Я - Легион

Буквально пять минут назад я с некоторым трудом, но уговорил моего сторожа снять с меня браслеты, чтоб я мог немного походить по палате, ноги размять, пролежни разогнать, ну и все такое. Тот, как и раньше, немного поломался, строя из себя строгого полицейского, но потом все же великодушно согласился, лучась при этом внутренним самодовольством, будто он совершил нечто добродетельное и высоконравственное.

Сейчас же полицейский мирно сидел за ширмой и увлеченно с кем-то переписывался по телефону, о чем меня оповещали периодические мелодичные звоночки и быстрые щелчки от нажатий экранной клавиатуры.

Я, видя сквозь ткань лишь смутный темный силуэт своего охранника, тихонько подкрался к ширме и притаился, выжидая момент, когда его мобильник снова пиликнет, и полицай отвлечется, вчитываясь в новое сообщение. Сердце с непривычки громко забухало, чуть ли не выпрыгивая из груди и отдавая в уши гулкими ударами. Я чуть пригнулся, готовясь сделать молниеносный рывок и…

Сигнал смартфона прозвучал для меня пистолетным выстрелом, оповещающим о начале забега. Я резко отбросил легкую ширму и бросился на своего надзирателя сбоку.

Боже мой… как же я медленно двигался! Раньше подобный бросок я был способен провести за жалкие доли секунды, но сейчас у меня это вышло настолько по-черепашьи, что полицейский успел не только повернуть в мою сторону голову, но и даже потянуться к поясу, на котором у него висела рация.

Чувствуя, как вся моя задумка повисла на волоске, не успев даже толком начать притворяться в жизнь, я выбросил руку и ухватил стража порядка за ухо, изо всех сил скручивая его в маленький комочек. Вокруг меня тот час же заструилась боль, подарившая мне преимущество в скорости и возможность тщательнейшим образом продумать свои дальнейшие действия. Косячить было никак нельзя, потому как второй попытки мне никто уже не даст.

Когда я подался навстречу чужим чувствам, то сразу же ощутил, как вокруг моего тела воздух сгустился и стал более плотным. Господи… какое же это прекрасное ощущение, как же я давно его не испытывал! Это было похоже на то, словно я выбрался из под многотонного завала и сумел наконец вздохнуть полной грудью! Даже таких незначительных миазмов боли, которые могло породить скрученное ухо, было достаточно для того, чтобы почувствовать, как же все-таки пострадало мое тело. Оказывается, все эти дни я был просто сплошным болезненным сгустком, но я настолько привык к этому, что даже перестал замечать.

И вот сейчас, только на этот короткий миг, пока полицейский корчиться в моем захвате, я мог насладиться ощущением здорового тела! Жаль, что только ощущением…

Ускорившись в несколько раз по сравнению со своим обычным состоянием, я легко сумел заблокировать чужую руку, что тянулась к рации, а также захватить в удушающем приеме шею своего надзирателя. Его ухо, ясное дело, мне при этом пришлось выпустить, но в ускорении уже и не было никакого смысла, потому что в партере оно мало что решает. Но все же возвращаться обратно к непередаваемым ощущениям, что дарило истерзанное автоматными очередями, швами и шрамами тело, было совсем неприятно.

Начав душить полицая сгибом локтя, я осторожно спустил его отчаянно барахтающееся тело на пол, где обвил его корпус своими бедрами и сдавил, что есть мочи. Поскольку одна моя рука была занята тем, что не давала полицейскому схватить рацию, мне пришлось еще включить спину. Выгибая поясницу, я усиливал свой нажим на чужую шею, растягивая охранника как на дыбе.

Несчастный начал сопротивляться сильнее, чувствуя как тиски моих ног выдавливают из него остатки воздуха, а сдавленная шея не позволяет сделать новый вздох. Не знаю, на что он рассчитывал, может, просто неосознанно боялся разбить свой девайс, но мобильный телефон он выпустил только сейчас, когда оказался под полным моим контролем. То есть сделал он это слишком поздно.

Полицейский попытался уже второй освободившейся рукой дотянуться до рации, висящей на другом боку, но я чуть повернул его так, чтоб он весом своего собственного тела придавил свободную конечность. Надзиратель еще подёргался, тщетно пытаясь вытянуть ее на свободу, но у него ничего не получалось, а драгоценные секунды неумолимо утекали.

Его сопротивление продолжалось совсем недолго, и вскоре мой противник окончательно обмяк, полностью расслабив мышцы. Я еще немного подержал его в захвате, для верности, хотя и так чувствовал, что его сознание уплыло куда-то далеко, и только потом, с трудом сдерживая стоны и кряхтение, кое— как поднялся на ноги.

Да уж, боец из меня сейчас совсем никакой… с одним человеком еле совладать сумел, и то чуть не рассыпался. Надо как-то приводить себя в тонус, иначе… иначе хана! Не на кого мне больше рассчитывать, никто меня не защитит.

Быстро сняв с бессознательного надзирателя китель и форменные брюки с ботинками, я отволок тело за кровать, где пристегнул его же наручниками к батарее. В рот я ему запихал кусок наволочки, которую по-варварски разорвал, дабы полицейский не переполошил своими воплями всю больницу раньше, чем я уберусь из нее.

Был бы у него пистолет, я б и его прихватил, но по какой-то причине никто из моего почетного караула не был вооружен даже дубинкой, так что силовой прорыв в моем нынешнем состоянии начисто исключается.

Так-так-так… где фуражка? Полицейский без головного убора и не полицейский вовсе, без нее меня сразу раскроют. Фух, вот она, под кровать закатилась во время кроткой борьбы. Ну все, теперь я готов!

Осторожно выглянув в коридор, я убедился, что никто из коллег незадачливого сотрудника органов внутренних дел не мельтешит поблизости, и осторожно вышел из палаты. По пути я старательно отводил взгляд и прятал лицо ото всех встречных, опасаясь что меня, не дай бог, кто-нибудь узнает.

Мои поиски выхода усложнялись еще и тем, что я не знал планировки больницы. Все мои предыдущие прогулки были строго ограничены единственным маршрутом палата — туалет — палата, и ни единого шага в сторону, так что совершенно не имел понятия, в какой стороне находится лифт или хотя бы лестница.

Но вот я приметил свисающую с потолка зеленую табличку, изображающего белого схематичного человечка и стрелку с лестницей. Отлично! Выход налево! Я сразу же свернул за угол и чуть ли не налетел на Марину, свою санитарку. Слава небесам, что она стояла ко мне спиной и о чем-то разговаривала с каким-то усатым мужиком в синем медицинском костюме, так что я смог осторожно ее обойти, основательно выкручивая шею, делая вид, что меня что-то очень заинтересовало на пустой стене. Так бы она не смогла узнать даже мой профиль, если б посмотрела в мою сторону, и мне все же удалось беспрепятственно обойти стороной беседующих медиков.

Я ускорился и шел, обливался потом, ожидая услышать позади себя окрик и топот преследователей, и с каждой секундой колючее чувство тревоги только нарастало, заставляя сердце заходиться в безудержной чечетке. Однако я все же сумел добраться до лифта, оставаясь никем необнаруженным и неузнанным. Быстро прикинув, стоит ли стоять и ждать кабину у всех на виду, а потом еще и ехать с другими в замкнутом пространстве, рискуя лишний раз раскрыть себя, я все-таки проследовал дальше по зеленным пиктограммам, и прошмыгнул на лестницу, подальше от чужих взоров.

Тут было прохладно и совершенно пусто, так что я с облегчением выдохнул, почувствовав, как от адреналинового всплеска и волнения начали подрагивать колени. Свобода приблизилась ко мне еще на один шаг, и это неимоверно будоражило разум. Но еще рано было говорить «гоп».

Я стал медленно спускаться, чуть ли не вздрагивая от гулкого эха каждого моего шага, и подолгу замирал, когда в этих отзвуках мне начинала мерещиться чья-то чужая поступь. Вдруг где-то снизу с грохотом распахнулась дверь, и раздался громкий топот ног, сопровождаемый неразборчивыми, но весьма эмоциональными перекрикиваниями. Я от страха вжался в стену, хотя вряд ли это мне бы помогло стать более незаметным, если б неизвестные направлялись в мою сторону. Но в этот раз все обошлось, их быстрые шаги удалились на пару этажей вниз, а потом стихли, отрезанные хлопком уже другой двери.

Утерев выступившую на лбу испарину, я поспешил ускориться. Находиться на лестнице вдруг стало вовсе не так комфортно, как десяток секунд назад.

Переставляя ватные ноги, которые то ли от волнения, то ли от непривычно долгой нагрузки стали уже откровенно хреново держать меня в вертикальном положении, я добрался до этажа, где на стене была нанесена заветная цифра «1». Добрался-таки, первый этаж! Есть, конечно, вероятность, что здесь в здании выход будет на каком-нибудь цокольном или минус первом, но на разведку все равно необходимо высунуться. Ну, с богом!

Слегка приоткрыв дверь и убедившись, что за ней никто не стоит, я выглянул и поискал взглядом характерные пиктограммы с надписью «Exit» или их аналоги. К моему несказанному счастью, одна такая почти сразу попалась мне на глаза, так что я вышел из своего ненадежного укрытия, все еще опасаясь бросать на кого-либо из проходящих мимо меня прямой взгляд. Народу на первом этаже было гораздо больше, чем в отделении, и я даже не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, мне так проще было затеряться, а с другой, повышался шанс быть узнанным.

Нервы мои были уже натянуты как тросы подъемного крана, и разве что не звенели от дикого напряжения. Казалось, будто каждый прохожий пытливо всматривается в мое лицо, что вот сейчас меня кто-нибудь опознает, поднимет крик, и сюда сбегутся десятки полицейских, которых я приметил на первом этаже уже как минимум троих. Но нет, обстановка вокруг оставалась все такой же спокойной, будто меня до сих пор еще не хватились.

Я двинулся, строго следуя указаниям табличек, трясясь и паникуя еще больше, чем за все время до этого. Я был совсем близок к желанной свободе, от которой меня отделяет лишь несколько десятков метров. И эта близость дурманила меня почище любого крепкого алкоголя. Мне нужно преодолеть это расстояние во что бы то ни стало!

Я делаю шаг, один, еще один, выхожу из-за поворота и… резко ныряю обратно.

Черт, ну что за дерьмо-то такое?! Я уже увидел выход — большие стеклянные двери с широкими металлическими ручками, за которыми мокрый асфальт, снег и воля! Но именно на этом пути находилось сразу три мента, лишая меня какой бы то ни было надежды пробраться мимо них неопознанным. Нет, так дело не пойдет… так близко и так недостижимо… нужно срочно что-то придумать!

Проведя, пожалуй, самый быстрый в своей жизни мозговой штурм, я пришел к выводу, что у такой огромной больницы просто не может быть один единственный выход, и где-то наверняка есть еще один, а то и несколько!

Развернувшись на каблуках я потопал в обратном направлении, лихорадочно вращая глазами в поисках не только указателей, но и плана пожарной эвакуации. Хоть я и вряд ли сумею по последнему сориентироваться исключительно верно в абсолютно незнакомом здании, потому что мой хронический топографический кретинизм не позволял мне даже север найти с компасом, но все же о количестве выходов и примерных направлениях я уже смогу иметь представление.

Драгоценные секунды утекали подобно песчинкам в перевернутой колбе песочных часов, а я все еще продолжал слоняться по первому этажу, обходя седьмой дорогой все людные коридоры. План эвакуации я все-таки нашел, он подтвердил мою теорию о наличии альтернативных способов покинуть здание, и сейчас я безнадежно пытался угадать с направлением, которое бы вывело меня к одному из них.

И вот удача, наконец-то, удача одарила меня своей золотой улыбкой в очередной раз за последний десяток минут! Я углядел обычную непримечательную дверку, но в моих глазах она засверкала ярче створок райских врат. Из десятка прочих ее выделяла обычная светящая табличка с лаконичной и понятной надписью на русском языке: «Выход».

Я, все еще с трудом могущий поверить в свое счастье, подошел и толкнул ее, сжимаясь от предчувствия, что она может быть заперта, но… она поддалась! Она открылась! Господи, я сделал это! Я свободен!

В лицо мне пахнуло влажным ветром, прохладой и приглушенным шумом мегаполиса, от ощущения которых я чуть было не пустил слезу. Как же я давно не ощущал на своей коже свежести улицы. Наконец-то я могу отсюда свалить…

— Эй, болезный, ты далеко собрался?

Не успел я осознать смысл фразы, которая раздалась у меня над самым ухом, как мне под ноги врезалось что-то твердое, опрокидывая меня на землю.

Глава 5

Твою мать! Да как же я смог прошляпить чужие эмоции?! Как они сумели меня так подкараулить?! Иначе чем задурманенным восприятием от близости свободы я это даже и назвать не могу…

Изворачиваясь подобно змее, словно во мне костей не было вовсе, я отчаянно пытался применить все свои спортивные навыки, чтобы отбиться и все-таки осуществить побег. Но нападавших оказалось целых двое, и они явно не проводили последний месяц лежа в реанимации, так что у меня против них изначально не было никаких шансов.

Меня очень быстро скрутили в две морды, не особо церемонясь и не заботясь о том, что я еще далек от выздоровления, так что я не сумел сдержать болезненного стона.

Боже, ну почему все так хреново?! В какой-то момент я пожалел, что у меня нет достаточного запаса Силы, чтобы убить хотя бы одного из полицейских, что сейчас с упоением выворачивали мне плечи, вдавливая меня острыми коленями в слякоть асфальта. Но потом я опомнился и одернул себя, понимая, что конкретно этих ребят убивать не за что. Да, они стоят сейчас между мной и свободой, но ведь они просто несут свою службу. В их глазах я всего лишь беглый преступник и убийца… хотя почему только в их глазах? Если отбросить всю шелуху и не рассуждать о причинах того, почему я ступил на этот путь, то в сухом остатке будет то, что я именно такой и есть. Хладнокровный душегуб, на счету которого десятки, десятки чужих жизней.

Да-да, понимаю, эти размышления звучат несколько лицемерно после того, как я не очень-то и давно чуть ли не собственноручно отправил на тот свет как минимум четверых омоновцев в особняке, кто точно так же делал свою работу. Но там действительно было другое. Тогда я не имел намерения никого убивать, а наоборот прикладывал все усилия, чтобы избежать подобного исхода. Но пуля дура, и ничего с этим нельзя было поделать. Вышло, как вышло. А этот позыв был слишком чуждым мне, так что я без особого труда сумел его распознать и задавить в самом зародыше.

— Ишь, сука, вырядился! — Злобно прорычал один из сотрудников органов, и мне не нужно было видеть его лица, чтобы понять, что оно сейчас перекошено от еле сдерживаемой ненависти. — Слышь, Димыч, может, пальнем ему в задницу разок, а? Скажем, что он вырвался от нас и побежал, а мы пресекли его побег снайперским выстрелом?

Кхм… а вот теперь мне стало действительно жалко, что у меня не хватает Силы на полноценную атаку. После таких слов я бы сдерживать себя не стал, тем более что почувствовал, насколько искренне они были сказаны. Этот мент действительно очень хотел меня подстрелить. А у меня, после известных событий, отношение к огнестрелу стало ну просто о-о-очень негативное. Я даже начал формировать подобие малюсенького иголочного острия, на которое только и хватало моих крупиц энергии, собираясь в случае опасности ткнуть им любого, кто достанет ствол из кобуры. Вряд ли, конечно убить получится, слишком уж мизерный у меня запас, так хоть напугаю до усрачки…

Кстати, а вот у этих ментов пистолеты были с собой. Неужели мои сторожа сидели в палате без оружия только потому, что их начальство опасалось, как бы я не разжился стволом при побеге? Интересно получается, они что, меня настолько отмороженным считают? Хотя чего оскорбляться… вот же я, лежу задержанный при попытке к бегству, одетый в форму своего охранника. Был бы у него пистолет, я б не задумываясь прихватил его с собой. Так что, еще какой отмороженный, все верно меня просчитали.

— Успокойся, не произноси вслух даже! — Второй напарник откровенно испугался подобного предложения. — Нам за этого урода самим жопу отстрелят. Кому-то этот гондон очень нужен, поэтому с ним столько беготни и хлопот.

— Эх… это ты верно говоришь, Димыч… а жаль! С мразями ведь нельзя иначе…

— Ребята, я как бы все еще тут, и все слышу. — Подал я голос, не выдерживая подобного обсуждения себя. — Но если вам нужно посекретничать, я могу тактично подождать в сторонке. Вы только слезьте с меня.

— А ну пасть захлопни, крысеныш!

Мне в основание черепа прилетел чувствительный удар, от которого перед глазами поплыло изображение, и начала кружиться голова. Эй, меня вообще из реанимации только недавно выпустили! Что за безобразие?! В слух, разумеется, я не стал отпускать подобных замечаний, чтобы не схлопотать по загривку еще раз.

— Ладно, поволокли его назад, пока старшо́й на говно там не изошелся…

С этими словами они синхронно и резко встали с меня, отчего я снова едва не застонал. Один крепко стал держать мои скованные за спиной руки, а второй достал рацию и начал доклад.

— Радуга Дождю, прием. Радуга Дождю. Взяли беглеца на южном выходе.

— Принято, Дождь, ведите его обратно.

— Понял, конец связи.

И меня повели обратно в опостылевшую больницу, стены которой я иначе как клетку уже и не воспринимал. По пути ни один из конвоиров не упускал шанса мне наподдать, применяя силу по каждому малейшему поводу или даже без такового. Похоже, они полагали, что все мои повреждения можно будет списать на сопротивление при поимке, так что вскоре мой взор уже застилала кровавая пелена, так что я готов был вцепиться в кого-нибудь из них хоть зубами. Но зубы тоже не были у меня лишними, поэтому приходилось сдерживать себя и скалиться, как раненный волк, пока никто не видел моего лица.

Нужно срочно приводить свое тело в работоспособное состояние, потому что мне нельзя быть таким слабым…

Вечером того же дня, когда я провалил свою попытку побега, меня скоропостижно выписали из больницы, несмотря на некоторые не до конца зажившие раны, и отконвоировали в изолятор временного содержания. Незадолго до отправки, правда, ко мне каким-то образом сумела пробраться хитрая Марина. Судя по тому, что в руках она с собой притащила целый набор медицинских инструментов и приспособлений, просочиться мимо полиции она смогла, прикрывшись предлогом моего обследования.

И, ей богу, лучше бы она этого не делала, потому что у нас с ней состоялся настолько полный неловкости и смущения разговор, что мне даже не хотелось его вспоминать. С гораздо большим удовольствием я бы его избежал.

— Сергей, — с горестным придыханием спросила она, — а вас что теперь, посадят?

— Наверняка.

— А надолго?

— Мариш, а к чему ты вообще подобным интересуешься? — Спросил я девушку в лоб, чем сразу же вогнал в густую краску. — Чем я тебе так запал в душу?

— Ну… не знаю, Сергей… просто… я не могу этого объяснить! Вот запали и все тут!

Этого мне еще не хватало на мою голову… одну подружку я уже свозил по ресторанам, поддался разок на ее яркие и искренние чувства. А закончилось это её похищением, моим выступлением в бойцовской клетке и длительной сумасшедшей перестрелкой с неисчислимым количеством жертв. Нет уж, хватит, Серж, тебе не двадцать лет, чтобы идти на поводу у своих и чужих эмоций. Прояви ты уже твердость, в конце концов, и перестань быть тряпкой!

— Забудь, Марина.

— Что? — Девушка переспросила, растерянно захлопав глазками, ведь она явно ожидала от меня другой реакции.

— Забудь меня, как страшный сон, — безапелляционно повторил я, подпуская в голос строгости, — вот тебе мой настоятельный совет.

Я говорил веско, и в то же время предельно честно. Нечего молодой девчонке пудрить мозги, пусть живет своей жизнью без оглядки на какого-то там зэка, которым я вскоре стану. Со мной ее не ждет ничего хорошего.

— Но почему? — Девушка выглядела расстроенной и уязвленной, словно она мне раскрылась, а я грязными сапогами с налипшим на подошву навозом ворвался и протоптался по ее чистому и сокровенному. Эта ее обида царапала меня, отражаясь от ее чувств, и колола под самое сердце, но я держался. Я сильнее этого, я должен…

— Потому, Мариш, что со мной тебя не ждет ничего хорошего. Рядом со мной не безопасно, такой уж я человек. Так что тебе следует от меня держаться подальше для собственного же блага.

— Ну можно я тогда буду вам хотя бы изредка писать?

Господи… как же жалко прозвучали твои слова, девочка. Ну зачем ты это мне говоришь? Я же вижу, ты уже сама жалеешь о сказанном… но мне нельзя сдаваться, не хватало еще кого-нибудь втягивать в ту безумную круговерть, центром которой я непроизвольно стал.

— Нет, Марина, нельзя.

Эта видимая строгость далась мне очень нелегко, но я своего все же добился.

— Я… я поняла…

Внутри нее полыхнул такой жар горячей обиды, что мне на секунду даже стало тяжело дышать, словно одни только ее отголоски были способны меня задушить. Девушка похватала все свои только что принесенные инструменты, и убежала, изо всех сил сдерживая слезы. А я только и мог, что смотреть с легкой горечью на хлопнувшую за её спиной дверь и с трудом переводить дыхание.

Извини, Марина, но так действительно будет лучше. В первую очередь, для тебя самой. Надеюсь, с годами ты это осознаешь.

Странная она штука — жизнь. Вроде и дело полезное сделал, в какой-то степени даже доброе, а почему-то хотелось завыть. Не смотря ни на какие убеждения разума, подстреленное сердце щемилось, заходясь в приступе острой тоски, и никак не желало соглашаться с моими логическими доводами. Ой, да ну тебя, Секирин. Совсем ты уже размяк, как горбушка в супе. Соберись давай, нечего по девицам горевать. У нее-то все в порядке будет, в отличие от тебя…

После ухода санитарки не прошло и получаса, как меня отвезли в изолятор, где промурыжили еще часа четыре, бесконечно оформляя какие-то бумаги, откатывая мои отпечатки пальцев, ладоней и зачем-то даже костяшек кулаков. Потом меня заставляли раз пять раздеваться и одеваться, дотошно фиксируя каждый мой синяк, множественные ссадины и бесчисленные шрамы. Последних оказалось настолько много, что бедный оперативник, тяжко вздыхая и качая головой, посетовал, что меня проще застрелить, чем «проинвентаризировать» все это богатство.

Под конец у меня вынули шнурки из моих запачканных собственной кровью кроссовок, что служили мне последние несколько месяцев верой и правдой, пережив даже покушение, и пихнули в воняющую мочой, хлоркой и плесенью камеру, где помимо меня оказалось еще парочка какого-то откровенно простецкого вида мужиков.

Обстановка тут была более чем скромная — две металлические двухъярусные кровати, на них скрученные полосатые матрацы донельзя ужасного вида, да длинная широкая лавка, которая судя по своей высоте была вообще столом. И на этом и все. Довершали здешний антураж лишь вид пошарпанных стен, облетевшей штукатурки с желтыми следами и захарканное зарешёченное окошко. Они, наверняка, преисполняли каждого нового посетителя оптимизмом и уверенностью в завтрашнем дне. Ах, да, а еще картину этого непередаваемого уюта венчала забранная сетчатым колпаком тусклая лампочка, которая едва-едва справлялась с разгоном темноты в камере.

— О-о-о! Новенький! Здорова! А ты какими судьбами тут? За что забрали?

Эта парочка не выглядела прям уж по-бандитски, если честно, да и эмоции у них были простые, открытые и вполне искренние, соответствуя мимике и выражениям их лиц. Было похоже, что они тут сидят уже далеко не первый день, а то и не первую неделю, так что успели уже основательно заскучать.

— Ага, привет, мужики. — Кивнул я в ответ. — Да так, в историю в одну влип, даже рассказывать не хочется.

Изливать душу перед незнакомцами мне как-то не хотелось, ведь нельзя было исключать вероятность того, что этих казачков специально сюда подсадили, чтобы разговорить меня. Не хочу говорить с дознавателями, так хоть сокамерникам, может, что расскажу. Решили, так сказать, не мытьем, так катанием взять меня. Однако здешние сидельцы не подтвердили моих подозрений, и вполне нормально приняли мой отказ, не став ни на чем настаивать.

— Ну, ладно, дело твое. Только это, зёма, ты не обижайся, но лучше мужиками тут никого не называй, чревато может быть.

— Почему? — Не совсем понял я. — А как называть, не бабами же?

— Ой, упаси господь тебя при этих… тьфу! — Один из них изобразил плевок на пол, однако с его губ не сорвалось даже капли слюны. — При настоящих арестантах подобное ляпнуть. У них вроде как это чем-то зазорным считается. С нами тут один недолго посидел, ох, и натерпелись мы от него. Он нам и объяснил, что он весь из себя блатной, а мужики это вот как мы с Егором, — кивнул тот на своего товарища, — простые, без понятий этих воровских, и вообще бандитской жизни не видавшие.

— А чего ж вы тут сидите, раз жизни бандитской не видели?

— Да чего-чего… по глупости, от чего ж еще сидеть? Правду говорят, от сумы и тюрьмы не зарекайся, вот и у нас прям точно так вышло. В город приехали с деревни, стали запчасти на трактор смотреть, да на шельмеца какого-то нарвались. Он нас надул, зараза такая, прямо на вокзале. Обещал все нужное уже к вечеру привезти. А сам как сквозь землю провалился, падлюка. Ну мы не дураки с Егоркой, запомнили его, да через два дня там же на вокзале и нашли, считай на том же самом месте. По башке пристукнули немного, в карманы ему нырк, а денежек наших у него и нету! Зато телефон какой-то новомодный был. Ну, мы его себе и забрали в счет, так сказать, нашего убытка.

— Ага, — подхватил историю второй сиделец, — а потом нас и взяли при попытке этой… как его… сбыта краденного, во.

— Да только какое ж оно краденное, когда мы свое вернуть пытались, а? Вот скажи… а как тебя кстати?

— Сергей.

— Ага, приятно. Я Олег, а это Егор. Вот скажи, Сергей, разве ж это справедливо, когда так получается?

Я в ответ лишь пожал плечами, хотя знатно прифигел от их святой простоты. У этих по-деревенски наивных ребят просто не укладывалось в голове, что если тебя обманули, то нужно идти первым делом в полицию, а не искать обманщика, чтобы самостоятельно настучать ему по башке. Они до последнего верили, что все для них обойдется, что полиция во всем разберется, их с извинениями отпустят, а настоящего жулика накажут. И я не стал их переубеждать, что с вероятностью в девяносто процентов поедут эти наивные ребята в места не столь отдаленные за разбойное нападение. Не хотелось портить их настрой, да и вряд ли бы они вообще ко мне прислушались.

Так мы и сидели с ними, болтали кто о чем, рассказывали друг другу разные истории, травили байки и анекдоты. И настолько эти мужички оказались живыми и открытыми, что я даже на какое-то время сумел позабыть, где вообще нахожусь.

В суровую реальность меня вернул грохот тяжеленого железного запора и пронзительный скрип плохо смазанных петель. Было похоже на то, что в наше веселое купе подселяют еще одного пассажира. Причем, судя по его бледно-зеленым татуировкам, явно выполненным в полевых условиях, и их несметному количеству, гражданин этот на воле провел времени куда как меньше, нежели в местах, подобных этому.