Я - Легион

— Вы бы лучше поискали тех, кто организовал на меня покушение, вместо отчаянных попыток состряпать правдоподобное обвинение.

— Не торопитесь, Секирин, мы дойдем и до этого. Спрашиваю еще раз: «Как вы связаны с остальными пассажирами автомобиля?»

— Кхм, уважаемый… как вас, кстати?

— Ах, да. Совсем забыл. — Перед моим носом мелькнули красные корочки с красной же гербовой печатью. — Капитан юстиции Гуляев, старший дознаватель. Вы удовлетворены?

— А ты что, меня еще и удовлетворять собрался?

— Прекратите устраивать цирк, Секирин! — Дознаватель легко выходил из себя, и мне, за неимением большего, это доставляло немалое удовольствие. С тем, что меня, скорее всего, посадят, я уже успел смириться. Ну никак не выпустит меня система из своих цепких когтей, что бы я тут всяким Гуляевым не пел, как бы с ними не сотрудничал. А раз так, то можно теперь себя особо ни в чем и не ограничивать при общении с её прихвостнями. А смысл? Все равно ведь запрут, а так хоть нервы им помотаю в меру сил своих…

— Да-да, извините. Так что вы хотели узнать?

— Я уже дважды задал вопрос, отвечайте!

— Простите, товарищ Гуляев, но я нахожусь в таком тяжелом состоянии, что с трудом могу вспомнить даже свое имя. Подсобите пострадавшему, повторите, будьте так добры.

Дознаватель глубоко вздохнул, внутренне борясь с желанием наорать на меня, но все-таки послушно озвучил свой вопрос в третий раз.

— Как вы связаны с другими пассажирами автомобиля, Секирин?

— Слуховые аппараты вы можете спросить у персонала клиники, товарищ капитан юстиции.

— Что? — Посетитель действительно растерялся, и не понял, к чему я это вообще сказал.

— О-о-о… совсем все плохо, да? Слу-хо-вые ап-па-ра-ты спро-си-те у пер-со-на-ла кли-ни-ки! — Громко и по слогам продекламировал я, откровенно издеваясь над ним и потешаясь над его реакцией. — Вам, судя по всему, один такой очень нужен. Потому что я вам уже сказал, что не помню того дня, когда на меня было совершено покушение, но вы, вероятно, меня не расслышали.

Ох-х-х… что там началось! Нет, внешне дознаватель остался почти невозмутимым, только зубы стиснул до хруста и согнул чуть ли не пополам твердую папку, которую сжимал в руках. Но внутри… внутри него разразился настоящий ураган из ярости и бешенства, который только чудом не сорвал ему крышу. Эх, любовался бы таким зрелищем и любовался…

Хлопнула дверь. Это выбежал из палаты полицейский, то ли боясь рассмеяться в голос, то ли не желая становиться свидетелем чужой обиды. И этот хлопок внезапно привел дознавателя в чувство.

Гуляев немного расслабился и медленно выдохнул, стараясь снова настроиться на рабочий лад.

— Если вы утверждаете, что не знаете этих людей, — продолжал он, будто и не было между нами никакого обмена репликами, — то почему же они так спешили вас доставить… кстати куда? Есть предположения?

— Да откуда я знаю? Может, это они меня и пытались пристрелить, а тело просто собирались спрятать, не думали об этом? — Не знаю, чего они вдруг так цепляются за моих почивших легионеров? Вроде бы меня должны раскручивать за убийство Вагона.

— Думали, но при них не было обнаружено автоматического оружия, да и тела принято больше в багажниках перевозить, в противоположную от города сторону, а не наоборот.

— Ну, — пожал я плечами, слегка поморщившись от прострелившей тело боли, — тогда считайте, что у меня была оформлена поездка по тарифу «Комфорт».

Капитан снова внутренне задрожал от переполнявшего его негодования, но в сообразительности ему было сложно отказать, он понял, что грубостью и напором от меня ничего не добиться, поэтому за секунду переобулся и решил зайти ко мне с другой стороны.

— Сергей, пожалуйста, я ведь пытаюсь вам помочь.

— Господи… что же вы сразу не сказали, товарищ Гуляев! — Мой ядовитый сарказм, казалось, способен был заставить дознавателя зарычать. — Я-то думал, вы меня готовите к суровой зоне, а это, оказывается помощь! Извините, не распознал, каюсь!

Бедный капитан. Он ведь прекрасно понимал, что я над ним просто глумлюсь и издеваюсь, но ничего не мог сделать. Даже просто уйти ему не было позволено, поскольку наверняка кто-то из вышестоящих с нетерпением ждет от него доклада. А значит, придется еще немного потерпеть.

— Хорошо, Сергей, я вас услышал. Значит, вы отрицаете, что были знакомы с кем-либо из пассажиров?

— Ой, ну слава богу, вы это поняли! Я уж думал сценку изобразить для наглядности, боялся, что слова до вас не доходят.

— Но в то же время, вы утверждаете, — дознаватель теперь посчитал, что наиболее верной тактикой будет простое игнорирование моего хамства, и теперь просто пропускал все мои выпады мимо ушей, — что никого из них вы не видели, так как вообще не помните тот день. Ну и как такое возможно?

— А где здесь противоречие? Как можно знать того, кого ты даже не видел? По-моему, все очень даже логично!

По виду капитана было похоже, что он истово желает хлопнуть себя ладонью по лицу, настолько его утомил генерируемый мной бред. Но служба есть служба, так что он продолжил выспрашивать, а вернее сказать, допрашивать меня.

— Хорошо, Секирин. Мне понятна ваша позиция — ничего не видел, ничего не помню, ничего не скажу. Но тогда ответьте, это в ваших же интересах, кто и где в вас стрелял?

— А вы что, так и не нашли места покушения? — Я искренне удивился, потому что считал, что уж об автоматных очередях кто-нибудь из соседей наверняка должен был сообщить по экстренному номеру! Или нет? Смотря что там за соседи вокруг…

— К сожалению, нет, — честно ответил Гуляев, наивно полагая, что нашел со мной точки соприкосновения, — и чем раньше мы его обнаружим и обследуем, тем скорее сможем приступить к поиску подозреваемых. Вы ведь хотите, чтобы все причастные к покушению на вас были наказаны?

— М-м-м… — я мечтательно закатил глаза, и перед моим внутренним взором встало лицо ублюдочного капитана ФСБ и его трех наймитов, которых я, оказывается, вполне могу еще допросить. Дом, где меня расстреляли, ведь не нашли, так? Значит, все трупы все еще там, и ждут лишь часа, когда я до них доберусь. — Да, товарищ дознаватель, я очень хочу наказать всех причастных. Но с сожалением вынужден признать, что перенесенные ранения не прошли для меня бесследно, и я совершенно ничего не помню.

— Сергей, перестаньте, прошу вас! — Гуляев явно занервничал, потому что не хотел возвращаться к начальству с совсем уж пустыми руками. — Это ведь очень важно! От этого зависит ваша безопасность!

— Очень жаль, что не смог вам помочь… — притворно вздохнул я, демонстрируя крайнюю степень огорчения.

Гуляев еще некоторое время посверлил меня своими змеиными глазами, и все же признал свое поражение. В тот день он ушел, чтобы появиться невероятно злым на следующий. Тут уже он мотал мне нервы, не обращая никакого внимания на шпильки, подколки и даже откровенные оскорбления. И в этот раз его интересовала гибель Вагона

Как я понял, они нашли тело и, по словам дознавателя, имели самые убедительные доказательства того, что его убил именно я. А судя по железобетонной уверенности, которую излучал Гуляев, это было действительно так, либо же он просто сам верил в то, что говорил. Какой из двух вариантов правильный, я даже не брался предсказывать, потому что, играя с Суховым на его поле, ни в чем нельзя быть до конца уверенным.

— Это, конечно, все очень интересно, но разве вы не обязаны меня ознакомить с материалами дела? — Задал я тогда волнующий меня вопрос. Узнать, на чем именно они пытаются меня подловить, было просто до невозможного любопытно.

— Обязаны, Сергей, но дело в том, что вы долгое время скрывались от следствия, поэтому было вынесено решение об окончании производства данного процессуального действия. — Видя, что я напряженно пытаюсь перевести в голове его слова на нормальный человеческий язык, Гуляев откровенно мстительно ухмыльнулся. — Меньше бегать нужно было, Секирин.

Во мне возникла твердая уверенность, что все сейчас происходящее было не совсем законно. Но поскольку мои познания в области юриспруденции в общем и уголовного права в частности были не выше уровня современного пятиклассника, то красиво разрулить эту ситуацию я никак не мог.

— Хрен с тобой, а что на счет адвоката?

— О, да пожалуйста! Я, если честно, удивлен, что вы до сих пор его не пригласили.

Вот гадёныш! Теперь уже он надо мной решил поиздеваться!

— Тогда мне нужно сделать звонок.

— Делайте. — Гуляев любезно протянул мне кнопочный мобильный телефон и с вежливым любопытством стал наблюдать за моими действиями.

А я взял старую потертую трубку в руки и вдруг осознал, что не знаю наизусть номера Саныча. Ну и кому мне тогда звонить? Дамиру? Не хотелось бы его подставить, впутав в это дело. Виктории? Ее уж тем более. Тогда кто остается? Остается только секретарь, а по совместительству и мой менеджер…

Набрав по памяти номер телефона Виктора, я принялся ждать ответа.

— Алло? — В трубке прозвучал знакомый педантичный голос.

— Виктор, привет! Это Секирин. Слушай, у меня проблемы, я в больнице, поэтому, давай дела обсудим при другом случае. Мне срочно нужен Петренко, ты можешь с ним связаться?

— А, Сергей Анатольевич, рад слышать вас. Правда. — В его голосе действительно послышался намек на радость, насколько его душа крючкотвора вообще была способна это чувство испытывать. — Связаться-то я с ним могу, но, вряд ли вы сумеете с ним плодотворно поработать. Вы ведь хотите его снова нанять, я правильно понимаю?

— М-м, вообще да, правильно. Но с чего это вдруг? — Я насторожился, ожидая услышать какие-нибудь плохие новости, и не обманулся в своем предчувствии.

— Все ваши счета заморожены. — Невозмутимо ответствовал мой секретарь. — По крайней мере те, с которыми я работаю.

— Вот так номер… — я попытался озадаченно почесать затылок, но забыл, что вторая рука пристегнута наручниками. — Так ты, выходит, уже и не работаешь на меня?

— Ну почему же, пока еще работаю. У нас с вами договор до конца года предоплачен. А дальше всё… уж не обессудьте.

— Что ж… любопытно… но, коли я все еще твой наниматель, ты все же созвонись с Петренко, обрисуй ситуацию. Обещай ему что угодно, соглашайся на любой ценник, но пусть он со мной свяжется.

— Я вас понял, Сергей Анатольевич. Что-нибудь еще?

— Нет, пока нет. Спасибо, Витя, если что, ищи меня по больницам, а то я совсем без связи и даже понятия не имею толком, где нахожусь.

— Хорошо, сделаю все возможное. До свидания.

— Давай, Витя, до связи.

За моим разговором с ехидной рожей наблюдал Гуляев, сочась в эмоциональном плане концентрированным злорадством. Мне стало предельно ясно, что о моих замороженных счетах ему было прекрасно известно, и поэтому он с таким нескрываемым удовольствием слушал мою беседу с секретарем.

— А вы, случайно, не знаете, почему мои счета были заблокированы? — Осведомился я, впрочем, не рассчитывая получить ответ.

— Случайно знаю. Следствием было принято решение об аресте всех ваших счетов, а так же имущества, дабы вы не могли скрыться, используя свое материальное положение. — Как-то незаметно для меня мы с дознавателем поменялись местами, теперь уже он надо мной открыто издевался, причем, делал это куда изощренней и тоньше, нежели это выходило у меня, а я не мог ничего ему сделать. И судя по источаемым им эмоциям, он теперь уже с удовольствием ждал, когда я начну ругаться и сквернословить.

— Что ж, очко в твою пользу, морда протокольная. — Я сказал это без всякой злобы, хотя внутри у меня все просто клокотало. Однако мне не хотелось доставлять радость тому, кого совсем недавно я сам выводил из себя всеми доступными способами. Эх, карма, будь ты неладна!

Откинувшись на подушках и прикрыв глаза, я стал демонстрировать полное безразличие к дальнейшему разговору. Когда же дознаватель начинал излишне упорствовать со своими вопросами, я просто открещивался плохим самочувствием и просил оставить меня в покое.

Так он и ушел, в очередной раз не солоно хлебавши. А вечером того же дня ко мне впустили Виктора. Он все-таки меня разыскал и принес не очень-то хорошие новости — Саныч отказался меня защищать. Он отказался от всего, что только мой менеджер ему предлагал, и прямым текстом заявил, что он просто адвокат, а не борец с системой. Лично для меня это прозвучало как признание, что его кто-то сильно прижучил и настоятельно рекомендовал не представлять мои интересы в суде. А Саныч… а что Саныч? Он просто адвокат, не более. Не брат, не сват и даже не друг, хоть мы всегда и общались с ним по-приятельски. Сложно его было обвинить в том, что он не захотел принимать участия в этом мутном дельце.

Настроение от такой новости упало еще сильнее, хотя с этой непрекращающейся ломкой мне казалось, что ниже оно уже просто не может быть. Да-да, я помню, как совсем недавно говорил, что уже смирился с тем, что мне придется сесть, но, похоже, я здорово слукавил. В тюрьму очень не хотелось. А тут, с отказом Петренко, я остался совсем один против целой уголовно-исполнительной системы, без какой-либо даже минимальной поддержки. С этим рухнули и мои последние надежды остаться на свободе. Паршиво…

Не знаю, то ли это обстоятельство как-то на меня повлияло, то ли я уже просто начал постепенно доходить до ручки сам по себе, но следующей ночью мое состояние ухудшилось. Стало настолько паршиво, что ко мне, помимо полицейского, приставили еще одну круглосуточную сиделку из медиков. А потом даже перестали пускать Гуляева, который протоптал в мою палату уже целую паломническую тропу.

Так я провалялся некоторое время, кратковременно приходя в сознание и снова окунаясь в непроглядно черный водоворот беспамятства. Через сколько-то там дней, точнее не могу сказать, потому что тяжело ориентироваться в сутках, когда ты только и делаешь, что спишь, накачанный под завязку препаратами, меня накрыло окончательно. Не знаю, что там произошло в физиологическом плане, но на тревожный вой сразу нескольких медицинских агрегатов, стоящих у меня в изголовье, сбежалась чуть ли не половина клиники.

Меня сразу кинулись отключать от аппаратуры, выдергивая всевозможные трубки, датчики, электроды и повезли куда-то под суетливые многоголосые переругивания. Я все это видел, все осознавал, но не мог пошевелить даже веком, чтобы прикрыть глаза от нестерпимого света ярких ламп, которые быстро мелькали над моей куда-то катящейся кушеткой.

Я слышал каждое слово, видел каждое лицо, что склонялось надо мной, ощущал по вибрации каталки каждый плиточный стык на полу… но совершенно ничего не мог сделать, даже вдохнуть. Единственное, что я успел понять, так это то, что везут меня куда-то в операционный блок, где собираются… откачивать? Еще спустя несколько минут, слушая реплики врачей, я осознал, что вроде как… умер.

Глава 3

Как только приборы показали первую остановку сердца, Анастасия сразу бросилась звать заведующего отделением, который сегодня, слава богу, тоже был на дежурстве. В противном случае, шансов откачать этого уголовника не было бы никаких. А как бы ей тогда влетело за смерть подопечного, даже сложно и представить!

И чего все с ним так носятся? Насколько Настя успела услышать, его собираются судить за убийство. Так зачем вообще прикладывать столько сил и средств, чтобы спасти жизнь такому… такому… девушка даже не могла подобрать слов! Санитарку просто приводило в неописуемое бешенство то, что её бабушка, умирая от инсульта, полтора часа ждала карету скорой помощи! А в итоге, она перестала дышать в приемном покое, потому что в ближайшей больнице не нашлось свободных операционных столов! А этого урода доставили персонально к ним в клинику, лишь бы его мог прооперировать лично Михайлов! Ну разве это справедливо?!

От таких мыслей девушке захотелось громко-громко закричать на всех окружающих ее коллег. Они что, не видят всей абсурдности этой ситуации? Почему какой-то убийца получает такую высококвалифицированную медицинскую помощь, на которую даже ни один из лечащих его людей, что бегают сейчас вокруг этого отброса, не сможет и рассчитывать, за просто так?! НЕ-СПРА-ВЕД-ЛИ-ВО!!!

Анастасия продолжала бежать рядом с каталкой, держа стойку с капельницей, от которой пациента почему-то забыли отключить, но выгадать на бегу свободную секунду для этого было просто невозможно. Под тяжестью своих мыслей девушка совсем забывала следить за тем, куда ее несут ноги, так что совсем немудрено, что она не успела сориентироваться, когда бегущий впереди медик немного замедлился.

Санитарка со всего маху налетела на спину заведующего отделением. Стойка с капельницей с грохотом упала на пол, шлепнув пакетами с раствором по кафелю, а катетер вырвало из вены пациента, отчего по его руке заструилась темная, чуть ли не черная кровь.

— Твою мать, Сафронова, ты что, совсем ослепла?!

— Я… я… простите! — Испуганно залепетала Настя, уже представляя размер проблем, которые она только что нажила себе.

— Бог простит! Да уйди ты уже отсюда со своей капельницей! Она ему уже без надобности! Бегом на пост, там сейчас никого не осталось!

Остановившаяся посреди коридора девушка от обиды и злости на себя чуть не всхлипнула. Вот ведь клуша! Замечталась совсем…

Она стояла и провожала спины удаляющихся коллег, глядя как они входят в так называемую «Красную» зону, которая представляла собой прямой как стрела коридор прямо до операционных блоков. И тут произошло необъяснимое…

Пациент вдруг выгнулся на каталке словно от сильнейшего эпилептического спазма, а потом сел, запрокинув голову к потолку, и начал часто содрогаться всем своим телом. Он стал издавать какие-то оглушительно громкие звуки, что разносились по коридорам клиники, звонким эхом отражаясь от стен. Далеко не сразу, но Настя осознала, что он просто… хохочет. Хохочет дико, страшно, исступленно. В этом чудовищном хохоте не было ничего даже отдаленно человеческого. Он больше походил на гротескный демонический смех, в котором девушка слышала отзвуки скулежа умирающих собак, истеричного плача матери, потерявшей свое дитя, и карканья кладбищенских воронов.

Врачи и младший персонал, что споро катили койку с бездыханным телом, от неожиданности отпрянули от него, хватаясь кто за сердце, кто за голову. Сам заведующий отскочил на полтора метра, совершив прыжок достойный бывалого спортсмена, и уронил свои очки. Никто из них явно не ожидал ничего подобного от человека, который находился в состоянии клинической смерти.

Анастасия не успела понять или осознать, как оказалась на коленях. По её щекам текли слезы, а грудь судорожно затряслась, пытаясь вытолкнуть задержавшийся в ней воздух. Девушке стало страшно, ужас по-настоящему сковал ее сознание, лишая даже малейшей возможности мыслить. Такой страх мог испытать только человек, который на короткий миг сумел заглянуть за грань, что отделяет жизнь от смерти…

Сознание санитарки моргнуло, как выключающийся телевизор, и потухло, спасая ее психику от еще больших потрясений.

Меня куда-то везли, непрестанно поминая, что если я загнусь, то им всем главврач пооткручивает головы, а я даже не имел возможности умилиться такой трогательной заботе обо мне. А так хотелось вставить какую-нибудь едкую шутку, вы не представляете!

Когда кто-то из медиков споткнулся и упал, выдрав у меня из вены катетер, я остро захотел выматериться, но снова не сумел даже разлепить губ.

— Твою мать, Сафронова, ты что, совсем ослепла?!

Голос, обладатель которого не попадал в поле моего зрения, по-видимому, отчитал свою неуклюжую коллегу.

— Я… я… простите! — Донеслось откуда-то с другой стороны жалкое лепетание. Хм-м… какой знакомый голос. Где же я его мог слышать?

— Бог простит! Да уйди ты уже отсюда со своей капельницей! Она ему уже без надобности! Бегом на пост, там сейчас никого не осталось!

Что, и всё? Да эта ваша Сафронова мне чуть вену наизнанку не вывернула, а в ответ получила только жалкое «ослепла?!» Будь моя воля, я б высказался в её адрес куда как более резко! Черт, как жаль, что меня такого мертвого никто не спросил.

Кстати, я не то чтобы сомневался в профессионализме здешних врачей, уж живого от мертвого они отличить смогут точно, но все же не до конца принимал тот факт, что я умер. Нет, конечно, этот мой внезапный паралич явно намекал, что со мной что-то не в порядке, но ведь я же был в сознании! Что бы тут со мной не происходило, это было чем угодно, но только не смертью. Или все-таки смерть? Ведь что я о ней знаю? Может, все мертвые так и лежат, слыша все что происходит вокруг, и все видя из-под полуопущенных век, а их потом кладут в гроб, накрывают крышкой, зарывают в землю, и для мертвецов наступает вечный покой, которым они наслаждаются, ощущая как могильные черви по миллиметру пожирают их плоть… бр-р-р! Ужас-то какой!

Но при всем при этом страха почему-то не было. Скорее меня одолевало любопытство, чем же все закончится, сумеют меня откачать или нет? И даже моя проклятая ломка куда-то отступила, перестав терзать нескончаемыми спазмами, без которых я уже и не помнил, как ощущается жизнь. Так что я, можно сказать, почти наслаждался этим своим состоянием.

Внезапно моей кожи коснулась капля Силы. Маленькая, совсем ничтожная по сравнению с целыми гейзерами, которые я привык поглощать, убивая людей. И уж тем более эта песчинка не могла сравниться с огромными океанами энергии, выплескиваемыми после чьей-нибудь тяжелой и мучительной смерти. Но даже эта кроха все же была самым радостным и самым светлым событием, которое я только испытывал в своей жизни. Мой дар сразу же отозвался на нее, включаясь подобно огромному промышленному насосу.

Видимо, наша процессия сейчас оказалась где-то на подходах к операционным, где нередко случалось умирать людям, и здесь в воздухе было разлито некоторое количество эманаций смерти. Их я сейчас и тянул со всех концов, пытаясь наполнить свой неимоверно огромный резерв. Когда-то нескольких минут прогулок по хоспису, где в воздухе были разлиты немногим большие объемы энергии, хватало для того чтобы наполнить меня под завязку. Сейчас же, я ощущал это количество лишь ничтожной каплей в себе, соизмеримой по объему со стаканом воды, вылитым в гигантскую пустую цистерну.

Но все же я не останавливался ни на секунду, впитывая каждую кроху Силы, которая была в этих стенах. Ее было настолько мало для моего развившегося дара, что я ощущал себя просто измученным жаждой путником, на язык которого падала мельчайшая водная взвесь, едва ли более плотная, чем обычный туман. Однако я был несказанно рад и этому.

В какой-то момент, я почувствовал, что снова могу шевелиться, и это осознание, а так же радость от того, что во мне снова есть хоть жалкие крупинки, но все же Силы, затопили мой разум неописуемой эйфорией. Кажется, я даже закричал. Или засмеялся. Не помню, точно. В памяти отпечатались лишь шокированные лица медиков, что прыснули от меня в разные стороны, как мыши от веника. Было так здорово и прекрасно, что казалось будто я — это целый мир, центр вселенной и вообще пуп всего мироздания. Ошарашенный и испуганный вид врачей как бы намекал мне, что они подобного мнения не разделяют, но разве кому-то интересно, что они там себе думают?

Мне стало так хорошо, что вскоре я упал обратно на подушки и забылся долгим и глубоким сном. Настоящим сном. Без сновидений, без галлюцинаций, рожденных болезненным бредом, и без медикаментозной накачки. Впервые с того дня когда меня прошили несколько очередей из автоматов, я наконец смог нормально уснуть.