Помоги проекту - поделись книгой:
Наталья Алексеевна Решетовская
АПН — я — Солженицын
(Моя прижизненная реабилитация)
Автор выражает благодарность журналисту Николаю Васильевичу Ледовских за помощь, оказанную в написании этой книги.
Жизнь с душой Солженицына
«Если муж не хочет, чтобы я жила с ним, — буду жить с его душой, со своими воспоминаниями, а значит, всё равно с ним».
Сложные, подчас драматичные взаимоотношения автора с Агентством печати «Новости» в 70-е годы XX века, в период работы ее над книгой «В споре со временем» легли в основу новой, — а по сути последней — книги Натальи Решетовской «АПН — я — Солженицын». Но это — лишь строго документированная канва повествования, которое гораздо богаче в эмоциональном и психологическом плане. По интонации книга — исповедальная, наполненная страстью и горечью. Она — о судьбе женщины, отдавшей все умственные, душевные и творческие силы своей жизни одному человеку. Все ее книги, включая ту, которую вы держите в руках — о нем: о Сане, об Александре Исаевиче Солженицыне.
Почему о Солженицыне? Потому что Решетовская — первая жена великого писателя, а по этому праву — его первый научный биограф.
Наталья Алексеевна Решетовская родилась в феврале 1919 г. в городе Новочеркасске. В раннем детстве потеряла отца. Мама — учительница Мария Константиновна — жила в Ростове, а последние 20 лет — в Рязани, у дочери, где скончалась в 83-летнем возрасте и похоронена в январе 1973 г. на Скорбященском кладбище.
В 1936 году студенты Ростовского университета — Александр Солженицын с физмата и Наталья Решетовская с химфака — впервые встретились, влюбились, а в 1940 году заключили брак. Одержимый уже тогда подвигом во имя русской литературы, Александр поставил особые условия семейного быта, которые будут неизменны всю жизнь.
Молодых супругов разлучила Великая Отечественная война. Александр после учебы в военном училище стал командиром артиллерийской батареи звукоразведки на фронте, а Наталья поступила в аспирантуру МГУ. Всё бы хорошо, но писательская страсть к анализу и оценке военной действительности на основе критики Сталина привела к аресту офицера Солженицына в 1945 г. и осуждению на 8 лет по статье 58, пункты 10, 11. Все это время Решетовская отправляла окольными путями посылки мужу в тюрьмы и лагеря, буквально спасая его от голода. Потом он так оценил этот подвиг жены: «Ты спасла мне жизнь, и больше, чем жизнь». Только в 1956 г. Солженицын освободился и, одинокий, приехал учительствовать в сельскую школу Владимирской области.
Наталья в 1948 году защитила диссертацию и, в свою очередь, с 1949 года стала преподавать химию в только что открывшемся Рязанском сельскохозяйственном институте. Осенью 1956 года они встретились у общих знакомых в Москве. Произошло серьезное объяснение, ведь Наталья Алексеевна уже пять лет была в гражданском браке с овдовевшим коллегой и отцом двух малолетних мальчиков — В. С. Сомовым. Врученный Александром Исаевичем цикл лагерных стихов, написанных по ее письмам и от ее имени, окончательно перевернул душу. Она приехала на Матренин двор, и бывшие супруги решили вновь воссоединиться. 30 декабря 1956 г. учитель Александр Исаевич впервые приехал в Рязань к Наталье Алексеевне, доценту кафедры общей и физической химии РСХИ. В 1957 г. они официально восстановили свой брачный союз.
«Тихое житьё» в Рязани в полном смысле явилось для Солженицына счастливым: он здесь не только сформировался как писатель, создал самые известные свои произведения, но именно здесь к нему пришла слава, он был принят в Союз писателей СССР, в рязанский период стал Нобелевским лауреатом — то есть к нему пришло всё то, к чему он стремился долгие годы. Естественно, самой главной и нетребовательной опорой в этот период была жена — Наталья.
Достигнув к своему 50-летию всемирной известности, Александр Солженицын круто изменил свою жизнь. В 1969 г. он познакомился с 30-летней Натальей Светловой, учёным-математиком, которая 30 декабря 1970 г. родила первого из трёх их совместных сыновей — Ермолая. Именно по этой причине, по причине измены мужа, Наталья Решетовская долго не соглашалась на развод: мучилась сама, мучила его. В марте 1973 г. с её согласия их брак расторгли в ЗАГСе, и с этого времени Наталья Алексеевна начала нести свой тяжкий крест оставленной жены, вдобавок к этому оболганной и обиженной.
Выведенная Солженицыным в образах Нади Нержиной в «Круге первом» и Алины Воротынцевой в «Красном колесе», Решетовская впала в депрессию и совершила попытку самоубийства. Смысл её жизни, предмет обожания, центр вселенной — всё разом обрушилось и окровянило сердце.
Написанное ею в ссылку Сане в 50-е годы письмо вернулось к ней в 1956 г. стихотворением, а в 1973 г. — жуткой реальностью.
В феврале 1974 г. А. И. Солженицын был выслан из страны и на долгие годы оказался изгнанником. Новая семья, дети, заботы воспитания… В далёком Вермонте он оборудовал себе русский уголок и ушёл в творчество.
А Решетовская осталась одна. Без мамы. Без детей. Практически без друзей. И тут выручил дневник, который она вела с 1961 года. Среди обилия фактов личной и литературной судьбы мужа в архиве Н. А. Решетовской хранится и такая фраза Солженицына: «При всех обстоятельствах ты можешь гордиться нашим долгим лучшим прошлым, оно — твоё, ты можешь с полным правом писать свои мемуары — как бы ни пошло дальше, что бы ни было впереди. И да не испортим прошлого недостойным поведением сейчас!» Он написал это Наталье, уже будучи связан физически со Светловой и предвидя разрыв.
Как в жизни человек рождается в муках и страданиях, так и Ре-шетовская-писатель родилась в мучениях и слезах. Всегда чувствуя за собой литературный талант, она начала писать строго документальные книги о жизни с Солженицыным, об истории создания многих произведений, о его творческой манере, — то есть заложила основы того научного Солженицыноведения, которое сегодня буквально расцвело не только в России. Так началась жизнь Решетовской с душой Солженицына.
Первая книга Натальи Алексеевны «В споре со временем» вышла в издательстве Агентства печати «Новости» в 1975 году и сразу выявила особую творческую манеру мемуаристки: достоверно и полно показывать судьбу писателя на основе жизненных фактов, отбросив личную обиду. Книга вышла во многих странах мира, вызвала огромный интерес и, несмотря на редакционную правку и добавления, не явилась пропагандистским выпадом против Солженицына, на который рассчитывали издатели.
В 1990 году в издательстве «Советская Россия» вышла её вторая книга «Александр Солженицын и читающая Россия». Боль развода улеглась. Время позволило шире и объективнее взглянуть на совместную жизнь с Солженицыным и выявить главное: осенённый Богом на великий литературный подвиг, Александр Исаевич совершает его величественно-одиноко, проходя все круги ада. Хорошо, что свой круг с ним она прошла достойно. А читающие россияне пусть рассудят их.
В 1991 г. в издательстве «Омская правда» выходит третья книга «Солженицын. Обгоняя время», которую Наталья Алексеевна посвятила «женщинам своего поколения, чья судьба была схожа с моей». Это по сути исправленный и очищенный от редакционных вмешательств вариант АПНовской книги.
В 1992 г. в Иркутске книгой «Разрыв» Н. Решетовская ответила на те вопросы, которые задавали все сколько-нибудь интересующиеся темой развода Солженицына с первой женой: как всё произошло? было ли предательство одних и преступление других? насколько виновен сам писатель? Ответы она дала, опираясь на факты личной судьбы в период с 1970 по 1974 год, с трудом осознавшей тогда выпавшую ей трагическую роль жены великого писателя, болевшей и, наконец, выздоровевшей душевно и физически.
В год возвращения Александра Солженицына в Россию в московском издательстве «Мир книги» в 1994 г. вышла пятая мемуарная книга Н. Решетовекой «Отлучение. Из жизни Александра Солженицына. Воспоминания жены». В ней она впервые ввела в Сол-женицыноведение богатейший архивный материал: письма, статьи, телеграммы, комментарии к самому тяжелому периоду в судьбе Солженицына — исключению из Союза писателей.
Как и предыдущие, эта книга верна в главном: любовная сага Натальи и Александра привлекательна именно своим трагизмом, именно чистотой того одинокого шёпота-крика «люблю!», который из года в год повторяет Решетовская. И её преданность Александру, её нежная любовь, наивно-детская в своей чистоте, является равной таланту Солженицына. Любовь женщины к мужчине, как мы все понимаем смысл этих слов в их прямом и великом значении, любовь Решетовской к Солженицыну — это незримая сторона художественного мира писателя, сторона, которую так достойно и беззаветно украсила Наталья Решетовская,
Представляемая сегодня российским читателям книга Решетовской «АПН — я — СОЛЖЕНИЦЫН» посвящена ещё одной сложной стороне взаимоотношений бывших супругов. А именно: уже из-за границы открыто Александр Исаевич обвинил Решетовскую в связях с КГБ против него. Сочтя это «недобросовестным приёмом», от которого она «была сражена», Наталья Алексеевна на протяжении трёх десятков лет упорно ждала оправдания себе со стороны бывшего мужа, ждала терпеливо в своём не очень комфортном одиночестве.
Следует отметить, что это ожидание «со слезами на глазах» не огрубило её чувства, не затмило свет любви. Отстаивая себя, своё женское и человеческое достоинство, она всегда защищала и «центр своей вселенной». То есть из-за личной обиды не чернила всё, связанное с Солженицыным, Это касается и её многочисленных выступлений в печати по поводу фальсификации биографии писателя в книге Т. Ржезача «Спираль измены Солженицына».
Одна-одинёшенька Решетовская боролась с Н. Яковлевым, который в книге «ЦРУ против СССР» назвал Солженицына американским агентом, плагиатором, фальсификатором.
Когда живущего в Вермонте Александра Исаевича обвинили в отсутствии патриотизма, именно Решетовская в 80-е годы в своих статьях и интервью говорила о коренной русскости самого писателя и всего его творчества.
Вот такая она была, глубоко порядочная и интеллигентная, равная по духовному взлёту своему бывшему мужу, — Наталья Алексеевна Решетовская.
Со временем и к ней пришло общественное признание. В 1993 году Решетовская была принята в Литературную ассоциацию «Переяславль» в г. Рязани, а в 1996 г. вступила в Союз писателей России в г. Москве. Так и соседствовали у неё членские билеты № 9 и № 1109, подтверждая её профессиональный статус писателя.
Но вот солнце любви Натальи Решетовской — Солженицын, с душой которого она жила годы и годы, — вернулось в Россию с востока. Триумф возращения живого классика на Родину, его активная творческая форма, новые тома сочинений — всё говорило о том, что возможность для публичного снятия с неё обвинения в двурушничестве имеется, и более того, напрашивается. Увы, оправдания не последовало.
И когда жизнь Решетовской, как и жизнь Солженицына, начала отмерять 85-й человеческий год, Наталья Алексеевна решила сама себя оправдать. «Моя прижизненная реабилитация», — такой подзаголовок имеет шестая книга. Раскрыв её, читатель сможет на основе грустной исповеди мемуаристки и множества документов в очередной раз убедиться в том, что Наталья всегда была верна «своему Сане».
…Наталья Алексеевна надеялась, что она увидит свою исповедь напечатанной еще при своей жизни. Потому и книга носит подзаголовок «Моя
Но ее бунт не был бессмысленным: Наталья Решетовская выносит на суд читателей свое последнее слово, не дожидаясь, пока его произнесет сам Солженицын. Она любила его до последних дней своей жизни, но не прекращала при это, м отстаивать и свое мнение, и свое достоинство. И после смерти она остается его защитником и оппонентом, одновременно и документально беспристрастным, и самым неравнодушным…
Была жизнь Решетовской с Солженицыным. Была жизнь Решетовской с душой Солженицына. Теперь начинается жизнь с Солженицыным
— Тебя устроит… посмертная реабилитация? — спросил он меня. — Когда я умру, выйдет моя биография, и там о тебе будет сказано.
— Посмертная?.. — удивилась я. — Нет, не устроит. Раз ты отказываешься, я займусь своей реабилитацией сама.
Часть первая. При Солженицыне
Это висит надо мной с июня 1974 года. С того самого момента, когда «выдворенный» за границу А. И. Солженицын дал там свое первое телеинтервью компании «Коламбия Бродкастинг Систем». В конце месяца в один из своих приездов с дачи в Москву я услышала от моего АПНовского редактора К. И. Семенова по телефону: «Он все свалил на Вас!»
Оказалось, Константину Игоревичу удалось по западному радио на немецком языке услышать изложение этого телеинтервью. Корреспонденту телекомпании Уолтеру Кронкайту Солженицын причины изъятия органами Госбезопасности рукописи «Архипелага ГУЛАГа» объяснил возможной местью ему со стороны… Решетовской. Его неопределенные, но намекающие на это фразы дали основание газете «Новое русское слово» в номере от 26 июня уже уверенно написать: «Каким образом рукопись попала в руки Госбезопасности? Солженицын обвиняет в этом свою бывшую жену Решетовскую, которая хотела ему отомстить».
Я была сражена. Что делать? Мое элементарное благополучие зависит сейчас от того самого АПН, между которым и КГБ Александр Исаевич в своем телеинтервью поставил знак равенства. Но я — не гебистка. К изъятию «Архипелага» я не имела ни малейшего отношения. Но как доказать это, используя советские издательства, советские каналы? А других возможностей у меня, увы, нет! И это обвинение повисло на мне. В обывательском сознании слушавших западные передачи я оказалась уже и виновницей высылки Солженицына из СССР. И… никакой возможности противостоять, что-то противопоставить этой неправде!
Лишь спустя два года я оказалась способной сформулировать свои возражения «Новому русскому слову» и направить их в редакцию. Уведомление о вручении я получила, но напечатаны мои возражения, конечно, не были1.
Полный текст телеинтервью Александра Исаевича я прочла значительно позже в книге «Мир и насилие», вышедшей на Западе. Меня потрясла, сверх прочего, недобросовестность приема, который применил Александр Исаевич, чтобы бросить тень на меня. На вопрос Кронкайта, кто была Воронянская, через которую стало известно место хранения одного из экземпляров «Архипелага…», Александр Исаевич ответил, что ее знали, как говорится в России, «раз-два и обчелся». Среди этих «раз-два и обчелся» была названа одна лишь я. Он счел нужным заявить, что «последние годы гебисты из АПН близки с ней, беседуют, конечно, очень расспрашивают, и она; может быть, не удерживается от обильных рассказов о прошлом, показывает фотографии, называет имена?» Предположение о моей возможной «разговорчивости» тут же переходит в категорическое утверждение: «Так Воронянская и была взята». И… ни звука об исключительной эмоциональности Ворбнянской, о там, что она органически не могла скрывать, как должно, своей причастности к Самиздату, к Солженицыну и даже к «Архипелагу…»! Александру Исаевичу не раз приходилось сдерживать ее и даже подавлять слухи, идущие от нее.
А когда это я угрожала местью? «Писала и через других передавала»?! Как можно так лгать, заведомо зная, что я не могу ответить на это так же публично? Или в такой ситуации как раз и удобно лгать?
Итак, Александр Исаевич стал на путь, если не превзошел, тех самых следователей и прокуроров, которых он так страстно клеймил в «Архипелаге…»: бездоказательные обвинения, притом обвинитель в данном случае знает, что доказательств нет, что обвиняемый не имеет никакой возможности разложить перед публикой доказательства своей невиновности.
Я понимала, что нападки Александра Исаевича на меня продиктованы не только желанием оправдать развод, но и стремлением скомпрометировать мою книгу, В конце августа 1974 г. написала письмо ему. Попыталась как-то убедить его, что вся эта грязь в мой адрес в конечном счете работает против него самого. Ответа на свое письмо я не получила. Уведомление о вручении было подписано Е. Светловой — его тещей.
Итак, наши отношения с Александром Исаевичем перешли в некую новую стадию. Теперь он уже не просто молчит, когда на меня клевещут, — теперь он клевещет на меня сам.
Ход обелить себяТФбхбже, ему'понравился, и Александр Исаевич стал усиливать его из интервью в интервью, из статьи в статью. В конце концов автор сам поверил в им самим придуманную несуразность и окончательно закрепил ее в «Бодался теленок с дубом». Уверовал сам и уверил в этом большинство своих читателей.
И вот, как всохшая в обувь старая грязь, прилипла ко мне его неправда и не смывается почти треть века. Смыть ее, счистить должен был тот, кто замарал. Видно, не суждено. И поэтому я берусь сделать это сама в надежде разуверить и его, и моих — наших общих с Александром Исаевичем — читателей, пока находящихся в плену Солженицынских утверждений.
Бытует мнение, что КГБ через АПН нашло меня, что оно водило моей рукой при написании книги «В споре со временем» и руководило всеми моими действиями в дальнейшем. Хочу вывести читателей из почти 30-летнего заблуждения. Расскажу историю моих связей с АПН.
В середине декабря 1972 года Александр Исаевич, приехав в Рязань, рассказал мне, что в американской «Нью-Йорк Таймс» напечатана статья корреспондента АПН Семена Владимирова «Солженицын в рубище». В ней сообщалось, что Солженицын жалуется на свое бедственное положение в СССР. У него будто бы нет советских рублей, зато большие гонорары за рубежом, которые он может переводить в Союз и получать сертификатами. Но не пойдешь же с сертификатами в булочную или ближайший гастроном. Там же автор подчеркивал, что у Солженицына три дома, три машины и даже… две жены!
Слушая Александра Исаевича, я рассмеялась и сказала: «Забавно».
— Тебе забавно, — хмуро возразил он.
Так я и осталась, не придав особого значения ни рассказанному Александром Исаевичем, ни его хмурому возражению на мой смешок.
Неожиданно, прямо в день своего рождения — 26 февраля 1973 года, — узнаю от знакомых, что по «Би-Би-Си» передается статья Жореса Медведева «В защиту Солженицына». Настраиваю магнитофон и в тот же вечер включаю свой транзистор «Сони». На мое счастье, статью повторяют.
Повторяют не сразу, а сначала напоминают, что в свое время в газете «Нью-Йорк Таймс» была опубликована обширная статья комментатора Агентства печати «Новости» Семена Владимирова о финансовом положении Солженицына.
Уж не об этой ли статье говорил мне Александр Исаевич в декабре? И сразу подтверждение:
«Владимиров писал, в частности, — слушала я, — что в распоряжении Солженицына три автомашины и три жилых помещения: у первой его жены Решетовской (я впервые слышу свою фамилию произнесенной по западному радио — Н.Р.), у второй жены — Светловой и, кроме того, основательный двухэтажный дом с гаражом и садом у города Наро-Фоминская. 26 февраля эта же газета опубликовала статью „В защиту Солженицына“». Автор статьи — Жорес Медведев.
С одной стороны, мне несколько странно осознавать, что Солженицын вдруг стал нуждаться в чьей-то защите. С другой стороны, интересно, какими аргументами Жорес Медведев будет защищать Александра Исаевича?
«Комментатор „Голоса Америки“ Константин Григорович-Бар-ский, — продолжает диктор, — передает содержание статьи Жореса Медведева, опровергающего информацию, данную „Таймсу“ Семеном Владимировым».
Сначала опровержение касалось нашей «Борзовки». Медведев, оказывается, сопроводил свою статью собственным снимком нашей дачки, который показывал, что она никак не укладывается в понятие «основательный двухэтажный дом». Что верно, то верно! Пока Медведев пишет дельные вещи, может, нет оснований для беспокойства? Ведь Жорес Александрович был нашим общим другом! Сколько его писем, даже адресованных лично мне, неизменно заканчивались одним и тем же: «Ваш Ж. Медведев». Надо думать, он проявит достаточный такт и тогда, когда коснется личной жизни Солженицына? Но меня, увы, ждало разочарование. По мере того, как я слушала передачу, все эти соображения постепенно рассыпались.
«Жорес Медведев пишет, что, по словам Владимирова, у Солженицына выходит три дома (дом и две квартиры), две жены и три автомашины. Это — люксус даже для официальных советских писателей! Лев Толстой, вероятно, не жил в таком комфорте!» — пишет далее известный генетик и геронтолог. «Но по советским законам, — продолжает Медведев, — у советского гражданина может быть только одно жилище, одна жена и одна автомашина, а остальное конфискуется (жена тоже? — Н.Р.). Почему же власти не возбудили дела против писателя за нарушение государственного закона? А очень просто, почему, — отвечает он сам. — Несмотря на длящийся три года бракоразводный процесс (Откуда три года? Менее полутора лет! — Н.Р.), на существование второй семьи, Верховный суд отказался дать Солженицыну развод. Медведев отмечает, что обычно бракоразводные дела бездетных семей (нельзя было ударить меня больнее! — Н,Р.) не доходят до Верховного суда. Каждому известно, — продолжает он, — что у Солженицына нет московской прописки (…), и если бы писатель поселился у своей нынешней, реальной, — говорит Медведев, — жены, Натальи Светловой, в ее четырехкомнатной квартире, в которой она живет с тремя сыновьями, матерью и отцом (…), его оштрафовали бы за первое нарушение советских правил прописки». (Это преувеличение можно и простить, хотя прописан Солженицын будет в Рязани еще почти год, что не помешает ему жить у Светловой в Москве столько, сколько он захочет! — Н.Р.) …Медведев опровергает также утверждение Владимирова о том, что Солженицын в свое время как бы задобрил Решетовс-кую несколькими тысячами долларов, боясь, что она потребует половинного капитала в миллион долларов. (Хорош и Владимиров! Кем представил он меня читателям «Нью-Йорк Таймс»? — Н.Р.) Медведев пишет, что Солженицын еще шире поддерживает Решетовскую, но не из страха, а по доброй воле. «Так например, он отказался от раздела общего имущества пополам (Какого имущества? Холодильника и стиральной машины, да еще пианино „Лиры“, указанных в исковом заявлении? — Н.Р.), взяв себе только один письменный стол — подарок одного почитателя. И я надеюсь, — заканчивает свою статью „В защиту Солженицына“ Медведев, — что этот старинный письменный стол будет долго и верно служить ему на пользу всем нам».
…И это сделал… друг. Наш общий друг, который в свое время рьяно перетягивал нас в Обнинск, уговорил меня подать на конкурс в институт, в котором сам работал, вместе с нами переживал все перипетии этого конкурса, поздравил меня телеграммой о «единодушном избрании», а теперь забыл о том, что я не мертва, что я — чувствующее, что я живое существо!
Одно — искажено (якобы три года длящийся бракоразводный процесс! И не я противилась разводу, а… государство! Одно только государство! Я вообще здесь не причем! — Н.Р.)
Другое — безжалостно (подчеркнуть мою бездетность! — Н.Р.).
Третье — оскорбительно («Солженицын еще шире поддерживает Решетовскую…» Будто я соглашусь на его материальную поддержку, перестав быть его женой!.. — Н.Р.). Правда, позже, одолеваемая болезнями, я его помощь приняла.
Жорес Александрович забыл, что он мужчина. Вместо того, чтобы встать на мою защиту, на защиту обиженной и оскорбленной, он встал на защиту сильного!!!
Имущество… Доллары… Как это все несущественно. Существенно совсем другое… Не хлебом единым жив человек! Как можно говорить или думать о вещах, когда речь идет о загубленной жизни?! О загубленной вере в человека, который был для тебя лучшим на земле! Как можно было в столь небрежном тоне говорить о тяжелейшей семейной драме Солженицына-Решетовской?..
На следующее утро я проснулась с готовым опровержением в голове — опровержением обоих авторов: и того, кто нападал на Солженицына, и того, кто брал его под спою защиту. Все свои мысли тотчас же перенесла на бумагу. Но как переправить это в «Нью-Йорк Таймс»?
Вспомнила о Зинаиде Петровне Невской, владеющей английским языком. Попрошу ее помочь мне написать адрес на конверте.
И вот она у меня. Без каких бы то ни было комментариев я предлагаю ей прослушать записанное накануне на магнитофон. А после этого спрашиваю:
— Что бы Вы делали на моем месте?
— Отвечала бы, — не задумываясь говорит она.
— В таком случае — слушайте!
Я не читала статей Семена Владимирова и Жореса Медведева, опубликованных в газете „Нью-Йорк Таймс“, слышала о них лишь по радиостанции „Голос Америки“ в комментарию: Константина Григоровича-Барского. Однако услышанного мною вполне достаточно, чтобы сделать следующее заявление.
Я возражаю как Владимирову, так и Медведеву, возражаю всем и каждому, кто полагает, что семейная трагедия Солженицына и Реше-товской, Глеба и Нади Нержиных (так мы названы в романе „В круге первом“) может быть разрешена торговой сделкой! Я возражаю всем, кто пытается подменить моральную ответственность Солженицына за его поступки материальной ответственностью, в чем бы от ни выражалась: в „поддержке“ оставляемой жены или в половинном разделе его состояния.
Никакие даже миллионы не в состоянии компенсировать потери веры в человека, который был для меня самым дорогим, самым близким, самым лучшим па земле. Мне выпала горькая доля через самого Солженицына позттъ, чтд такое ложь и чтд такое насилие! — то есть тд, что сам он провозглашает величайшим злом мира!..
Медведеву я представляюсь „нереальной женой“ Солженицына. Реальной он считает Светлову, о самом знакомстве с которой Александра Исаевича я узнала за три с половиной месяца до рождения их ребенка! Светлова вошла в жизнь нашей семьи любовницей моего мужа. Для меня от таковой остается и останется, пока я жива.
Медведев ошибается, когда утверждает, что наше бракоразводное дело длится три года. Ученому-геронтологу на этот раз изменяет память, ибо прошло менее трех лет с тех пор, как Жорес Александрович был шшимгостемтдачепод Нарофоминском. Первыйраз-Змая 1970 г. — в тот день, когда мы с мужем переехали с зимней дачи Ростроповича на нашу собственную, летнюю. Напомню Жоресу Александровичу — в тот раз он привез нам особого сорта картофель для посадки! Второй раз -20 мая 1970 г. — на третий день после того, как его выпустили из Калужской психиатрической больницы, и мы с мужем еще потом отвозили Вас, Жорес Александрович, на своей машине на станцию Балабано-бо… В то время ничто не предвещало семейной драмы. Напротив, совсем незадолго до нее, 27 апреля того же 70-го года, в день нашего с Александром Исаевичем двадцатипятилетия супружества, мой муж произнес тост за то, чтобы мы с ним „до гроба оставались вместе“! (Одно из многих его заверений!)
Сообщая мне в сентябре 1970 г. о предстоящем рождении ребенка, Александр Исаевич оставлял за мной право решения вставшей перед нами сложной проблемы: „Ты все будешь решать сама“, „Нет никакого срока для решения, пока ничто не гонит. Не спеши!“ — писал он мне. Однако в дальнейшем он отступился от своих слов и прибегнул к насильственному разводу через суд, сделав меня же еще и ответчицей.
И я сопротивлялась разводу не только потому, что не мыслю своей жизни вне жизни Александра Исаевича, но и потому, что не хотела, что — бы человек, в котором многие видят правдолюбца, предстал перед миром лжецом/
Я взывала к нему, чтобы он сомкнул те до предела разверстые ножницы, какие образовались у него между личным и социальным планами. Покачто… тщетно!
Верховный суд РСФСР, отказав Солженицыну в разводе, несмотря на данное мною согласие, вызванное сочувствием к Светловой, но отнюдь не признанием правоты за своим мужем, оказался гуманнее Солженицына, поняв всю глубину трагедии женщины, оставляемой совершенно одинокой на пороге старости. Оставляемой человеком, которому она посвятила свою жизнь! Александр Исаевич замкнул меня и мои интересы на себе и всем том, что имеет к нему отношение, отгородив меня от остального мира. Я потеряла интерес к своей работе и с согласия мужа ушла в 1969 году из института, где проработала доцентом 20 лет.
О том, как протекала наша трагедия, у меня написанонамногих стра — ницах. Если наша история будет освещаться в печати в искаженном виде, я вынуждена буду опубликовать их при жизни Александра Исаевича. Тем более что он не скрывает от меня, что опишет ее и все то, что ей предшествовало вличномплане, но было мне совершенно неизвестно, на страницах своего романа, не считаясь с тем, что я не умерла».
— Ну как? — спросила я.
— Здорово, — отозвалась Зинаида Петровна.
Адрес на конверте подписан. Можно посылать. Но… стоит ли? Напечатают ли? Какие-то там брюзжания оставляемой жены!.. Положат под сукно — и все тут. И я решаю поступить иначе.
Диалог начат был в «Нью-Йорк Таймс» Агентством печати «Новости». Жорес Медведев отвечал корреспонденту АПН. Следовательно, единственно возможный для меня путь в «Нью-Йорк Таймс» лежит
Я еду на рязанский переговорный пункт, Б толстом справочнике московских телефонов нахожу номер коммутатора АПН и заказываю срочный разговор.
После того, как меня соединили с коммутатором АПН, я попросила соединить меня с отделом, ведающим американской прессой. Мне дали справочное. В конце концов предложили звонить некоему Махотину и дали его телефон. И вот я говорю уже с Махотиным. Представляюсь: жена Солженицына. Спрашиваю, в курсе ли он той полемики, которая ведется вокруг Солженицына на страницах «Нью-Йорк Таймс» между Семеном Владимировым и Жоресом Медведевым. О статье Семена Владимирова Махотин знает, Жореса Медведева — нет, Я поясняю, что слышала об этой статье по западному радио. Говорю о своем желании вмешаться в эту дискуссию, перевести ее совсем в другое русло и прошу прислать ко мне корреспондента, поскольку приехать самой мне трудно: плохо себя чувствую — месяц, как потеряла маму.
— У Вас есть телефон? — спрашивает Махотин.
— Есть. (Называю номер.)
— Мы подумаем.
На следующий день — 1 марта — явно междугородный телефонный звонок. Беру трубку.
— Солженицыну к телефону!
На проводе Махотин. Объясняю, что моя фамилия не Солженицына, а Решетовская.
— Но это Вы звонили мне вчера? — спрашивает Махотин. И, получив подтверждение:
— Вы не передумали?
— Нет.
— Завтра у Вас будет корреспондент.
2 марта, под вечер, ко мне приехали… два корреспондента. Представились: Старшин о в, Рогачев.
Тут же, в передней, пока они раздеваются, я спрашиваю, не привезли ли они мне статью Семена Владимирова. Нет, не привезли, так расскажут. А слушали ли они комментарии к статье Жореса Медведева?
Поделиться книгой: