке с Пакистаном. Она всего лишь выжидала подходящий для этого момент. Возможность свести счеты с соперником, который изолировал себя в силу собственной близорукости, была слишком большим искушением.

Во время моего визита в Исламабад я был очень занят предстоящим путешествием в Пекин. Но у меня состоялось несколько бесед с президентом Яхья Ханом и государственным министром по иностранным делам Султан Ханом. Я просил их выдвинуть всеобъемлющее предложение, которое содействовало бы возвращению беженцев домой, и не давать Индии предлог для развязывания войны. Я настаивал на том, чтобы Яхья Хан и его коллеги сделали шаг дальше в деле интернационализации программ оказания помощи, согласившись на контроль со стороны Организации Объединенных Наций в ее распределении. И я рекомендовал как можно скорее назначить гражданского губернатора в Восточный Пакистан. Яхья обещал рассмотреть эти предложения. Но в основном он не обращал внимания на стоящие перед ним угрозы и не был готов противостоять актуальным потребностям. Он и его единомышленники не принимали во внимание, что Индия может планировать войну; и даже если так, то будь это, они были убеждены в победе своих сил. Но когда я спросил, как можно более тактично, об индийском превосходстве в численности и вооружениях, Яхья Хан и его коллеги ответили с бравадой об историческом превосходстве мусульманских воинов.

Просто нельзя отрицать тот факт, что военные руководители Пакистана были захвачены врасплох процессом, оказавшимся выше их понимания. Они и представить себе не могли вариант расчленения своей страны; а те, кто мог, не могли себе представить какого-либо способа выжить политически при такой катастрофе. Они не понимали психологической и политической изоляции, в которую сами загнали свою страну жестоким подавлением. Они соглашались чисто теоретически с тем, что им нужна всеобъемлющая программа, чтобы избежать вставших перед ними дилемм. Но их определение понятия «всеобъемлющего» было слишком скупым, крючкотворческим в юридическом плане, излишне заформализованным и выдававшимся мелкими частями. А в результате вышло так, что никогда за время кризиса Пакистан так и не смог выдвинуть платформу, на основании которой мог бы занять четкую международную позицию. В действительности его разовые уступки, хотя в своей совокупности и оказавшиеся вполне значимыми, сыграли на руку Индии. Они понимали, что что-то идет не так, но не могли предложить убедительное средство для излечения. Яхья Хан оказался в трагическом тупике. Будучи обвиненным со стороны консервативных единомышленников в том, что подвергает риску единство страны, а со стороны иностранного общественного мнения в том, что жестоко подавляет свободомыслие, он проявил нерешительность, зайдя слишком далеко с точки зрения своих консерваторов, не очень далеко с точки зрения мирового общественного мнения, особенно американского.

На обеде в мою честь вечером накануне отбытия в Пекин у меня была возможность пожурить Яхья Хана за создавшуюся неразбериху. «Все называют меня диктатором», – прорычал Яхья в грубой имитации манеры королевской военной академии в Сандхерсте. «Разве я диктатор?» – спрашивал он каждого гостя, как американского, так и пакистанского, по очереди. Каждый выражал с разной степенью искренности свой протест, говоря, что, разумеется, Яхья не был диктатором. Когда он подошел ко мне, я сказал: «Я не знаю, г-н президент, за исключением того, что для диктатора Вы провели паршивые выборы».

Назревший кризис, естественно, всплыл во время моих бесед в Пекине. Обрисованные Чжоу Эньлаем перспективы почти ничем не отличались от бытовавшего мнения в Вашингтоне. Он очень просто считал Индию агрессором; он провел час нашего времени, отведенного на беседу, подробно излагая свою версию китайско-индийских столкновений в 1962 году, которые, по его утверждениям, были спровоцированы индийскими захватами. Чжоу Эньлай утверждал, что Китай не останется безразличным, если Индия нападет на Пакистан. Он даже попросил меня передать проявление китайской поддержки Яхья Хану – жест, предназначенный для Вашингтона, поскольку у Пекина в Исламабаде был посол, вполне способный передавать послания. Я ответил, что Соединенные Штаты поддерживают традиционные связи с Пакистаном, и мы были признательны за его участие в организации открытия Китаю. Мы будем продолжать поддерживать дружественные отношения с Индией, но мы будем активно выступать против любых индийских военных действий. Наше осуждение, однако, не может принять форму военной помощи или военных мер в пользу Пакистана.

Я вернулся в Вашингтон в предчувствии катастрофы. Индия, по моему мнению, почти непременно нападет на Пакистан вскоре после окончания монсуна, сезона дождей. Хотя я был уверен в том, что нам удастся подтолкнуть Исламабад к автономии Восточного Пакистана, но сомневался в том, что Индия даст нам время и тем самым упустит шанс, который может не повториться, чтобы рассчитаться со страной, чье существование индийские руководители считали таким оскорбительным. В таком случае мог начать действовать Китай. Советский Союз мог бы воспользоваться ситуацией, чтобы преподать урок Пекину. Для нас завязка на Пакистан, – чего настойчиво требовали наши СМИ и конгресс, – ускорила бы опасность; это дало бы Индии еще более сильное оправдание ее удара. Угрозе подверглась бы и инициатива Китая. В то время, до визита Никсона в Пекин, у нас не было никакой возможности узнать, каким твердым приверженцем открытия Вашингтону на самом деле является Китай.

Никсон созвал СНБ на совместное заседание, назначенное на 16 июля, на следующий день после того, как он объявил о своей поездке в Китай. Это был знак того, как серьезно он отнесся к этому кризису. Он попросил меня обобщить все вопросы. Я сказал, что Индия, как представляется, тяготеет к войне. Я не считал, что Яхья Хан имел представление относительно своевременного решения политических проблем, чтобы предупредить индийское нападение. С другой стороны, 70 тысяч западнопакистанских военнослужащих (их число возросло с месяца марта) не смогли бы удержать 75 млн восточных пакистанцев в течение длительного времени. Наша цель должна состоять в таком развитии событий, которое привело бы к независимости Восточного Пакистана. К сожалению, это вряд ли случится своевременно, чтобы помешать индийскому нападению. В силу этого необходимы срочные меры для того, чтобы остановить и повернуть вспять поток беженцев и тем самым устранить предлог для войны.

Не согласных с моим анализом не было. Роджерс дополнил своими выводами о том, что Индия делала все, что было в ее силах, чтобы помешать возвращению беженцев. Никсон сделал вывод о том, чтобы мы попросили пакистанцев сделать максимум возможного по вопросу о беженцах. Мы не станем одобрять индийское нападение; если Индия использует силу, будет прекращена всяческая американская помощь. Должны быть предприняты все усилия для того, чтобы избежать войны.

23 июля пакистанский посол Ага Хилали проинформировал нас о том, что его правительство приняло наше предложение относительно установления контроля со стороны ООН над переселением беженцев, чтобы гарантировать неприменение против них никаких репрессий. Яхья Хан также согласился с нашими рекомендациями о назначении гражданского администратора для наблюдения за оказанием помощи беженцам и их переселением. Я настоятельно посоветовал Хилали ускорить свои действия.

К сожалению, Индия ничто из этого не приняла. Сами причины того, что делало стратегию сосредоточения внимания на беженцах такой привлекательной для нас, заставляли Индию вставлять палки в колеса. Не далее как 15 июля индийский посол Джха сказал нам, что Индия не может принять предложения, направленные на недопущение партизанской активности с ее территории. 16 июля индийский министр иностранных дел Кауль сказал нам, что Индия не примет сотрудников ООН на своей стороне границы даже для решения вопроса о беженцах. Это вновь было чем-то типа «Уловки 22». Все соглашались с тем, что условием для политического прогресса в Восточном Пакистане было возвращение пакистанской армии в казармы, что было одной из причин того, почему мы настаивали на назначении гражданского администратора. Но не было никакой возможности побудить пакистанскую армию так сделать до тех пор, пока ее соседка вела партизанскую войну против нее, – и заявляла о своей решимости расширять военные действия. Пакистан соглашался поставить дело переселения беженцев под контроль со стороны ООН. Но это нельзя было осуществить, если беженцы даже знать не будут о предложении Пакистана, поскольку сотрудникам ООН запрещены любые контакты с ними в Индии, в ходе которых можно было бы объяснить их перспективы в случае возвращения. В условиях отсутствия наблюдателей со стороны в этих лагерях мы даже не были уверены в фактическом числе беженцев.

На двух заседаниях старшей группы анализа 23 и 30 июля обсуждалась именно эта дилемма. Ни по одному вопросу – за исключением, возможно, Камбоджи – раскол между Белым домом и ведомствами не был таким глубоким, как по вопросу об индийско-пакистанском кризисе летом 1971 года. Ни по одной другой проблеме не было проявлено такого пренебрежения однозначными президентскими директивами. Государственный департамент контролировал механизм исполнения. Никсон поручил мне обеспечение выполнения этой политики и информирования его в случае несогласия с ним. Но то, с чем мы столкнулись, было постоянное внутреннее сражение по поводу кажущихся обычными вещей, каждая из которых казалась слишком маловажной и просто представлялась технической деталью, чтобы поднимать ее перед президентом. Но их аккумулирование в итоге и определяло бы собственно курс национальной политики. Никсон не был готов подмять под себя государственного секретаря по позициям, которые представлялись ему незначительными оперативными вопросами; а это предоставляло Государственному департаменту свободу интерпретировать директивы Никсона в соответствии с собственными приоритетами, тем самым искажая установленный президентом курс.

Никто не мог говорить с Никсоном и более пяти минут, чтобы не услышать от него о том, как сильно он не доверяет индийской мотивации, как он озабочен советским вмешательством и, более всего, как он не хочет подвергать риску открытие Китаю необдуманным позерством. Никсон постоянно требовал, чтобы мы настраивали Пакистан на политическое разрешение конфликта, проявляя больше понимания, чем демонстрируя нажим. У Государственного департамента были все основания на противоположную точку зрения: что широкомасштабное давление со стороны общественности сделает Пакистан более уступчивым. Отношения между Белым домом и Госдепом осложняло стремление Госдепа провести в жизнь свою точку зрения, когда президент выбрал совершенно иной курс. Например, в начале сентября мы через пакистанцев обнаружили, что Государственный департамент в приватном порядке начал переговоры с ними для того, чтобы прекратить даже то сведенное до минимума количество военного оборудования, на которое была выдана лицензия 25 марта. Белый дом считал, что Пакистан проходит через мучительный процесс раскола, и принимал во внимание эти мучения своего старого союзника, ограниченные перспективы его руководства и переживаемые им внутренние удары. В силу этого мы хотели избежать объявления официального эмбарго, хотя на самом деле наши действия именно это и означали. Государственный департамент больше переживал критику у нас дома и был не склонен настраивать враждебно Индию. Мой кошмар заключался в том, что усилие по умиротворению Индии приведет к войне. Как я сказал на заседании старшей группы анализа 30 июля: «Мы должны побудить Яхья Хана восстановить в значительной степени участие народа Восточного Пакистана. Но часы войны бегут в Индии быстрее, чем часы политического урегулирования. Мы настроены решительно предотвратить войну». Еще 27 июля я сказал президенту, что Госдеп начинает перекрывать даже нашу экономическую помощь Пакистану: «Если что-то и побудит индийцев совершить нападение, то это полная беспомощность Пакистана». Чем бы ни завершились дебаты, факт есть факт, Никсон оставался президентом, а ведомства после выражения своих позиций должны выполнять не только свои дела, но и руководствоваться духом президентских решений, даже в случае своего несогласия и даже перед лицом критики извне или со стороны конгресса за такие действия.

Проблема обострилась из-за какой-то одной аномалии, возникшей в результате давно позабытой реорганизации Государственного департамента, в ходе которой субконтинент оказался в ведении ближневосточного бюро, чья юрисдикция заканчивалась восточными границами субконтинента. Исключались дела в Восточной Азии и любые соображения, связанные с Китаем. Высокопоставленные официальные лица, которые, не исключено, и осознавали озабоченности Китая, были исключены из процесса открытия Пекину. Следовательно, в Госдепе не было никого, кто чувствовал бы себя полностью ответственным за «значение Китая» или полностью понимал бы логику событий, – то была цена, которую мы платили за нестандартный метод администрирования. В ходе межведомственных дебатов мой аппарат часто подвергался критике за одержимость в деле «защиты поездки в Китай», как будто он отстаивал идею в какой-то степени нестоящего дела. Ни в одном ведомственно-аппаратном анализе индийско-пакистанского конфликта того периода не обращалось внимания на воздействие нашего поведения в отношении Китая. Пекин не отвергался нашей бюрократией. Его просто игнорировали. Пропасть в восприятиях между Белым домом и остальным правительством становилась очевидной в документе с изложением разных вариантов, предложенном на рассмотрение старшей группы анализа 23 июля. В нем содержалась рекомендация о том, что, если Китай вмешается в индийско-пакистанскую войну, Соединенные Штаты должны увеличить военную помощь Индии и координировать свои действия с Советским Союзом и Великобританией. Ничего более противоречащего внешней политике президента нельзя было и представить.

Никсон вкратце изложил на своей пресс-коференции 4 августа, что мы не собираемся подключаться к давлению со стороны общественности на Пакистан: «Это будет совершенно контрпродуктивно. Это входит в дела, которые мы станем обсуждать только по закрытым каналам». Несмотря на это, почти все оперативные предложения со стороны бюрократического аппарата были нацелены на усиление давления на Пакистан. Я спросил на заседании старшей группы анализа 30 июля: «Что противник сделал бы с Пакистаном? Мы уже прекращаем оказание военной и экономической помощи ему. Президент неоднократно говорил о том, что мы должны быть ближе к Пакистану, но каждое предложение, содержащееся в документе, ведет в совершенно противоположном направлении от его указаний».

Как я упоминал, Госдеп вышел с предложением о том, чтобы оставшиеся от 3 до 4 млн долларов по каналу военной помощи были отменены в соответствии с соглашением с Пакистаном. Основанием для этого служило то, что это облегчало бы нам сохранение и поддержание экономической помощи. Я неохотно согласился, хотя считал, что это недостойный ответ на помощь Пакистана в деле с Китаем. Переговоры по «очистке» этого канала заняли два месяца. В итоге они были завершены в начале ноября, болезненно для Пакистана, но как раз вовремя для того, чтобы создать «добрую атмосферу» к визиту г-жи Ганди. Но не успел Пакистан согласиться на переговоры о полном прекращении продажи вооружений, как начались перебои с экономической помощью. Не было заключено ни одного нового кредита на цели развития на протяжении всего 1971 года. Как я ядовито заметил 8 сентября на встрече старшей группы анализа, Государственный департамент выдал нам полностью «вычищенную» трубу поставок вооружений в обмен на такую же «очищенную» политику экономической помощи.

И ни один из этих маневров не решал главного вопроса. Я был убежден в том, что Восточный Пакистан станет независимым государством Бангладеш сравнительно скоро. Но Яхья Хан не был в состоянии завершить это до октября или ноября, когда индийцы могли вероятнее всего совершить нападение. Отсюда я полагал настоятельно необходимым предпринять масштабное усилие, чтобы немедленно смягчить проблему беженцев и использовать все наше влияние в направлении установления конституционного правления как можно быстрыми темпами, какие могла бы выдержать пакистанская политическая структура. Конституционное правительство, в свою очередь, почти со всей вероятностью привело бы, по меньшей мере, к установлению автономии Бангладеш и, в конечном счете, к его независимости. По этой причине мы умножили наш вклад в виде оказания помощи, выделив на эти цели примерно 90 млн долларов Индии и свыше 150 млн на мероприятия по оказанию помощи под международным контролем голодающим в Восточном Пакистане, чтобы повернуть вспять поток беженцев. Мы назначили способного сотрудника нашего агентства международного развития Мориса Уильямса для координирования всей помощи беженцам со стороны США.

Но все было бесполезно. Наши действия опередило преднамеренное ускорение напряженности со стороны Индии. 24 июля Кауль вновь отверг идею присутствия сотрудников ООН на индийской стороне границы. 4 августа посол Джха отверг предложение заместителя государственного секретаря Джона Ирвина, чтобы Индия установила контроль над действиями повстанцев со своей территории. Джха сделал новое предложение – о том, что Соединенные Штаты выдвинут инициативу и установят контакт с бангладешскими беженцами в Калькутте. Когда мы это сделали, как будет описано дальше, контакт был оборван из-за учиненных Индией помех.

Советско-индийский договор о дружбе

9 августа, как гром среди ясного неба, появился Советско-индийский договор о дружбе.

Мы вначале узнали из газет о том, что советский министр иностранных дел Громыко завершил визит в Дели подписанием 20-летнего договора о мире, дружбе и сотрудничестве. Его общие положения не могли скрыть его стратегического значения. Он содержал обычные статьи относительно вечной дружбы, невмешательства в дела друг друга и о сотрудничестве в экономических, научных, технических и культурных делах. Но важнее всего было то, что обе стороны давали обязательство консультироваться на регулярной основе «по важным международным проблемам», оказывающим влияние на обе стороны. Решающее значение имело положение статьи IX, которая призывала высокие договаривающиеся стороны воздерживаться от предоставления какой-либо помощи любой третьей стороне, участвующей в вооруженном конфликте с другой стороной, и обязывала каждую сторону немедленно приступить к взаимным консультациям в целях принятия «соответствующих эффективных мер» в случае, если одна из сторон явится объектом нападения или угрозы нападения.

Первоначальная реакция нашего правительства была удивительно полной оптимизма. Разведывательные оценки, наверное, подсознательно окрашивали на основе давних восприятий Индию как пацифистскую страну, стоящую вне силовой политики. Да и нелегко было принять предположение о том, что дочь Неру целенаправленно подталкивала неприсоединившуюся Индию к фактическому союзу с СССР. Отсюда, оценка от 11 августа заключалась в том, что г-жа Ганди сопротивляется течению общественного мнения, склоняющегося в пользу решительного столкновения. Советы якобы опасались, что она могла оказаться вынужденной вопреки ее предрасположенности признать Бангладеш и, таким образом, вызвать объявление войны Пакистаном. Подписанием договора, как далее объясняли аналитики, СССР обеспечивал ее дипломатический успех, который помог бы ей проводить ее политику умеренности и сдержанности. В ответ Советский Союз оставался бы уверенным в том, что индийская территория не будет использована в качестве враждебного плацдарма.

Оглядываясь назад, понимаешь, что ничего глупее этой оценки придумать было нельзя. То был классический пример того, как предвзятое мнение формирует оценки разведслужб. Никаких реальных перспектив создания какой-то иностранной базы на индийской земле не было, совершенно ни одной, чтобы она могла привести к экстраординарному отходу от прежнего индийского поведения и советской предосторожности. Мы знали, что главным сдерживающим элементом военного конфликта был страх военных стратегов Индии, что война, которую Советы не одобряли, истощила бы советскую линию снабжения и подтолкнула бы Китай на вторжение. Советско-индийский договор о дружбе был предназначен для снятия этих страхов, а потому объективно он усиливал опасность войны. Советский Союз воспользовался стратегической возможностью. Искушение продемонстрировать китайскую слабость и унизить друга, как Китая, так и Соединенных Штатов, оказалось слишком велико. Если Китай не предпримет ничего, он покажет себя слабым; если Китай попытается повысить ставки, он рискует получить ответные меры с советской стороны. При наличии договора Москва бросала зажженную спичку в пороховую бочку.

В день объявления о подписании договора я участвовал в официальном завтраке с индийским послом по его просьбе. Л. К. Джха работал в Вашингтоне в трудный период. Он был превосходным аналитиком американской политической жизни. Он понимал международную политику без каких-либо сантиментов. По крайней мере, в отношении меня он никогда не использовал задиристый тон морального превосходства, с которым индийские дипломаты иногда испытывали на прочность, если не доброжелательность, то, по меньшей мере, долготерпение своих собеседников. Он умело доводил до прессы индийский вариант той или иной проблемы. Я всегда мог находить следы его воздействия, читая разные материалы, и было неприятно осознавать, когда мы оказывались по разные стороны баррикад. (Предполагалось, что я тоже могу работать с прессой. По индийско-пакистанскому вопросу Джха превзошел меня.) И, тем не менее, я был высокого мнения о Джха и даже был расположен к нему. Я часто с ним встречался, на мероприятиях или для обмена идеями – частично по той причине, что я считал Индию важной в мировых делах, независимо от того, соглашались мы или нет со всеми проявлениями ее политики, частично по той причине, что я всегда получал от него трезвый анализ.

На этот раз Джха принес письмо от г-жи Ганди президенту. Она возлагала вину за напряженность полностью на Пакистан. В ее письме не упоминалась наша существенная экономическая помощь беженцам или шаги примирения, на которые мы подталкивали правительство в Исламабаде. Вместо этого г-жа Ганди посвятила много времени сделанному ею выводу о том, что мы обманули Индию в плане нашей политики поставок вооружений и фактически разожгли всю напряженность на субконтиненте продажей оружия Пакистану в период с 1954 по 1965 год. Она вновь отвергла размещение сотрудников ООН на индийской территории. Ни словом не упомянув о договоре с Советским Союзом, она намекнула на то, что принимает приглашение посетить Вашингтон, которое я передал ей от имени Никсона, когда посетил Дели в июле. К этому примиренческому жесту был приложен список обвинений, не оставляющий никаких сомнений в том смысле, кто будет представлен виноватым, когда оба лидера встретятся.

Послу Джха было поручено дать официальные разъяснения по договору. Весьма интересно, но его отчет полностью противоречил критике, содержавшейся в передовой, согласно которой мы подтолкнули Индию в объятия Советов как к последнему отчаянному средству спасения. Он подтвердил именно то, что я и подозревал, – что договор с Советами не был реакцией на американскую политику в индийско-пакистанском кризисе, а тщательно распланированной индийской стратегией, которая была в стадии подготовки на протяжении больше года. Я никогда не понимал, почему Джха стал считать это утешительным сообщением. (Аналогичное высказывание сделал мне Добрынин.)[20] Я ответил, что, читай буквально, договор это дело второстепенное, хотя его трудно примирить с неприсоединением Индии. Нас взволновала возможность того, что Индия могла прийти к заключению о своей свободе действий по отношению к Пакистану. Я недвусмысленно дал понять и предупредить, что война между Индией и Пакистаном отбросит на пять лет назад индийско-американские отношения. Неважно, что послу говорили другие люди в администрации, я хотел, чтобы он понял, что военная интервенция в Восточный Пакистан повлечет за собой большую вероятность прекращения помощи Индии. Нет причин для ссоры между Соединенными Штатами и Индией по поводу проблемы, решение которой представляется предопределенным. Мы относимся к Индии со всей серьезностью как к мировой державе; мы стремимся к поддержанию добрых отношений. Восточная Бенгалия, несомненно, обретет независимость, если мы только дадим шанс случиться неизбежному. Мы хотим, чтобы это произошло мирным путем. Джха отрицал, что договор с Советами несовместим с неприсоединением. Он избегал любой дискуссии по индийско-пакистанским вопросам, утверждая, что визит г-жи Ганди даст нам такую возможность. Я предупредил еще раз относительно попытки урегулировать вопрос путем войны; эволюционный процесс при нашей поддержке непременно приведет к самоопределению Восточной Бенгалии.

Однако Индия не была заинтересована в эволюционном развитии событий. А Яхья Хан не уловил грозящую ему опасность. Захваченный водоворотом событий, вышедшим за пределы его понимания и возможностей, он осложнил нашу задачу одним из тех свирепых шагов, при помощи которых отчаявшиеся люди пытаются уверить самих себя в том, что они по-прежнему имеют свободу действий при принятии решения. 9 августа режим Яхья Хана объявил о том, что Муджибура Рахмана будут тайно судить за измену. Я никогда не понимал, что надеялся совершить Яхья Хан этим ходом. Он неизбежно должен был вызвать даже еще большее давление в мире против себя и разжечь непримиримость со стороны Индии. Г-жа Ганди моментально разослала письма протеста мировым лидерам. 11 сенаторов и 58 членов платы представителей потребовали, чтобы Соединенные Штаты заставили Пакистан проявить сострадание. 11 августа госсекретарь Роджерс передал американскую озабоченность послу Хилали.

11 августа я организовал для президента встречу старшей группы анализа для того, чтобы преодолеть бюрократические проволочки, устраиваемые из-за подозрений в том, что я вкладываю свои собственные предпочтения в распоряжения президента. Никсон сделал сильное заявление примерно в том же духе, что во время заседания СНБ 16 июля. Он хотел реализации масштабной программы оказания помощи беженцам; мы предпримем все от нас зависящее для облегчения их страданий. Он считал, что большая часть нападок СМИ политически мотивирована. Для его критиков Пакистан превращается в нечто похожее на Вьетнам, который прекращал играть свою роль в результате открытия Китаю. Он не стал защищать действия Яхья Хана; они, однако, никак не оправдывали войну. Никто не должен сомневаться в решимости Никсона прекратить помощь Индии, если она нападет. Поведение Советов напомнило ему об их поведении на Ближнем Востоке в 1967 году, когда они дали ход событиям, которые вышли из-под контроля. Не будет никакого публичного удара по пакистанскому правительству в плане проведения политической эволюции, и, как сказал президент: «мы будем решать политическую проблему в приватном порядке».

Таким был наш курс. 14 августа Никсон направил письмо Яхья Хану, настаивая на том, чтобы он ускорил процесс национального примирения путем упора на программу оказания помощи беженцам и оказание поддержки избранным представителям Восточного Пакистана. Такие меры, как писал Никсон, «будут важны для противодействия разрушительной угрозе повстанчества и восстановления мира в Вашей части мира. Они также ускорят наступление того дня, когда Соединенные Штаты и другие страны смогут возобновить в соответствии с пересмотренным планом национального развития работу по оказанию помощи экономическому развитию Вашей страны, которое было так трагически осложнено и замедлилось в результате недавних событий».

Несмотря на дипломатическую вежливость, содержание письма было совершенно ясным: устойчивая экономическая помощь была увязана с передачей власти избранным представителям. Мы фактически просили во имя дружбы самоопределение для Восточного Пакистана. Наше главное отличие от Дели заключалось в его требовании таких темпов изменений, которые могли бы подорвать единство даже Западного Пакистана.

Контакты с представителями правительства в изгнании из Бангладеш

Мы также учли предложение Джха относительно прямых контактов между Соединенными Штатами и бангладешскими изгнанниками в Калькутте. Это привело к бесполезному трехмесячному стремлению к политическому урегулированию, которое могло бы чем-то и завершиться, если бы Индия и бенгальцы хотели этого. 30 июля некий г-н Кайюм, избранный член «Авами лиг», тесно связанный с бангладешским правительством в изгнании, обратился в наше консульство в Калькутте, чтобы сказать, что он уполномочен установить контакты с Соединенными Штатами. Он вернется за ответом через две недели. Консульство сообщило об этом заходе по каналам Госдепа.