АПН — я — Солженицын (Моя прижизненная реабилитация)

— Нет. Вы же здесь, в Рязани, в более выгодных условиях… — намекнул на то, что в Рязани меньше, чем в Москве, глушатся западные радиопередачи, Старшинов.

Казалось бы, столь незначительная фраза… Но мне она сказала многое: ко мне приехали не казенные ортодоксы — приехали люди, с которыми можно иметь дело.

Пригласив посетителей в комнату, раньше, чем предложив им сесть, я включила магнитофон и дала прослушать свою магнитозапись от 27-го февраля с комментариями на статью Жореса Медведева.

Лишь после этого я предложила им сесть на диван, а сама расположилась за своим письменным столиком. Возле Рогачева оказался диванный столик, возле Старшинова — треугольный, над которым как раз помещалась розетка, тут же пригодившаяся.

— Вы разрешите так с Вами разговаривать? — спросил Старшинов, вынув магнитофон и поместив его на треугольном столике.

— Пожалуйста. Только мы будем разговаривать с двумя магнитофонами, — сказала я и поставила рядом с его магнитофоном свой.

Начал Старшинов. Он говорил, что в западной печати главное внимание сейчас концентрируется не вокруг литературных дел Солженицына и не вокруг его финансового положения, а вокруг его личной жизни; все больше муссируют историю «этих двух Наталий», пишут о том, какая у него сейчас счастливая семья, два ребенка… «И практически затаптывается Ваше имя», — говорит Старшинов, обращаясь ко мне. Ему это кажется «абсолютно несправедливым».

Прежде чем говорить о главном, я решила немножко защитить Александра Исаевича, который не так уж не прав, когда говорит, что у него нет денег. (Именно поэтому Семен Владимиров назвал свою статью «Солженицын в рубище».) Я высказалась в том смысле, что валюта, которая у него, безусловно, есть, и не в малом количестве, вовсе не заменяет советских денег.

— С валютой не пойдешь на рынок! — сказала я.

— Что ж, если у него валюта есть, а советских денег нет, он что — бедняк, что ли? — вмешался Рогачев.

— Слава, — остановил его Старшинов, — мне кажется, нам с Натальей Алексеевной не надо спорить.

Он предпочел перейти к тому, что считал более важным, и предложил в ответе Жоресу Медведеву начать с напоминания той роли, которую я сыграла в жизни Солженицына.

Я же прошу корреспондентов отказаться на сей раз от их обычной манеры держать инициативу в своих руках. Наш случай — необычный. Не они меня разыскали, а я сама пригласила их, значит, я как-то приготовилась. И я предлагаю им прослушать то, что мною написано и предназначено для «Нью-Йорк Таймс». Я говорю о том, что мною написанное очень серьезно, что оно является значительно большим укором Солженицыну, чем укоры в том, что он считает себя нищим и т. д., ибо я поднимаю не материальную сторону, а сторону моральную.

Мои посетители соглашаются, и я читаю им мною написанное.

Слушали очень внимательно. Помолчали. Потом Старшинов сказал:

— Производит очень сильное впечатление.

То же подтвердил и Рогачев.

Оба одобряют мою постановку вопроса: перевод проблемы из материального плана в план моральный.

— Но… одно замечание, — говорит Старшинов. — Суть в том, что мы имеем дело с западным циничным читателем, который может сказать: «А не движет ли Натальей Решетовской обида? Какие-то темные моральные качества?» А потому, мне кажется, нужно развить мысль, что то, что у вас было — это был серьезный брак, серьезная дружба двух людей: и в том, кем стал Солженицын, Ваша роль, мне кажется, велика.

Корреспондентов интересует, когда Александр Исаевич стал писать, когда мы познакомились. Говорю о том, что становление его как писателя произошло во время войны, есть даже положительная рецензия Бориса Лавренёва1 на один его военный рассказ. Но тут я сдерживаю сама себя:

— Жизнь наша очень большая, и я ведь о ней пишу… Описываю разные ее периоды и не хочу выдавать своих «писательских тайн».

Вмешался Рогачев:

— Наталья Алексеевна, если мы дадим только Ваше одно заявление, то зарубежному читателю не все будет понятно. К заявлению нужен развернутый комментарий.

— Надо показать, что Вами движет не обида, а тот багаж прожитого вместе, то участие, которое Вы принимали во всем, — продолжил Старшинов, — это, мне кажется, главное.

Мне приходит мысль дать моим посетителям прослушать мою речь на первом суде. Жизнь наша так насыщенна, а в речи я старалась выделить самое главное! И я прошу дать еще раз инициативу мне. И зачитываю свою речь.

— Я хотел бы сказать Наталье Алексеевне комплимент, — произнес Рогачев. — Вот я прослушал ее речь, и у меня создалось впечатление, что Наталья Алексеевна оказывала большую помощь Александру Исаевичу в его работе. У нее есть литературная жилка, как у нас говорят. У меня многие вопросы просто отпали сами собой.

Корреспонденты предлагают мне смонтировать мою статью из этих двух документов. Еще Старшинов предлагает выпустить, не дожидаясь выхода моих мемуаров, серию статей под общим заголовком «Моя жизнь и конфликт с Солженицыным». Но я возражаю.

— Лучше никаких громких заголовков… Пусть это появится в виде небольшой заметки. Броский заголовок раздражит и ощетинит друзей Солженицына!

Старшинов соглашается на скромный заголовок. Но считает, что саму заметку надо расширить.

Я предлагаю другое: пусть заметка выйдет такой, какой я ее написала, а все остальное будет дано в виде интервью со мной, то есть в виде вопросов и ответов. Они — не против, но я должна понять, что окончательный текст заметки зависит не от них.

— Я сейчас с Ваших позиций подхожу к статье Владимирова, — говорит Старшинов, — и вижу, насколько грубо она сделана, насколько сложнее сама проблема, насколько серьезнее те аргументы морального плана, которые выдвигаете Вы.

Я говорю, что очень серьезные аргументы приводила и в речи на втором суде. Решаюсь кое-что зачитать оттуда. Среди других выдержек я неосторожно прочла свою фразу о том, что Александр Исаевич смотрит на свою жизнь, как на шахматную партию, где играет и за белых, и за черных (то есть делает ходы и за меня тоже!). (Почему это было опрометчиво с моей стороны, будет видно из дальнейшего.)

В связи с этим я упрекнула журналистов «Литературной газеты», перепечатавших в свое время статью из журнала «Штерн», в том, что они смогли слетать в Ставропольский край и отыскать там двоюродную сестру Солженицына, с которой тот и знаком-то не был, а в Рязань, которая под боком, не приехали. А, собственно, обязаны были приехать и узнать правду обо мне, прежде чем перепечатывать клеветническую статью. Но… приехали люди из неофициального журнала «Вече» и заступились за меня. В благодарность я напечатала в этом журнале две своих главы.

— Вот видите, Наталья Алексеевна, — попытался упрекнуть меня Рогачев, — «Вече» Вы даете, а нам…

— А вы ко мне не обращались, — ответила я.

— Да, это — наше упущение. Теперь мы это понимаем.

Рогачев спрашивает, не могла бы я дать им что-нибудь для ознакомления.

— Пожалуй, могу дать те две главы, которые были напечатаны в «Вече». Я из них секрета не делаю.

И тут же вручила корреспондентам эти главы.

Заговорили, как и когда согласовать со мной окончательный текст. Я выражаю свою заинтересованность в том, чтобы статья была напечатана до нашего юридического развода с Александром Исаевичем, то есть до 15 марта. Предлагаю самой на этот раз приехать в АПН, так как 4–5 марта думаю быть в Москве. Договариваемся, что утром 5 марта я буду в АПН на Пушкинской площади.

В последующие два дня произошло много событий личного плана. 3-го марта — 40-й день маминой кончины. 4-го приехала в Москву, где мне вручили большое — аж на шести страницах — многоречивое письмо от Сани и коротенькое от… Н. Д. Светловой. В письме Александра Исаевича очень многое было тяжело и обидно читать.

Прочтя оба эти письма, я совершенно отчетливо поняла, что сохранение отношений с Александром Исаевичем после развода дастся мне ценой одного лишь унижения! Просьбы, мольбы — не для лишь выставляющих себя христианами Светловых и Солженицыных. Этого языка они не понимают, с ними надо, по-видимому, говорить иначе. Мне ничего не остается, как хлопнуть дверью! Поступить так, как поступил Александр Исаевич, когда его исключили из Союза писателей. Как кстати пришлась, оказывается, статья Жореса Медведева, а я-то сердилась на него!.. А может быть, это еще и последний, самый последний шанс заставить Александра Исаевича одуматься и не совершить преступление?.,

Так что Санино письмо меня отнюдь не успокоило — скорее наоборот.

А тут еще и телефонный разговор с ним. На «Вы», по имени-отчеству, гневный тон, даже на крик перешел. Этот разговор вряд ли мог способствовать тому, чтобы я щадила своего мужа, отправляясь в АПН для окончательного согласования текста предназначенной для «Нью-Йорк Таймс» статьи.

Вошла в вестибюль здания АПН, куда несколько лет назад единожды входила я вместе с мужем. Тогда мы из этого вестибюля звонили работавшей там Наташе Тенно — жене его лагерного друга. Теперь я звоню по телефону, который мне дали приезжавшие корреспонденты.

И вот я уже сижу за низким столиком в отдельном кабинете. Передо мной — все те же Старшинов и Рогачев. Ведущим снова выступает Стар-шинов. Он кладет передо мной отпечатанные листы. У меня темнеет в глазах, когда читаю крупные буквы заголовка: «Солженицын: игра черными и белыми». (Выражение, выхваченное из моей речи на втором суде.)

— Но ведь я просила подать это скромно, — пытаюсь возражать.

— Можно изменить, — охотно идет мне навстречу Старшинов, — «Солженицын: игра белыми и черными».

С моей стороны было ошибкой прийти в АПН для окончательного согласования текста. Попав «в чужой монастырь», я потеряла в себе уверенность, независимость хозяйки дома и хозяйки положения, какой ощущала себя в Рязани. Вместо того чтобы категорически настаивать на своем, я стала лишь отбиваться от чрезмерностей, от несвойственных мне построений фраз и предложений. В результате моих замечаний текст был значительно изменен, заново отпечатан и я его… подписала, еще раз напомнив свою просьбу: статья должна увидеть свет до 15 марта — дня нашего развода.

— Наталья Алексеевна, — обратился ко мне Старшинов, — а Вы знаете, Ваше положение жены, не дающей развода, на Западе выглядит гораздо сильнее…

— Я дала слово и сдержу его, — ответила я.

В тот же день — 5 марта — я дневным поездом уехала в Ленинград. Остановилась у Самутиных, очень тепло и радушно меня принявших. Говорили о маме, о ее в общем очень тяжелой судьбе, о последних днях ее. Рассказала я и о своем обращении в АПН в связи со статьей Жореса Медведева. Самутин прочел и мой первоначальный текст, и тот, что был видоизменен АПНовцами. Мои действия посчитал правильными. Ничего худого во втором тексте не нашел. Возможно, потому, что очень порицал Александра Исаевича и считал, что тот вполне заслуживает подобных действий.

По вечерам мы слушали «Голос Америки». 11-го марта под рубрикой «Продолжение полемики о финансовом положении Солженицына» услышали следующее: «Первая жена Солженицына Наталья Решетовская отвечает Медведеву, называя его старым другом семьи и обвиняя в короткой памяти».

А сама статья под заголовком «Таковы друзья Солженицына» (как хорошо, что так озаглавили!) была напечатана в «Нью-Йорк Таймс» 9-го марта.

Таким образом, АПНовцы сдержали слово. Статья напечатана до развода. Услышал ли о ней мой муж?..

Возвращаясь из Ленинграда, сделала остановку в Москве. 14-го марта встретилась с Александром Исаевичем. Он вошел, не поздоровавшись со мной. Неужели узнал о моей статье? Обговорив накопившиеся к этому моменту деловые вопросы, я сообщила, что сделала очень серьезный шаг: ответила Ж. Медведеву на страницах «Нью-Йорк Таймс» (он этого не знал). Показать текст отказалась до того, как он «оторвется» от Москвы. (Мне нужна была реакция его собственная, а не его нынешнего окружения!) Предложила ехать в Рязань со мною вместе: у меня взято два билета на вечерний поезд. В поезде и прочтет! Нет, он не может ехать сегодня. Приедет в Рязань завтра.

Под конец разговора Александр Исаевич так потеплел, что пообещал мне после ЗАГСа вместе сходить на мамину могилку, зайти к тетям…

15 марта, еще до ЗАГСа, я села перепечатывать специально для Александра Исаевича текст своей статьи для «Нью-Йорк Таймс» — мой ему «прощальный подарок*-. Отпечатав, сделала на ней надпись, на которую вдохновлял меня ее заголовок (тогда я еще не знала, что он изменен!):

„Александру Солженицыну, моему вечному возлюбленному, моему бело-черному королю, который долго-долго видел во мне белую королеву, а потом она почудилась ему пешечкой и он с досадой смахнул ее с шахматной доски своей жизни (и без того хватает фигур, чтобы выиграть!), — мой первый автограф“. За этим следовала подпись и дата.

Когда я приехала в ЗАГС, Александр Исаевич уже ждал меня. Я сразу же вручила ему свой „прощальный подарок“ и попросила прочесть текст до того, как мы поставим свои подписи… Нет, сначала разведемся…

Потом мы сидели в удобных креслах вестибюля. Александр Исаевич прочитал мою статью, поднялся, мы вышли. Тут же, у дверей ЗАГСа он высказал свое крайнее возмущение прочитанным.

— Я же сказала тебе вчера, что ответила Жоресу!

— Я не думал, что это так серьезно! Когда-нибудь ты глубоко раскаешься в том, что ты сделала…

Еще что-то дочитывая, воскликнул:

— Это была святая ложь! (Он имел в виду сокрытие своих измен).

— Святая ложь — до смерти, — возразила я. — Какая же это святая ложь?

— Не так я думал с тобой разводиться! — бросил Александр Исаевич не то с досадой, не то с разочарованием. (Неужели всерьез полагал, что мог превратить для меня разводной день в праздник?.. Безумец!)

Потом Александр Исаевич сказал, что ему' слишком тяжело и он не пойдет со мной никуда, и на кладбище тоже не пойдет… Я не успела опомниться, как он поспешил к подходящему троллейбусу,

— Это сделала не любовь моя к тебе, это сделало мое женское достоинство! — крикнула я ему вдогонку.

Изливая испытываемые после развода чувства в письме Марии Васильевне Крамер — подруге Саниной мамы, — я написала, что поняла всю тщетность своих попыток увидеть будущее, в котором какой-то свет, а не одно лишь унижение; я поняла, что мне не остается ничего другого, как нанести удар тому, кого люблю и буду любить больше жизни. То есть, сказать правду. Однако на этот раз я сказала правду не на закрытых судебных заседаниях, где обращалась к нему, а сказала громко, на страницах „Нью-Йорк Таймс“.

„Если бы была жива мама, — писала я, — вероятно, я пожалела бы ее и не сделала этого. Теперь ее нет у меня, мне некого жалеть, кроме самого Санечки, которого мне и жаль безумно, и не могла иначе…

Пишу Вам и заливаюсь слезами. На чью долю еще выпадало то, что выпало на мою?..“

А вот что написал мне по этому поводу на следующий день после развода Александр Исаевич:

„Наталья Алексеевна! (Опять по имени и отчеству! — Н.Р.)

Поскольку своим письмом в АПН Вы открыто и очень эффективно соединились с моими врагами (??? — Н.Р.), обладающими бесконтрольной властью, я не могу доверить Вам хранение документа, предусматривающего внесрочную передачу Вам земельного участка при разных вариантах моей гибели: появляется слишком легкая возможность такой момент ускорить и использовать! (????? — Н.Р.)

А. Солженицын“.

Что это? Непорядочность? Или… чудовищное заблуждение? И связанный с ним страх? страх за свою жизнь? Неужели Саня в самом деле верит тому, что пишет? Из чего, собственно, следует, что я „соединилась с его врагами“? Я же в своей статье возражала не только Жоресу Медведеву, но и корреспонденту АПН. Значит, с таким же успехом можно зачислить АПН в моего врага?! Где логика?

Несмотря на то, что я сомневалась в своей правоте, идти к моему бывшему научному руководителю Николаю Ивановичу Кобозеву не хотелось: не уверена, что буду им понята. Вечер провела в семье адвоката Рабиновича, который неоднократно предлагал мне свое гостеприимство.

Рассказала Петру Самойловичу обо всем, что произошло в последнее время. Конечно, его интересовал текст моей статьи в том виде, как она напечатана в „Нью-Йорк Таймс“. И вдруг он обратил внимание на то, на что никто пока мне не указывал и что я не заметила сама.

— Вы обвиняете Александра Исаевича в том, что он зачеркивает свою жизнь с Вами, а сами зачеркиваете… его творчество.

— Каким образом?

Петр Самойлович зачитал предпоследний абзац статьи: „Солженицын взял с собой (как скрупулезно запомнил Медведев — Н.Р.)

большой письменный стол — подарок одного из читателей. Но Александру Солженицыну еще предстоит начать жить да и писать за этим столом по правде“.

Вот что значит, что не я — автор этих слов! Даже не сразу чувствуешь фальшь… Я действительно не заметила их скрытого смысла…

Но статья уже напечатана. Что же я могу предпринять? Ах, вот что! И я делаю наброски письма директору АПН. На следующее утро тут же, у Рабиновичей, составляю окончательный текст и, получив одобрение Петра Самойловича, отпечатываю его на его машинке:

„Директору АПН.

2 марта с.г. я передала в Рязани Вашим сотрудникам для публикации в западной прессе текст своего заявления в ответ на статьи Семена Владимирова и Жореса Медведева, опубликованные в „Нью-Йорк Таймс“ в январе и феврале, касающиеся писателя А. Солженицына и отчасти меня.

Текст заявления, составленный мною, соответствовал характеру моих взаимоотношений с А. Солженицыным в прошлом и настоящем, оценке его как писателя и человека.

Однако Ваши сотрудники сочли необходимым внести в него изменения и дополнения.

При вторичной встрече, уже в АПН, окончательно отредактированный мною самой текст не был рассмотрен. Мне был предложен встречный текст, который значительно отличался от моего, содержал даже несвойственные мне фразы и выражения.

Находясь в крайне подавленном состоянии в связи с душевной травмой (15 марта должен был состояться и состоялся наш с Солженицыным развод через ЗАГС), я, к сожалению, опрометчиво согласилась с предложенным мне текстом, внеся в него лишь некоторые исправления.

Позже я отдала себе ясный отчет в том, что статья, подписанная мною 5 марта 1973 года и опубликованная в „Нью-Йорк Таймс“ 9 марта, исказила смысл моего заявления, лейтмотивом которого являлась моральная сторона поведения Солженицына в отношении меня.

Отдельные фразы, взятые из данного мною интервью, но вырванные из контекста, повисли в воздухе, в частности: шахматная игра и за былых, и за черных, что и родило заголовок статьи, который я не считаю удачным.

Таким образом, после тщательного ознакомления с измененным сотрудниками АПН заявлением я пришла к выводу, что оно не соответствует ни тем взаимоотношениям, которые были у меня с А. Солженицыным, ни моей уважительной оценке его творчества в целом.

Поэтому я категорически возражаю против передачи Вами для опубликования в советской прессе дополнительного и измененного сотрудниками АПН текста заявления, хотя и подписанного мною.

22 марта 1973 года. Н. Решетовская“.

Нужно торопиться! Невольно вспомнилось, как я когда-то не сумела предотвратить широкое распространение статьи тоже корреспондента АПН Виктора Буханова „У Солженицына в Рязани“, который приписал мне не совершенные мною подвиги. И я еду в АПН, нахожу экспедицию и сдаю туда письмо, попросив при этом, чтобы оно попало в руки директора возможно скорее.

Полная уверенность в своей правоте поколеблена. С этим чувством я и уезжаю в Рязань.

Здесь вечером того же дня слушаю „Голос Америки“. Совершенно мимо моей статьи говорится: „Солженицын получил развод от своей первой жены. Западные корреспонденты полагают, что до сих пор Солженицыну не давали развода, чтобы, по-видимому, лишить его возможности прописки в Москве. Вторая жена Солженицына проживает в Москве, а прописка в столице СССР разрешается, если в ней проживают родственники ходатайствующего“.

И снова ощущение, что во мне не видят человека. Ведь создается впечатление, что первая жена „инакомыслящего писателя“ легко, а может быть, даже с радостью, готова была дать Солженицыну развод, но государство не давало. Что я протестовала — на это никто не обращает внимания. Уж не думают ли, что я на судах говорила по чьей-то указке?