Я - Легион

Дальнейшие несколько дней совсем выпали из моей памяти. Я просто спал, будто медведь в зимней спячке, изредка прерывая сон лишь на приемы пищи, не разлепляя глаз, но все-таки большую часть времени меня вскармливали глюкозой внутривенно. Даже гигиенические процедуры над моим безвольным телом не были способны меня пробудить. Вполне естественно, что в таком состоянии ко мне не пускали никого из посторонних, ни полицию, ни дознавателей. И даже извечный круглосуточный караул был выставлен прочь из палаты.

Когда я все-таки очухался, то вообще сначала не понял, где нахожусь, поскольку антураж вокруг меня заметно изменился. Исчез телевизор из палаты, не было больше наручников, отсутствовала ширма, за которой неизменно дежурили полицейские, зато всевозможных медицинских аппаратов, назначение которых мне не было понятно даже приблизительно, только прибавилось.

Я стал с любопытством осматриваться и обнаружил неподалеку от своей койки девичью фигурку, что с ногами забралась на небольшое кресло, и теперь, свернувшись в не самой удобной на вид позе, беспокойно дремала.

— Эй… э-эй! Девушка! Доброе утро! Ну, или день. Девушка! — Я чуть повысил голос, потому что мои тихие реплики оставались совсем без внимания. И только после более громкого окрика неизвестная сиделка зашевелилась.

Она опустила ноги на пол, откинула с лица длинные темные волосы и уставилась на меня осоловевшим сонным взглядом, будто тоже не совсем понимала кто она и где находится. И только сейчас я узнал ее. Это была Анастасия — одна из санитарок, приставленных ко мне.

— А? Что?! Я не сплю!

— Настя, а где я? Почему меня увезли из палаты?

— Вы в интенсивной терапии, у вас несколько раз останавливалось сердце, поэтому распорядились перевести вас сюда.

Санитарка отвечала на чистом автопилоте, кажется, даже особо не понимая, кто ей задает вопросы. Но далее, по мере того, как её глаза приобретали осмысленное выражение, эмоции девушки начинали приобретать оттенки страха, неприязни и даже какого-то отвращения. Хм… странно. Ладно неприязнь, её в этой девушке изначально было в достатке, но остальное?

Словно в ответ на мои невысказанные опасения, санитарка выбралась из кресла и стала пятиться спиной к выходу, не сводя с меня полубрезгливого и одновременно испуганного взгляда. Будто бы перед ней был на пациент, а… я даже не знаю… вздутый пожелтевший труп.

— Настя, а ты далеко собралась? — Предпринял я попытку ее остановить. — Может, останешься, и мы немного поговорим?

— Нет! — Почти выкрикнула она и, одним махом преодолев расстояние до выхода, выскочила за дверь.

М-да. Что ни день, то сплошной праздник. Неужели я, пока был без сознания, успел что-то эдакое натворить, что перепугал весь персонал? В памяти, словно эпизод полузабытого сна, вдруг всплыли коридор, каталка, лица перепуганных врачей, крохи разлитой в воздухе Силы, помрачающая разум эйфория и чей-то дикий необузданный хохот. Матерь божья, это же был мой хохот…

Вот дерьмо! Неудивительно, что она от меня шарахнулась, как от привидения. Все-таки не каждый день люди после остановки сердца вскакивают с дьявольским смехом, будто только что услышали анекдот от Сатаны. Интересно, а Марина так же от меня сбежит, как и ее подруга?

Пока я раздумывал над тем, как сильно успел накосячить, и каковы могут быть последствия для меня, дверь в палату тихонько приоткрылась. Внутрь заглянула белокурая девица, в которой я почти с радостью узнал Маришку. Легка на помине! Судя по легкому сквозняку любопытства, что донесся до меня, эту девушку так просто было не испугать, и она вовсе меня не собиралась избегать, как я того опасался. От осознания этого факта на душе немного потеплело. Все-таки, каждому, даже такому злобному некроманту как я, хочется немного простого человеческого общения, а не изматывающих нудных бесед с дознавателем.

— Сергей, доброго утречка! Давно не виделись! Точнее виделись, но вы постоянно спали. — Маришка просто лучилась позитивом, и явно была рада видеть меня в добром здравии. Ладно, пусть еще не в здравии, но хотя бы просто в сознании.

— Здравствуй, Марина! А что, сейчас утро? Здорово, значит, я проснулся как раз к завтраку!

Санитарка хихикнула над моей незамысловатой шуткой и быстренько уселась в то самое кресло, откуда так поспешно ретировалась ее напарница.

— Сергей, скажите, — она предпочла не разводить долгие политесы, и спросить прямо в лоб, — а что здесь произошло три дня назад?

Ого, значит, я уже три дня тут плющусь? Интересно… я попытался заглянуть внутрь себя, и обнаружил там маленькую каплю Силы, что лежала там подобно крохотному драгоценному камню на огромной бархатной подушке небытия. Видимо, мой дар прочухал, насколько это хреново, когда загибаешься от отсутствия даже частички энергии, и решил вновь обретенное богатство законсервировать, а не расходовать бездумно. Несмотря на то, что до выздоровления мне было еще очень и очень далеко, дар, как это было раньше, не пытался израсходовать всю доступную Силу на исцеление, а занял эдакую выжидательную позицию, пытаясь вместе со мной пережить «голодный» год.

— Не знаю, Мариш… — я вздохнул так тяжко и преувеличенно тяжело, что в первую секунду даже побоялся, что переигрываю, и что девушка ни на секунду не поверит в мою грусть-тоску. Однако она внутренне никак не продемонстрировала недоверия, а даже наоборот, зажглась толикой сочувствия, отчего мне стало даже стыдно ее обманывать. Но сказать правду я не мог, поэтому приходилось изображать из себя актера погорелого театра. — Последнее, что я помню, это как я засыпал. А дальше просто темнота без какого-либо намека на просвет. И вот я открываю глаза уже в другой палате. А тут еще твоя подруга, когда я попытался с ней заговорить, просто сбежала, как от прокаженного. Это я должен спросить, а что произошло-то?

Услышав мой маленький экспромт, девушка начала излучать одновременно и жалость, и огорчение. Последние, по-видимому, оттого, что ей очень хотелось услышать от меня о событиях той ночи. Она пододвинула кресло поближе и ободряюще коснулась моего плеча.

— Не переживайте, Сергей! Ничего такого не произошло, просто ваша странная реакция перепугала всех присутствующих на этаже.

— Какая реакция? — В принципе, я и так прекрасно помнил, какая, но для амплуа беспамятного больного, приходилось играть до конца.

— Ну… я сама не видела, но люди говорят, что вы вскоре после остановки сердца пришли в себя и начали смеяться как сумасшедший.

— Серьезно?! — Я попытался изобразить максимально искреннее удивление, на какое только был способен. — Господи… не удивительно тогда, что Анастасия меня старается избегать. Она и раньше-то не очень меня жаловала.

— Знаете, тут дело даже не в этом… — Марина понизила голос до шепота, словно опасалась, что ее подруга будет стоять под дверью и подслушивать, — просто Настя тоже была там. И она от вашего смеха… ну, в общем, сомлела.

— В обморок упала что ли? — Вот тут мне уже не пришлось изображать удивление, потому что оно было вполне натуральным. Похоже, мне надо срочно валить из этой больницы, я уже и так здесь наследил по самое не хочу.

— Ага, типа того. Но не переживайте, это она просто впечатлительная!

Кивнув с серьезным видом, я еще некоторое время порасспрашивал Марину, пытаясь выведать какие слухи обо мне теперь ходят по больнице после этого инцидента, а потом уже она захотела у меня кое о чем спросить.

— Сергей, всегда хотела спросить вас. А откуда у вас такие странные шрамы на руке? — Она кивнула на левое предплечье, которое носило следы моих неудавшихся экспериментов по покорению собственной боли.

— А, это… да так, суслика ловил, а он в нору шмыгнул. Я туда руку сунул, а их там целая орава, вот и покусали меня.

— Вон оно что… понятно.

Не смотря на очевидную абсурдность моего ответа, санитарка никак не отреагировала на него. Она вообще словно бы пропустила его мимо ушей, покивав больше для приличия, и вскоре я понял почему. Это была лишь формальная прелюдия, эдакий вежливый переход на личную тему, предшествующий тому, что на самом деле ее интересовало.

— А можно вам еще задать вопрос? — Девушка немного потупила взгляд, будто бы смущаясь, но на самом деле это была просто женская уловка, призванная загнать мужчину в угол, чтобы он не смог ответить ничего иного, кроме как: «Конечно! Спрашивай!»

Мне была видна насквозь эта игра, но все же я не хотел обидеть Маришку, поэтому показательно вздохнул, стараясь ей показать, что раскусил этот её приемчик, но все равно готов ей ответить.

— Ну, попробуй!

— А вы действительно можете разговаривать с мертвыми?

Черт… неожиданно. Казалось бы, что такого, ведь этот вопрос я слышал за свою карьеру тысячу и один раз. Но вот только в последние дни он стал вызывать у меня стойкий нервный тик…

— Ты давно меня узнала, Марина?

— Да сразу же. И как не узнать, когда у меня бабушка все эти шоу про экстрасенсов и колдунов неотрывно смотрит. Волей-неволей, и сама потихоньку приобщилась. Правда, вы у нее не ходите в любимчиках, бабушка ругает, что вы на мага совсем не похожи, и костюм у вас не подходящий, и ритуалов не знаете. А вот в «Схватке ясновидцев» ей участники нравятся, они там… ой, простите, о чем это я! Я на самом деле о другом подумала. Может то ваше странное оживление, ну, которым вы все отделение перепугали до икоты, как-то связано с вашими способностями медиума, а?

Я напряженно замолчал, не зная даже что и ответить на это. Девушка задавала очень опасные вопросы, за которые любого другого я не задумываясь отправил бы прямиком к дьяволу в котел. Но делала она это с таким легкомысленным пренебрежением, словно обсуждала с подружкой дальнейший сюжетный поворот в сериале. Нет, я не стану её убивать… но, черт подери, я не могу и позволить плодиться подобным слухам!

— Марин, — я прямо посмотрел девушке в глаза своим самым тяжелым взглядом, который именно сейчас дался мне особенно легко и максимально естественно, — пожалуйста, никогда больше и никому не говори подобного, хорошо?

Не знаю, что санитарка увидела в отражении моих глаз, но ее беззаботность и любопытство мгновенно улетучились, а остальные эмоции подернулись серым пеплом опасения. Она коротко кивнула, больше не посмела поднимать при мне эту тему. Очень надеюсь, что не только при мне…

Потом, конечно, мы еще немного поболтали, но непринужденности в нашем разговоре стало уже гораздо меньше, чем в самом начале. Он выходил теперь слишком скомканный, полный настороженности и неловких пауз. В итоге девушка уже через десяток минут убежала по своим делам, а ей на смену вернулась её хмурая напарница. Она оттащила кресло как можно дальше от моей койки, и уселась в него, избегая вообще смотреть в мою сторону, за что я был ей только благодарен. Мне нужно было хорошенько обо всем подумать…

— Андрей Геннадьевич, как я рада вас видеть! Ну скажите, пожалуйста, вы скоро уже нас избавите от вашего пациента?

Сухов, еще даже не войдя в кабинет врача, сильно подивился такой прямоте, но не подал виду. Все-таки раньше эта больница с гораздо большей охоткой приняла заботу о Секирине, а тут вдруг захотели от него резко избавиться. С чего вдруг?

— Ольга Леонидовна, а что не так с Секириным? Неужели он так много хлопот вам доставляет?

— Да как бы вам сказать… — главврач немного поколебалась, тщательно взвешивая в уме каждый свой аргумент. — Не то чтобы хлопот, просто странный он слишком.

— А что странного в нем? — Генерал навострил уши, как гончая, услышавшая в кустах подозрительный шорох. Его профессиональная чуйка начала активно сигнализировать, что сейчас он услышит нечто важное, нечто нужное… что-то такое, что должно ему помочь… еще пока не совсем понятно в чем, но все же. Слишком много странного начало крутиться вокруг Секирина, слишком…

— Ой, Андрей Геннадьевич, — женщина отмахнулась и поморщилась, давая понять, что эта тема для нее не самая приятная, — не буду я эти слухи пересказывать. А то вы меня еще какой-нибудь сумасшедшей тёткой посчитаете, да еще и сплетницей вдобавок.

— И все же, Ольга Леонидовна, уважьте старика, поделитесь своими… слухами.

Генерал не собирался отступать, и уже твердо решил для себя, что выпытает от врача все что только сможет. И еще немного сверх этого. Конечно же, медик не смогла долго сопротивляться напору бывшего начальника уголовного розыска, который и сам свою карьеру начинал, что называется, в поле. Было время, он и матерых бандитов разговаривал, а уж случайные преступники из гражданских у него в кабинете всегда соловьем заливались. Неудивительно, что и главврач не сумела долго противиться полицейскому и, в конечном итоге, сдалась.

— Хм… ладно, раз уж вы настаиваете… в общем, персонал про вашего Секирина очень странные вещи говорит. Не далее как в ночь со вторника на среду, когда у него была остановка сердца, его начали спешно транспортировать в оперблок для проведения реанимационных мероприятий. И по пути туда… сердце его снова запустилось без какого-либо врачебного вмешательства.

— А это что, невозможно? Простите, мой вопрос, просто я не совсем разбираюсь в медицине.

— Нет-нет, временная остановка сердца явление хоть и малоизученное, но все же периодически встречающееся. Его достаточно редко наблюдают в клинических условиях, и еще реже фиксируют.

— Тогда я не понимаю, в чем странность?

— Странность в том, — врач поджала губы, недовольная тем, что генерал ее перебивает уже второй раз своими наводящими вопросами, — что когда он, простите за такое определение, «ожил», то начал безумно хохотать. Такого еще в практике нашей клиники, знаете ли, не было. И еще, все те, кто находился в этот момент рядом, признались, что испытали иррациональное и необъяснимое чувство страха перед этим… человеком. Одна молодая девушка из санитарок даже упала в обморок. Вот как-то так. Теперь у меня по больнице среди персонала ходят всякие разные слухи, которые отвлекают работников от их основных обязанностей. И я была бы очень благодарна, если вы Секирина переведете куда-нибудь в другое учреждение. Мы уже сделали все, что было в наших силах, кризис миновал, состояние стабилизировалось, ему вовсе необязательно находиться именно у нас.

Сухов слушал речь главного врача и все глубже погружался в собственные мысли. Все это действительно было очень загадочно и необъяснимо. А если прибавить к этому всю остальную бесовщину, которой медиум оказался окружен, как новогодняя ёлка мишурой, то и вовсе…

А самое главное, полицейский почуял, что у него уже где-то наметились едва заметные, но уже контуры всей картины. Не хватает только какой-то малости, чтобы суметь их обвести, и узреть очертания целиком.

От просьбы главного врача все же пришлось откреститься. Во-первых, Секирина сюда пропихнули исключительно благодаря его гражданскому куратору — Коле Полукару, а во-вторых, генералу просто было некогда заниматься еще и этим. Пусть долечится, да пойдет уже наконец зону топтать. А то с этим его покушением и так все сроки псу под хвост летят!

Боже, даже вспоминать страшно тот день, когда генералу доложили, что медиума обнаружили на грани жизни и смерти, с огромной кровопотерей и с множеством пулевых ранений в перевернутом автомобиле… Сухова тогда чуть самый натуральный удар не хватил. Он уже даже стал готовиться уйти в скоропалительную отставку, где-то внутри сочувствуя Николаю, который останется расхлебывать эту кашу в одиночку, но, слава всем святым, дело обошлось. Секирина сумели откачать.

Уходя из больницы, полицейский попрощался и все-таки дал Ольге Леонидовне размытое обещание попытаться как-нибудь посодействовать в вопросе переселения медиума в другую больницу. Вот только исполнять он его не собирался вовсе. Но если женщине станет от его слов легче, то почему бы и не пообещать? Потом просто, возможно, придется повиниться, что ничего не получилось.

Дальнейший путь до Управления генерал провел все в той же глубокой задумчивости, и даже не заметил, как они преодолели половину дороги. Тогда Сухов внезапно встрепенулся и приказал водителю рулить к ведомственному моргу, где по сей день лежало тщательно оберегаемое тело покойного Свиридова. Пока они ехали, полицейский достал мобильный и позвонил дежурному, чтобы тот обеспечил присутствие на объекте нужного ему человека.

Спустя еще примерно двадцать минут генерал уже сидел в небольшом пошарпанном кабинете, а напротив него тянулся в струнку усатый полковник, что был на здешнем объекте назначенным ответственным.

— Данилюк, помнишь, ты мне про медиума докладывал?

— Так точно, товарищ генерал! — Полковник, поняв что Сухов сюда приехал не для того чтобы устроить ему выволочку, от радости гаркнул с рвением новобранца, чем заставил начальство недовольно поморщиться.

— Тогда вспоминай дословно, все, что ты мне тогда сказал! И ради бога, — генерал покрутил сжатым кулаком перед своим подчиненным, — не ори больше так, а то заставлю доклад из коридора делать.

— Кхм… есть! Значится, докладываю! В день то ли тринадцатого, то ли четырнадцатого октября… хотя, может, это было одиннадцатое. Да, скорее все-таки одиннадцатое, я как раз тогда…

— Короче, Данилюк! — Гневно зыркнул Сухов, едва сдерживая рычание.

— А, да! Звиняюсь! В общем, я шел по коридору для того… э-э-э…

— Твою мать, полковник! Мне насрать куда и для чего ты шел! — Не выдержал генерал непрекращающегося словоблудия. — По существу давай, быстро!

— Ага… в смысле «есть!» — Получивший моральный стимул, полицейский затараторил пересказ своей истории уже куда более осмысленней. — Я заметил, шо дверь в первую секционную открыта, а внутри мнется майор Галлиулин. Я подошел ближе и увидел, шо он внутри не один, а с каким-то посторонним… э-э-э… мужчиной, во! Тогда я спросил, шо они тут забыли, и зачем им нужен труп, на шо мне Галлиулин ответил в довольно резкой форме, между прочим, будто вы ему все согласовали самолично.

Полковник украдкой взглянул на генерала, пытаясь оценить эффект от фразы про грубость майора по отношению к нему, но с огромным сожалением был вынужден констатировать, что Сухов к этому вопиющему факту остался совершенно равнодушным. Эх-х… не получится эту татарву зарвавшуюся на место поставить… а жалко.

— Во-от… и после уже энтот посторонний как обернется, как рявкнет, мол: «А ну пошли отсюдова усе!» А меня аж кондратий пробрал, ей богу! Думал, со страху прям там кончусь. А потом майор меня ухватил, и дверь захлопнул. Вот так оно все и было, товарищ генерал.

— Хм-м… а Секирин что делал в этот момент, когда ты вошел?

— Кто?

— Да чтоб тебя… посторонний этот!

— А-а… энтот… да что-то над жмуриком крутился, рассматривал его, трогал. Я как-то не успел особо рассмотреть.

— И ты хочешь сказать, что в тот момент испытал… — Сухов ненадолго задумался, вспоминая, как это было сформулировано главврачом, — иррациональный и необъяснимый страх?

— О, вот вы очень точно говорите, товарищ генерал! Именно энто у меня и было! Страх анальный прям до самих кишок пробрал! Я уж испугался, что все, портки менять придется.

— Данилюк… — Сухов помассировал переносицу, остро жалея, что телесные наказания на службе давно запретили. — Уйди уже с глаз моих!

— Есть!

Полковник испарился даже раньше, чем успела отзвучать команда Сухова.

А генерал остался в кабинете один, наедине со своими подозрениями, которые с каждой минутой, с каждым новым обстоятельством обретали все больше плоти.

Глава 4

Дни в больнице проплывали медленно, как облака в иллюминаторе пассажирского авиалайнера. Мои художества здесь, вроде бы, постепенно изглаживались из памяти медиков, но не забывались полностью, поэтому отношение ко мне оставалось весьма настороженным. Маришка первые пару дней ходила надутая от моей резковатой отповеди, но потом все-таки оттаяла, и мы почти вернулись к исходной точке в наших отношениях.

А вообще, лежать в отделении интенсивной терапии мне понравилось. Здесь нередко умирали пациенты, и я изредка мог получить доступ к жалким брызгам Силы, что медленно распространялись по этажу с их смертью. Да уж… только вкусив настоящих убийств, я понял, насколько были ничтожны объемы энергии в больницах. В сравнении с любой из моих прошлых жертв, это совершенно несопоставимые величины. Вот вы же наверняка видели сравнительные картинки в интернете, где соотнесены размеры космических тел? Земля, рядом Юпитер, а следом Солнце, Сириус, Альдебаран, Антарес… вот и здесь так же. Сравнивать исход Силы от убийства с энергией, разлитой в этих стенах, все равно что пытаться сравнить размеры Земли и звезды Антарес. Нашу прекрасную голубую планетку рядом даже видно не будет.

Но лиха беда начало! Капля по капле, но я бы сумел накопить достаточный запас для создания и поддержания хотя бы пары-тройки марионеток. Однако же мой дар придерживался совсем иного мнения. Он подобно топке локомотива жадно сжигал даже мельчайшие излишки Силы, оставляя лишь крохи неприкосновенного запаса, которые слабо тлели внутри меня бледным огоньком лучины, не позволяя мне загнуться. И дни шли, а я, фактически, оставался все так же беспомощен и опустошен, как и в первый день своего пробуждения в клинке.

Однако же нет худа без добра, как говориться. Все-таки скорость моего выздоровления все равно оказалась запредельно высокой. Правда, она заметно снизилась, когда меня перевели обратно в мою палату с телевизором, где сразу же нарисовался и извечный полицейский за ширмой, но даже так, врачи периодически удивленно качали головами, поражаясь, какими темпами я иду на поправку.

В этой палате я провел еще некоторое время. Честно, давно уже перестал ориентироваться в днях, но, судя по мокрому снегу за окном и пока еще редким праздничным украшениям, гирляндам и снежинкам, которые появлялись на соседних зданиях, уже близился новый год.

Теперь я уже мог понемногу ходить по палате сам, хотя убедить полицейских снимать наручники с меня хотя бы на это короткое время было вовсе не просто. К сожалению, с улучшением моего самочувствия вернулись и визиты мерзопакостного Гуляева. Он приходил ко мне каждый день и подолгу мариновал своими скользкими вопросами, на большинство из которых мне, в принципе, было бы не тяжело ответить, если б у меня были припасены хоть мало-мальски правдоподобные заготовки. Но чего не было, того не было, и мне снова приходилось вилять, хамить и придуряться, продолжая поддерживать маску засранца, каким я был в отсутствие Силы.

Вообще, я еще долго не мог определиться со своей позицией, потому что с какой стороны не пытался взглянуть на ситуацию, а приходил к выводу, что посидеть мне все же придется. Поскольку дознаватель был убежден, что следствие имеет железные доказательства моей вины, но с материалами дела меня упорно не желали знакомить, я даже приблизительно не мог понять, как они меня хотят прижучить, чтобы выбрать наиболее выгодную линию поведения. Да и могут ли вообще? Если могут, то совсем без разницы, что я буду говорить им или в суде. Признаюсь ли я чистосердечно, или буду все до последнего отрицать. Боюсь, что никакой судья не примет во внимание тот факт, что меня похитили и пытались убить, даже если рассмотрение дела будет максимально беспристрастным.

Во-первых, это будут только лишь мои слова, не подкрепленные ничьими показаниями или доказательствами, потому что все участники этого веселого мероприятия уже покойники. Вряд ли за доказательство похищения сойдут мои шрамы от разорванных наручников на запястьях. Во-вторых, даже если признают все смягчающие обстоятельства, что я убил в состоянии аффекта, да еще и при наличии угрозы моей собственной жизни, то порядок моих действий должен был быть совершенно иным. Как бы законопослушные граждане не прячут в коллекторах трупы, а если прячут, то никакие они не законопослушные, и их следует посадить на бутылку правосудия. У нас ведь оно как устроено? Если кто-то погиб, значит, кто-то должен сесть, и без вариантов.

Много, конечно, было и обратных примеров, когда дело касалось сильных мира сего, и у меня даже вполне мог бы быть шанс пополнить эту статистику, благо, денег хватало. Но тут вишенкой на торте становятся мои замороженные счета, так что я даже не могу нанять себе никакого самого завалящего адвоката, не говоря уже о чем-то большем. Никто со мной не станет работать за обещания, а если и станет, то его запугают точно так же, как запугали Саныча, и придется мне все равно в одиночку противостоять системе, которая хочет меня пережевать и переварить.

В общем, куда ни кинь, всюду клин. Если быть до конца откровенным с самим собой, да посмотреть с точки зрения закона — да, я виноват. Я убийца, и должен понести наказание. Но если ситуацию рассматривать по-человечески, то я считаю, что был в своем праве. Но ведь в суде такой довод не примут. И что тогда у меня остается? Занять самую нейтральную позицию, какую только можно. И самым лучшим вариантом, который я только смог вымучить, мне сейчас виделось свалить все на амнезию, развившуюся вследствие посттравматического синдрома после ранений. Нет, ну а что? Я еще помимо этого и клиническую смерть перенес, то есть, некоторое время мой мозг находился вообще без кислорода. Разве это не может оправдать частичную потерю памяти? Хм… вроде звучит логично. Значит, этого и буду придерживаться в дальнейшем. Даже если против меня есть железные доказательства, то я в глазах суда окажусь не последним подлецом, который до последнего скрывал свою причастность, а лишь жертвой обстоятельств, что забыла все произошедшие с ним ужасы.

Удобно, конечно, но боюсь, что все равно не поможет…

Гуляев в очередной раз ушел от меня, ничего не добившись, однако по какой-то причине он не выглядел сильно расстроенным этим фактом. Напротив, сегодня он был в настроении весьма приподнятом, однако понять, чем именно вызван этот его душевный подъем, я никак не мог.

В таком темпе, под аккомпанемент нескончаемого гундежа дознавателя, прошло еще около недели. За это время мое самочувствие заметно улучшилось, и я уже был в состоянии твердо держаться на ногах. И когда я прогуливался по своей палате, меня неожиданно посетила совсем шальная идея — а почему, собственно, я должен смиренно ждать своего заключения, когда могу попытаться сбежать?

На первых порах я не сумел придумать себе никаких возражений или контраргументов, поэтому приступил к исполнению своего плана немедленно. Ну как плана… скорее чистой воды импровизации.