Помоги проекту - поделись книгой:
Люди не только стали убивать меньше, они также начали воздерживаться и от других способов причинения вреда. В США уровень серьезных преступлений снизился наполовину, включая изнасилования, грабежи, избиения, кражи со взломом, воровство и даже угоны машин[274]. Результаты были заметны не только по цифрам статистических отчетов, но и в самой ткани повседневной жизни. Туристы и молодые работающие горожане вернулись в центры городов, и борьба с преступностью перестала быть главной темой президентских предвыборных кампаний.
Никто из экспертов этого не предсказывал. Даже когда спад насилия уже начался, все думали, что рост преступности, стартовавший в 1960-х, продолжится и дела примут еще худший оборот. В эссе, написанном в 1995 г., Джеймс Квинн Уилсон{32} утверждал:
Там, у горизонта, уже клубятся тучи, которые ветер скоро донесет до нас. Население снова молодеет. К концу десятилетия в стране будет на миллион больше людей в возрасте от 14 до 17 лет. Половина из этого дополнительного миллиона — мужчины. Шесть процентов станут опасными рецидивистами, а это на 30 000 больше молодых грабителей, убийц и воров, чем мы имеем сейчас. Готовьтесь[275].
Туча на горизонте пополнила копилку высокопарных слов, сказанных другими «говорящими головами» при обсуждении проблемы преступности. Криминолог Джеймс Фокс предсказывал «кровавую баню» в 2005 г., утверждая, что волна преступности «будет такой мощной, что 1995 год покажется нам добрыми старыми временами»[276]. Политолог и криминолог Джон Дилулио предупреждал, что к 2010 г. на улицы выйдет больше четверти миллиона «суперзлодеев, рядом с которыми легендарные уличные банды „Кровников“ и „Калек“ будут выглядеть ручными котятами»[277]. В 1991 г. бывший редактор лондонской
Легендарный мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия мог бы сказать: «Если уж я делаю ошибку, то наилучшую!» (Уилсон поддержал тему, заметив: «Представители наук об обществе никогда не должны пытаться предсказать будущее; им хватает забот предсказывать прошлое».) Ошибкой криминологов была чрезмерная вера в краткосрочные демографические тенденции. Раздутый крэком пузырь насилия конца 1980-х втянул в себя множество тинейджеров, а к началу 1990-х число подростков должно было вырасти еще больше — отдаленные последствия беби-бума. Но
Экономика — другой традиционный подозреваемый, которого привлекают при объяснении преступных тенденций, — немногим лучше объясняет этот тренд. В США безработица в 1990-х снизилась, а в Канаде выросла, и тем не менее количество насильственных преступлений упало и в Канаде[280]. Во Франции и Германии безработица росла, а уровень насилия падал, а в Ирландии и Британии, наоборот, безработица снижалась, а уровень насилия рос[281]. Это не так удивительно, как кажется, ведь криминологи давно знают, что уровень безработицы не влияет напрямую на уровень насильственных преступлений (при этом наблюдается некоторая корреляция с уровнем преступлений против собственности)[282]. Да что там говорить, через три года после финансового кризиса 2008 г., который стал причиной худшего экономического спада со времен Великой депрессии, уровень убийств в Америке
Среди экономических показателей лучшим прогностическим фактором уровня насилия является неравенство[284]. Но коэффициент Джини, стандартный индекс неравенства доходов, в США с 1990 до 2000 г.
Еще одна ложная зацепка обнаруживается в ученых разглагольствованиях, которыми пытаются увязать социальные тенденции с «умонастроением народа», сопровождающим текущие события. Террористическая атака 11 сентября 2001 г. привела к невероятным политическим, экономическим и эмоциональным потрясениям, но уровень убийств в ответ не подпрыгнул.
Падение преступности в 1990-х породило одну из самых странных гипотез в изучении насилия. Когда я рассказывал, что пишу книгу об историческом спаде насилия, мне постоянно сообщали, что этот феномен уже объяснен. Уровень насилия снизился, говорили мне, потому что после легализации абортов в 1973 г. (решение Верховного суда США по делу «Роу против Уэйда») нежеланные дети, которые выросли бы и стали преступниками, не родились главным образом потому, что их матери сделали аборт. Впервые я услышал об этой теории в 2001 г., когда ее выдвинули экономисты Джон Донохью и Стивен Левитт, но тогда мне она показалась слишком остроумной, чтобы быть верной[287]. Любая сенсационная гипотеза, которая объясняет крупные социальные тенденции одним-единственным недооцененным событием, практически со стопроцентной вероятностью окажется неверной, даже если в настоящий момент имеются данные в ее поддержку. Однако Левитт в соавторстве с журналистом Стивеном Дабнером популяризировал свою теорию в бестселлере «Фрикономика» (Freakonomics), и сегодня многие убеждены, что преступность в 1990-х снизилась потому, что еще в 1970-х женщины избавились от эмбрионов, обреченных развиться в преступников.
Справедливости ради нужно сказать: дальше Левитт доказывает, что решение по делу «Роу против Уэйда» было только одной из четырех причин спада насилия, и представляет сложные статистические расчеты в поддержку своей основной мысли. Например, он показал, что в штатах, легализовавших аборты до 1973 г., уровень насилия пополз вниз раньше, чем в прочих[288]. Но он сопоставляет две крайние точки длинной, гипотетической и трудноуловимой причинно-следственной цепи, где первое звено — возможность сделать аборт, а последнее — снижение уровня насилия два десятилетия спустя, и игнорирует все звенья посередине: предположения, что легализация абортов уменьшила количество нежеланных детей, что нежеланные дети чаще идут по кривой дорожке и что именно первое прореженное абортами поколение обеспечило спад насилия в 1990-х. Но стоит дать этой корреляции другое объяснение (например, что крупные либеральные штаты, первыми легализовавшие аборты, были также и первыми, по которым прокатилась и заглохла эпидемия наркотика крэка), и промежуточные звенья становятся неубедительными или исчезают вовсе[289].
Начать с того, что теория фрикономики предполагает, будто женщины с одинаковой вероятностью зачинали нежеланных детей до и после 1973 г. и единственное различие состояло в частоте рождения таких детей. Но, когда аборты были узаконены, пары могли начать чаще заниматься незащищенным сексом, а к абортам прибегать как к методу контроля рождаемости. В таком случае женщина зачинает больше нежеланных детей, с помощью аборта избавляется от большинства из них, но общее число нежеланных детей может остаться прежним. Более того, доля нежеланных детей могла даже
Если же говорить об индивидуальных особенностях женщин из криминально опасного контингента, то здесь фрикономика, похоже, вообще понимает вещи «с точностью до наоборот». Факт, подтвержденный в нескольких исследованиях: среди женщин, забеременевших случайно и не готовых растить ребенка, те, кто прерывает беременность, с большей вероятностью окажутся дисциплинированными, трезвомыслящими и способными предвидеть последствия, а те, кто вынашивает и рожает, чаще бывают незрелыми дезорганизованными фаталистками, которые фокусируются на образе милого младенчика, а не на мысли о неуправляемом подростке[291]. Молодые женщины, выбирающие аборт, лучше учатся, реже живут на пособие и реже бросают школу, в отличие от тех, кто рожает или же не вынашивает беременность по естественным причинам. Получается, что право на аборт могло привести в мир поколение,
К тому же идеи фрикономики о психологических причинах преступности словно вышли из комической арии члена банды из мюзикла «Вестсайдская история» («В семье я — явно лишний: // По пьянке был зачат. // Станешь плохим, // Если дома — ад!») и настолько же правдоподобны. Возможно, нежеланные дети, став взрослыми, и совершают больше преступлений, но куда вероятнее, что прямой причиной преступного поведения является не сам факт их нежеланности, а то, что женщины в криминальной среде рожают больше нежеланных детей. В исследованиях, сравнивающих результаты воспитания в семье с влиянием среды (сверстников), с исключением генетических факторов, практически всегда побеждает среда[292].
И наконец, если бы доступность абортов после 1973 г. сформировала более законопослушное поколение, спад преступности начался бы с младшей возрастной когорты, а по мере ее взросления возрастные рамки не затронутого насилием поколения расширились бы. Например, те, кому исполнилось 16 в 1993 г. (рожденные в 1977-м, когда аборты уже были разрешены), должны были бы совершать меньше преступлений, чем достигшие 16-летия в 1983 г. (рожденные в 1967-м, во времена запрета абортов). По той же логике, 22-летние в 1993 г. все еще должны были быть более агрессивными, поскольку родились в 1971 г., до решения по делу «Роу против Уэйда». Только в конце 1990-х, когда первое после исторического решения Верховного суда США поколение достигло 20-летия, юноши этого возраста должны были бы стать менее жестокими. На самом деле все было наоборот. Когда в конце 1980-х и начале 1990-х подросло первое после дела Роу поколение, они не потянули статистику убийств вниз, а устроили небывалый беспредел. Спад насилия начался, только когда старшее поколение, родившееся задолго до Роу, сложило свои стволы и ножи, и уже от них более низкие уровни убийств спустились по возрастной шкале к более молодым гражданам[293].
Так чем же объяснить случившийся спад насилия? Сделать это пытались многие социологи, но лучшее, что они смогли придумать, — это что причин у спада множество и точно определить их невозможно, потому что случилось слишком много всего сразу[294]. Тем не менее я думаю, что существует два правдоподобных и исчерпывающих объяснения. Первое — Левиафан стал больше, умнее и эффективнее. Второе — процесс цивилизации, который контркультура 1960-х пыталась повернуть вспять, восстановил свое обычное течение и даже вышел в новую фазу.
К началу 1990-х гг. американцев уже тошнило от количества уличных грабителей, вандалов и выстрелов из проносящихся автомашин, и страна приняла меры к усилению системы уголовного правосудия. Самая эффективная из этих мер была также и самой грубой: более длительные сроки заключения для большего числа преступников. Количество попадавших в тюрьму в США практически не менялось с 1920-х до начала 1960-х гг., а к началу 1970-х даже сократилось. Но затем оно взлетело почти в пять раз, и сегодня более 2 млн американцев находятся за решеткой — самый высокий показатель в мире[295]. Это три четвертых процента
В отличие от более сложных способов борьбы с криминалом массовые посадки практически всегда снижают уровень преступности, поскольку это очень простой механизм с минимумом движущихся частей. Тюремное заключение убирает с улиц самых опасных личностей, обезвреживает их и вычитает из статистики несовершенные ими преступления. Лишение свободы особенно эффективно, если большое количество преступлений совершается небольшой частью населения. Изучение криминальных сводок в Филадельфии, например, показало, что 6 % молодых мужчин повинны более чем в половине всех правонарушений[297]. Люди, чаще совершающие преступления, сильнее рискуют попасться, так что именно их чаще всего вылавливают и отправляют в тюрьму. Более того, люди, совершающие насильственные преступления, попадают и в другие неприятности, потому что предпочитают немедленное удовлетворение отложенным выгодам. Они чаще бросают школу, работу, попадают в ДТП, провоцируют драки, хулиганят и воруют, злоупотребляют алкоголем и наркотиками[298]. В сети системы, отлавливающей наркоманов и других мелких правонарушителей, заодно попадется и некоторое количество опасных личностей, что дополнительно прореживает ряды агрессивных типов на улицах.
Кроме того, лишение свободы сокращает насилие и косвенно — путем знакомого нам эффекта сдерживания. Отсидевший в тюрьме подумает дважды, прежде чем снова преступить закон, и его знакомые тоже призадумаются, прежде чем идти по его стопам. Но доказать, что тюремное заключение удерживает людей от совершения преступлений (а не просто калечит их), нелегко, поскольку статистика изначально не дает такой возможности. В регионах с высоким уровнем преступности за решетку отправляют больше правонарушителей, и это создает иллюзию, будто лишение свободы
Однако теорию о том, что бум тюремных заключений привел к спаду насилия, нельзя назвать неоспоримой[301]. Во-первых, больше сажать начали в 1980-х, а насилие снизилось лишь десятилетие спустя. Во-вторых, в Канаде число тюремных заключений не выросло, но уровень насилия упал и там. Эти факты не опровергают мысль, что лишение свободы — важный фактор, но требуют дополнительных допущений, а именно: эффект от тюремных заключений со временем нарастает, достигает критической массы и выплескивается за границы государства.
Массовые посадки, снижая насилие, порождают свои проблемы. Когда самые агрессивные индивидуумы оказываются за решеткой, увеличение числа посадок быстро достигает точки падения эффективности, потому что каждый следующий арестант теоретически оказывается все менее агрессивным и удаление его с улицы все меньше влияет на уровень насилия[302]. К тому же с годами склонность к насилию понижается, и поэтому содержание мужчин в тюрьмах после достижения ими определенного возраста мало способствует снижению преступности. С учетом всех этих аргументов число тюремных заключений имеет оптимальный уровень. Маловероятно, что американская система уголовного правосудия его отыщет, поскольку электоральная политика накручивает счетчик посадок, особенно в местах, где судей выбирают, а не назначают. Любой кандидат, заявляющий, что слишком много граждан отбывают слишком длительные сроки, подвергнется обвинениям в «мягкотелости» и получит под зад коленом. В результате в США заключают под стражу гораздо больше людей, чем следовало бы, причем эта политика приносит непомерный вред именно афроамериканским сообществам: они лишаются огромного количества мужчин.
Вторым инструментом повышения эффективности Левиафана в 1990-х стало повышение численности полиции[303]. В приступе политической гениальности президент Билл Клинтон в 1994 г. подорвал позиции своих конкурентов-консерваторов, поддержав законодательную инициативу, обещавшую привлечь для службы в полиции дополнительно 100 000 человек. Усиленная таким образом полиция не только ловила больше преступников — ее ставшее более заметным присутствие само по себе удерживало население от правонарушений. Полицейские, как раньше, пешком патрулировали окрестности, а не только сидели в машинах в ожидании вызова на место происшествия. В некоторых городах, например в Бостоне, полицейские наряды сопровождал инспектор по условно-досрочному освобождению, хорошо знающий главных бузотеров и способный вернуть их за решетку за малейший проступок[304]. В Нью-Йорке Главное полицейское управление пристально отслеживало уровень преступности в жилых районах и нещадно давило на офицеров, если преступность на их участках ползла вверх[305]. Присутствие полиции стало еще более заметным после разрешения пресекать незначительные правонарушения вроде рисования граффити, выбрасывания мусора в неположенном месте, назойливого попрошайничества, распития спиртного, отправления естественных нужд на публике и вымогания денег у остановившихся на светофоре водителей под предлогом «протирания» ветрового стекла грязной мочалкой. Смысл этих действий, первоначально озвученный Джеймсом Квинном Уилсоном и Джорджем Келлингом в известной теории разбитых окон, таков: аккуратность и чистота как бы напоминают, что полиция и местные жители следят за порядком, а грязь и разрушения — это сигнал, что тут никому ни до чего нет дела[306].
Верно ли, что более многочисленная и лучше организованная полиция стала движущей силой спада преступности? Исследования по этому вопросу представляют собой привычную для социологии путаницу переменных, но общая картина приводит к мысли, что правильный ответ: «Да, отчасти», даже если мы не можем точно определить, какое именно нововведение сработало. Это предположение подтверждено не только несколькими исследованиями, но и практикой: город Нью-Йорк, где приложили максимум усилий к совершенствованию методов работы полиции, демонстрирует самое значительное сокращение преступности. Некогда олицетворение урбанистического упадка, сегодня Нью-Йорк — один из самых безопасных американских городов. Уровень преступности там снизился в два раза больше, чем в среднем по стране, и продолжил падать в 2000-х, когда по стране в целом тренд сошел на нет[307]. Криминолог Франклин Цимринг в книге «Великий спад насилия в Америке» (The Great American Crime Decline) писал: «Тот факт, что с помощью увеличения числа полицейских, агрессивных методов охраны правопорядка и благодаря управленческой реформе удалось снизить число преступлений в Нью-Йорке более чем на 35 % (что дало сокращение преступности в стране вдвое), можно назвать крупнейшим достижением в истории городской полицейской службы»[308].
Что же касается теории разбитых окон, то в академических кругах ее не жалуют, потому что она, как кажется, доказывает правоту консерваторов (в том числе бывшего мэра Нью-Йорка Руди Джулиани): уровень насилия регулируется скорее законом и порядком, чем «искоренением» бедности и расизма. С помощью обычных методов было практически невозможно доказать, что теория разбитых окон работает, поскольку города, придерживающиеся этой стратегии, нанимают и большее количество полицейских[309]. Но в остроумном исследовании, о котором недавно писали в журнале
Трое ученых из Голландии выбрали переулок в Гронингене, где жители города паркуют свои велосипеды, и приклеили по рекламному проспекту к рулю каждого из них. Чтобы воспользоваться велосипедом, его хозяину нужно было избавиться от флаера, но хитрые экспериментаторы убрали все урны, так что велосипедистам нужно было или забрать проспект с собой, или бросить его на землю. На стене над припаркованными велосипедами висело приметное объявление о запрете граффити. Сама стена была или сплошь покрыта граффити (для экспериментальной группы) или же абсолютно чиста (для контрольной группы). При наличии граффити на земле оказывалось в два раза больше рекламных проспектов — в точности так, как предсказывает теория разбитых окон. В других исследованиях было показано, что люди мусорят больше, если в поле их зрения попадают брошенные магазинные тележки или если они слышат вдалеке взрывы запрещенных петард. Подобные обстоятельства влияют не только на мелкие правонарушения вроде выбрасывания мусора на улицах. Еще в одном эксперименте прохожих соблазняли почтовым конвертом с надписанным адресом: он торчал из почтового ящика и сквозь бумагу просвечивала банкнота в пять евро. Если почтовый ящик был покрыт граффити или окружен мусором, четверть прохожих решалась на воровство; если же ящик был чистым, число воришек уменьшалось вдвое. Исследователи утверждают, что окружающая среда, которую содержат в порядке, возбуждает чувство ответственности не столько силами сдерживания (поскольку полиция Гронингена редко наказывает за выбрасывание мусора), сколько оповещая о социальных нормах: здесь принято соблюдать правила[310].
Следовательно, чтобы объяснить спад преступности в 90-х, мы должны посмотреть, какие нормы и как изменились в это время (точно так же, как именно изменение норм помогло объяснить рост числа преступлений тремя десятилетиями ранее). Хотя полицейская реформа почти наверняка внесла свой вклад в стремительное снижение насилия в США, в частности в Нью-Йорке, не стоит забывать, что Канада и Западная Европа тоже увидели спад насилия (хотя и не такой значительный), а они не переполняли свои тюрьмы и полицейские участки. Даже самые упрямые специалисты по криминальной статистике сдались и согласились, что основное объяснение следует искать в культурных и психологических изменениях, с трудом поддающихся подсчету[311].
Великий спад насилия в 1990-х — одно из проявлений эволюции общественной морали, которую вполне можно назвать процессом повторной цивилизации (рецивилизации). Начать с того, что некоторые из наиболее безумных идей 1960-х потеряли свою привлекательность. Крах попыток построения коммунизма и осознание вызванных им экономических и гуманитарных катастроф лишили революционное насилие романтического флера и заронили сомнения в разумности перераспределения богатства под дулом пистолета. Широкая осведомленность об изнасилованиях и сексуальных домогательствах сделала идею «Если тебе нравится, сделай это!» в глазах людей отталкивающей, а не освобождающей. Чудовищную безнравственность насилия в бедных районах — детей, попавших под случайные пули, церкви, заполненные вооруженными гангстерами на похоронах убитых подростков, — уже нельзя было объяснить естественной реакцией на расизм и бедность.
Результатом стала волна цивилизационных наступлений. Как мы увидим в главе 7, позитивным наследием 1960-х гг. стали революции гражданских прав — прав женщин, детей, гомосексуалов, консолидировавшихся в 1990-е, когда беби-бумеры сами стали истеблишментом. Их нетерпимость к изнасилованиям, избиениям, преступлениям на почве ненависти, преследованию геев и жестокому обращению с детьми способствовала переосмыслению идеи закона-и-порядка на прогрессивных основаниях, а усилия по превращению жилых районов, рабочих мест, школ и улиц в безопасные для уязвимых групп места (как в феминистической кампании протеста «Вернем себе ночь»{34}) сделали жизнь безопасней для всех.
Одно из наиболее впечатляющих цивилизационных наступлений 1990-х было предпринято афроамериканскими сообществами, поставившими перед собой цель заново цивилизовать своих молодых людей. Как и при усмирении Американского Запада 100 лет назад, больше всего усилий приложили женщины и церковь[312]. В Бостоне группа священников, возглавляемая Рэем Хаммондом, Юджином Риверсом и Джеффри Брауном, вела работу по снижению уровня бандитизма в сотрудничестве с полицией и социальными службами[313]. Они использовали свое знание местных сообществ, чтобы выявить самых опасных членов банд и дать им понять, что полиция и соседи за ними наблюдают. Для этого проводились встречи с самими участниками банд и с бабушками и матерями. Лидеры местных общин тоже помогали останавливать круговорот мести: они брали на особый контроль любого члена банды, если он недавно подвергся оскорблению, и принуждали его отказаться от мести. Вмешательство было эффективно не только из-за угрозы ареста, но и из-за внешнего давления, обеспечивающего считавшему себя оскорбленным выход из ситуации. Он мог отступить, не потеряв лица, — так два сцепившихся драчуна позволяют тщедушным свидетелям растащить их в разные стороны. Эти усилия увенчались «Бостонским чудом» 1990-х: уровень убийств в городе упал в пять раз и с тех пор, с некоторыми флуктуациями, остается на низком уровне[314].
Полиция и суды, в свою очередь, стали использовать уголовные наказания не только как жесткое средство сдерживания и лишения прав, но для подтверждения и укрепления легитимности власти — второй стадии процесса цивилизации. Система уголовного правосудия работает исправно не потому, что «рациональные агенты» знают, что Большой Брат следит за ними в режиме 24/7 и в случае чего набросится и наложит взыскание, превышающее любую незаконно приобретенную выгоду. Ни у одной демократии нет ни ресурсов, ни желания превращать общество в подобие ящика Скиннера{35}. Преступления в принципе можно выявить и наказать только выборочно, и отбор образцов должен быть достаточно справедлив, чтобы граждане считали легитимным режим в целом. Человек верит в легитимность власти, если чувствует, что система устроена так, что он сам и, что важнее, его противники имеют все шансы понести наказание в случае нарушения закона, так что все они могут научиться подавлять свои побуждения к хищничеству, упредительным ударам и самочинной мести. Но во многих юрисдикциях США наказание было столь непредсказуемо, что представлялось скорее невезением, чем закономерным последствием запрещенного поведения. Преступники безнаказанно нарушали испытательный срок, проваливали проверку на наркотики, видя, что их приятелям все это тоже сходит с рук, но однажды ни с того ни с сего становились жертвами злого рока и отправлялись за решетку на долгие годы.
Теперь судьи в сотрудничестве с полицией и лидерами местных сообществ меняли стратегию борьбы с преступностью. Они отказывались от суровых, но непредсказуемых наказаний за крупные преступления в пользу скромных, но адекватных наказаний за более мелкие нарушения, гарантируя, например, что неявка на слушания по прохождению испытательного срока будет стоить обвиняемому нескольких дней в тюрьме[315]. Такие меры опирались на два свойства психологии человека (которые я исследую в главе, посвященной нашим добрым ангелам). Первое: люди, особенно те, кто часто имеет проблемы с законом, не думают о будущем и больше реагируют на конкретные и немедленные наказания, чем на вероятные и отложенные[316]. Второе: люди оценивают отношения с другими людьми и организациями с точки зрения морали — либо как игру в победителей и побежденных, либо как справедливый и взаимно соблюдаемый договор[317]. Стивен Альм, судья, придумавший программу «испытательный срок с обеспечением исполнения», резюмировал: «Когда система непоследовательна и непредсказуема, когда людей наказывают случайным образом, они думают: „Инспектор по надзору меня невзлюбил“ или „Кто-то затаил на меня зло“, а должны бы видеть, что со всеми нарушителями закона обращаются одинаково, точно так же, как с ними»[318].
Новое наступление с целью умерить насилие стремилось укрепить и навыки эмпатии и самоконтроля — внутренних стражей процесса цивилизации. Бостонская программа была названа «Коалицией десяти пунктов» в честь манифеста, формулирующего десять целей, например: «Продвигать и популяризировать культурные изменения, помогающие снизить физическое и вербальное насилие среди черной молодежи, инициируя обсуждения, самоанализ и размышления о своих мыслях и действиях, которые тормозят наше развитие — личное и общественное». Коалиция также объединяет усилия с программой «Операция „Перемирие“», разработанной Дэвидом Кеннеди как воплощение кредо Иммануила Канта: «Нравственности, основанной только на внешнем принуждении, никогда не достаточно»[319]. Журналист Джон Сибрук описал одно из мероприятий по формированию эмпатии:
Однажды я наблюдал страстное, почти осязаемое желание создать переживание, способное изменить членов банды. Бывший ее член по имени Артур Фелпс, которого все звали Попс, выкатил в центр комнаты инвалидную коляску с 37-летней женщиной. Ее звали Маргарет Лонг, и ее тело ниже груди было парализовано. «Семнадцать лет назад я выстрелил в эту женщину, — сказал Фелпс, рыдая. — И мне приходится жить с этим каждый божий день». А Лонг воскликнула: «А мне приходится испражняться в пакетик!», вытащила калоприемник из кармана инвалидного кресла и подняла. Молодые люди смотрели на нее в ужасе. Последним выступал социальный работник Аарон Пуллис, и, когда он закричал: «Ваш дом в огне! Все здание горит! Спасайтесь! Вставайте!» — три четверти присутствующих вскочили на ноги, словно их дернули за веревочку[320].
Цивилизационное наступление 1990-х гг. преследовало еще одну цель — подчеркнуть важность ответственности. Именно последнего качества лишена жизнь члена банды. В столице страны прошли два широко освещавшихся в прессе мужских марша, участники которых подтверждали обязательства по поддержке собственных детей. В организованном Луисом Фарраханом{36} «Марше миллиона мужчин», участвовали черные мужчины, в «Марше верных обещанию» под эгидой консервативного христианского движения — белые. Хотя оба движения носили неприятный оттенок этноцентризма, сексизма и религиозного фундаментализма, с исторической точки зрения они были частью более масштабного процесса — возврата к процессу цивилизации. В книге «Великий разрыв» (The Great Disruption) политолог Фрэнсис Фукуяма заметил, что, когда уровень насилия в 90-х снизился, то же самое произошло и с другими приметами социальной патологии — разводами, зависимостью от социальных пособий, подростковыми беременностями, исключениями из школ, венерическими заболеваниями, ДТП и перестрелками с участием подростков[321].
Процесс повторной цивилизации, наблюдаемый в последние два десятилетия, — это не только возвращение в русло, по которому Запад двигался со времен Средневековья. Исторически процесс цивилизации зародился как побочный продукт укрепления государства и развития торговли, в то время как недавний спад насилия по большей части стал результатом цивилизационного наступления, намеренно предпринятого для улучшений условий существования людей. Еще одно новшество — разрыв между внешними приметами цивилизации и привычкой к эмпатии и самоконтролю, которые для нас важнее всего.
Не все тренды децивилизации 1960-х развернулись вспять в 1990-х — исключением стала поп-культура. На фоне популярных исполнителей новой музыки — панка, металла, готического рока, гранжа, гангста и хип-хопа — участники The Rolling Stones выглядят как ячейка Женского христианского союза трезвости. В голливудских фильмах кровь льется обильнее, чем когда-либо, любая порнография — на расстоянии клика компьютерной мыши от интересующегося. Наконец, популярным стал новый вид жестоких развлечений — видеоигры. И все же, несмотря на все эти приметы культурного разложения, количество насилия в реальной жизни уменьшилось. Процессу повторной цивилизации каким-то образом удалось повернуть вспять волну социальных проблем, не переставив культурные часы назад, на семейные ситкомы. Однажды вечером в переполненном вагоне бостонского метро я ехал с жуткого вида парнем в грубых ботинках и черной кожаной одежде — он был изукрашен татуировками и пирсингом. Другие пассажиры моментально вскочили с сидений, когда он прорычал: «А никто не хочет уступить место этой пожилой женщине?
Поколение Х, повзрослевшее в 1990-х, считают жаждущим внимания, ироничным и постмодернистским. Его представители ломают комедию, пробуют разные стили и увлекаются старыми культурными жанрами, не принимая ничего всерьез. В этом отношении они умнее юных беби-бумеров, считавших болтовню рок-музыкантов серьезной политической философией. Сегодня подобная проницательность свойственна большей части жителей западного мира. В вышедшей в 2000 г. книге «Бобо в раю. Откуда берется новая элита» (Bobos in Paradise) журналист Дэвид Брукс заметил, что многие представители среднего класса стали «буржуазной богемой»: они могут выглядеть как маргиналы и жить при этом совершенно обывательской жизнью.
Каз Воутерс, беседовавший с Элиасом в конце его жизни, предположил, что мы проживаем новую фазу процесса цивилизации. Это долгосрочный тренд деформализации, о котором я упоминал выше, и он ведет к тому, что Элиас назвал «контролируемым освобождением от эмоционального контроля», а Воутерс — третьей натурой[322]. Наша первая натура состоит из сформировавшихся в ходе эволюции побуждений, управляющих жизнью в ее первозданном виде, вторая — из укоренившихся привычек цивилизованного общества, а третья — из сознательной рефлексии над этими привычками: именно с ее помощью мы оцениваем, каких культурных норм стоит придерживаться, а в каких больше нет необходимости. Столетия назад нашим предкам приходилось подавлять всякую спонтанность и индивидуальность, чтобы цивилизовать себя, но сейчас нормы ненасилия укоренились и мы можем отказаться от некоторых запретов, ставших лишними. Согласно этой точке зрения, то, что женщины не скрывают тело под одеждой полностью, а мужчины сквернословят на людях, не есть признаки культурного упадка. Напротив, это знак, что мы живем в обществе настолько цивилизованном, что не приходится бояться оскорблений или нападения в ответ. Как сказал писатель Роберт Говард, «цивилизованные люди более бесцеремонны, чем дикари, потому что знают, что за невежливость никто не проломит им череп». Может, пришло время и мне разрешить себе закатывать горошину на вилку с помощью ножа.
Глава 4. Гуманитарная революция
Тот, в чьей власти заставить вас верить в нелепость, волен и заставить вас поддерживать несправедливость{37}.
В мире существует множество странных музеев. В калифорнийском городе Берлингеме есть музей «Сувениры Pez», где выставлены пять сотен дозаторов для мятных конфет, увенчанных головами героев мультфильмов. В Париже туристы часами стоят в очереди, чтобы попасть в музей, посвященный устройству городской канализации. «Веревка дьявола» — Музей колючей проволоки в техасском Маклине «представляет каждую деталь и аспект» этого ограждения. Токийский музей паразитологии Мегуро приглашает гостей «попытаться подумать о паразитах без чувства страха и потратить время на знакомство с чудесным миром паразитов». Есть еще и Фаллологический музей в Рейкьявике с «коллекцией из более чем сотни пенисов и их частей, принадлежащих почти всем земным и морским млекопитающим, встречающимся в Исландии».
Но музей, в котором я меньше всего хотел бы провести денек, — это Музей пыток и средневековой криминологии в итальянском Сан-Джиминьяно[323]. Сайт TripAdvisor извещает: «Цена билета €8,00. Дороговато для маленького музея из десятка комнатушек, в которых выставлено около 100–150 экспонатов. Но если вы фанат зловещих кошмаров, не проходите мимо. Копии и оригинальные инструменты пыток и казней размещены в мрачно освещенных комнатах с каменными стенами. Каждый экспонат сопровожден исчерпывающим описанием на итальянском, французском и английском языках. Не упущено ни одной детали, в том числе — для какого телесного отверстия был предназначен механизм, какую конечность призван был вывернуть, кем были его типичные жертвы и как они страдали и умирали».
Я думаю, даже читатели, утомленные зверствами современной истории, были бы шокированы этой демонстрацией средневековой жестокости. Вот «Колыбель Иуды», которую использовала испанская инквизиция: обнаженную жертву подвешивали за руки и за ноги, надевали для тяжести железный пояс и опускали анусом или вагиной на заостренный угол приспособления. Как только жертва расслабляла мышцы, орудие пытки проникало внутрь и разрывало ткани. А вот «Нюрнбергская дева» — разновидность «Железной девы»: острия внутри были расположены так, чтобы не проткнуть жизненно важные органы и не прекратить мучения жертвы раньше времени. Серия гравюр демонстрирует, как жертву подвешивали за лодыжки и распиливали на две части от промежности вниз; табличка объясняет, что такая казнь широко использовалась в Европе как наказание за бунты, колдовство и неподчинение приказам в армии. Вот «Груша» — надколотый деревянный набалдашник, усеянный заостренными шипами. Ее вставляли в рот, анус или вагину и раздвигали с помощью винтового механизма, разрывая тело жертвы изнутри. «Грушу» использовали для наказания за содомию, прелюбодеяние, инцест, ересь, богохульство и «плотский союз с Сатаной». «Кошачья лапа», или «Испанский щекотун», — связка крючков, которыми раздирали плоть жертвы. «Маска позора» в виде свиной или ослиной головы служила как публичному унижению жертвы, так и для причинения мучений с помощью лезвия или круглой ручки, которую запихивали жертвам в нос или в рот, чтобы заглушить их стоны. «Вилка еретика» — палка с двумя острыми шипами с каждой стороны; один конец упирался в челюсть жертвы, второй — в основание шеи, так что, когда мышцы несчастного больше не выдерживали напряжения, шипы протыкали его с двух сторон.
Выставленные в Музее пыток инструменты отнюдь не редкие экспонаты. Подобные коллекции можно увидеть в Сан-Марино, Амстердаме, Мюнхене, Праге, Милане и в лондонском Тауэре. Изображения сотен видов пыток украшают подарочные фотоальбомы с названиями типа «Инквизиция» или «Пытки в искусстве» — некоторые представлены на рис. 4–1[324].
Пытки, конечно, не ушли в прошлое. И в наше время к ним прибегают полицейские государства, разъяренные толпы во время этнических чисток и геноцида и демократические правительства при проведении допросов и антитеррористических операций, ставших печально известными при администрации Джорджа Буша-мл. после террористической атаки 11 сентября. Но единичные, тайные и повсеместно осуждаемые в наше время случаи пыток не идут ни в какое сравнение с веками узаконенного садизма в средневековой Европе. Пытки в Средние века не были тайной, их не отрицали и не маскировали эвфемизмами. Они не были тактикой, с помощью которой репрессивные режимы запугивают своих политических противников, а режимы демократические выбивают информацию у подозреваемых в терроризме. Это не был внезапный взрыв бешенства в толпе, разъяренной ненавистью к дегуманизированному врагу. Нет, пытки были вплетены в саму ткань жизни общества. Подобные виды наказаний развивались и поощрялись, давая выход художественному и техническому творчеству. Пыточные инструменты были тщательно сделаны и украшены. Они должны были не только причинять физическую боль, как, скажем, побои, но внушать животный ужас, проникая в чувствительные органы, нарушая телесную целостность, представляя жертв в унизительном виде, помещая их в позы, в которых их собственная ослабевающая выдержка увеличивала боль и вела к увечьям и смерти. Заплечных дел мастера были лучшими в своем веке знатоками анатомии и физиологии и использовали свои знания, чтобы продлить агонию, избежать повреждения нервов, чтобы боль не притупилась и жертва оставалась в сознании до самой смерти. Если пытали женщину, садизм приобретал эротическую окраску: перед пытками ее раздевали догола, и главной мишенью были грудь и гениталии. Страдания жертв были поводом для шуточек. Во Франции «Колыбель Иуды» называли «ночным дозором», поскольку она не позволяла жертвам заснуть. Людей зажаривали живьем внутри железного быка, так что их вопли, словно мычание, доносились изо рта железного зверя. Обвиняемого в нарушении общественного порядка могли заставить носить «дудку гуляки» — копию флейты или трубы с прикрепленным к ней железным ошейником и клещами, ими сдавливали пальцы, ломая кости и суставы. Многие пыточные механизмы были сделаны в виде животных, им давали причудливые имена.
Средневековый христианский мир был культурой жестокости. Пытки применялись властями по всей Европе, они были закреплены законодательно. Мелкие преступления карались ослеплением, клеймением, ампутацией рук, ушей, носов и языков и другими увечьями. Казни были садистическими оргиями, затяжными убийствами: сжигание на костре, колесование, четвертование лошадьми, сажание на кол через анус, потрошение, когда кишки жертвы медленно наматывали на катушку, и повешение, которое было скорее постепенным удушением, чем быстрым переломом шеи[325]. Садистские пытки применялись и Церковью при допросах, охоте на ведьм и религиозных войнах. Пытки были санкционированы папой римским с неподходящим именем Иннокентий IV (Innocent — невинный) в 1251 г., и орден монахов-доминиканцев осуществлял их с наслаждением. Как отмечается в альбоме «Инквизиция», в правление папы Павла IV (1555–1559) инквизиция была «совершенно ненасытна — Павел, сам доминиканец и бывший Великий инквизитор, был страстным мастером пыточных дел и жестоким массовым убийцей — таланты, за которые в 1712 г. он был причислен к лику святых»[326].
Пытки не были просто жестоким правосудием, грубой попыткой сдержать насилие угрозой еще большего насилия. Большинство проступков, за которые человека отправляли на костер или виселицу, были ненасильственными, сегодня многие из них вообще не считаются правонарушением: например, ересь, богохульство, богоотступничество, критика правительства, сплетни, брань, прелюбодеяние и нетрадиционные сексуальные практики. И христианская, и светская системы правосудия, основанные на римском праве, использовали пытки, чтобы добиться признания и, таким образом, объявить подозреваемого виновным, несмотря на тот очевидный факт, что под пытками человек скажет что угодно, лишь бы остановить боль. Пытки ради признания были еще более абсурдны, чем пытки ради сдерживания, запугивания или получения объективной информации, например имен соучастников или мест, где спрятано оружие. Но никакие несообразности не должны были мешать делу. Если огонь сжег жертву и не случилось никакого чуда ради ее спасения, это считалось доказательством вины. Подозреваемую в колдовстве связывали и бросали в озеро: если выплыла — значит, она ведьма и ее нужно повесить; если же утонула — ну что ж, значит, была невиновна[327].
Пытки и казни не скрывали в темницах, это было массовое развлечение, привлекавшее толпы зевак, упивавшихся муками и криками жертвы. Тела, сломанные на колесе, болтающиеся на виселицах или разлагающиеся в железных клетках, в которых жертв оставляли умирать от голода и холода, были привычной частью пейзажа. Некоторые из этих клеток до сих пор свешиваются с общественных зданий в Европе, например с церкви Святого Ламберта в Мюнстере. Часто пытки становились коллективной забавой: закованную в колодки жертву щекотали, били, калечили, забрасывали камнями, пачкали грязью или фекалиями, иногда несчастные от этого задыхались.
Систематическая жестокость европейцев была не уникальной. Сотни видов пыток, которым подвергались миллионы людей, задокументированы и другими цивилизациями: ассирийцев, персов, селевкидов, римлян, китайцев, индийцев, полинезийцев, ацтеков; они были обычным делом у американских племен и во многих африканских королевствах. Жестокие убийства и расправы описаны у евреев, греков, арабов и оттоманских турок. И, как мы видели в конце главы 2,
Эта глава посвящена впечатляющей исторической трансформации, которая заставляет нас сегодня ужасаться подобным обычаям. На современном Западе и в большинстве регионов мира смертная казнь и телесные наказания отменены, право государства на применение насилия к гражданам серьезно ограничено, рабство под запретом, и люди не жаждут крови с прежней силой. Все изменилось за короткий промежуток времени: началось в Веке разума в XVII в., а достигло кульминации в конце XVIII в., в эпоху Просвещения.
Кое в чем этот прогресс (а если это не прогресс, тогда что вообще можно назвать прогрессом?) подтолкнул новые идеи — прямо сформулированные аргументы, убеждавшие, что узаконенное насилие следует минимизировать или отменить. Ускорило дело и изменение порога чувствительности. Люди стали сочувствовать все большему числу других людей и уже не могли оставаться равнодушными к их страданиям. Из этих предпосылок выросла новая идеология — она поставила в центр системы ценностей жизнь и счастье, а в основание концепции общественных институтов — здравый смысл и рациональные обоснования. Эту новую идеологию можно назвать гуманизмом или идеей прав человека, а ее стремительное воздействие на жизнь Запада во второй половине XVIII в. — Гуманитарной революцией.
Сегодня Просвещение часто упоминают с презрительной усмешкой. Сторонники критической теории винят его в катастрофах XX столетия; религиозные консерваторы из Ватикана и американские правые интеллектуалы горят желанием сменить его толерантный секуляризм на воображаемую моральную чистоту средневекового католицизма[329]. Даже умеренные атеисты нередко осуждают Просвещение как реванш интеллектуалов, как наивную веру, что человечество — раса высокоумных рациональных агентов. Эта массовая амнезия и неблагодарность стали возможны из-за естественной идеализации прошедших веков, о которой мы читали в главе 1: реальность вчерашних зверств проваливается в пропасть забвения, и воспоминания о них сохраняются лишь в безобидных идиомах и картинках. Если начало этой главы показалось вам слишком натуралистическим, так это сделано только для того, чтобы напомнить о реальности той эпохи, которой положило конец Просвещение.
Конечно, исторические перемены не случаются по щелчку пальцев, и гуманистическое течение набирало силу веками до и после Просвещения, и не только на Западе[330]. Но в книге «Изобретение прав человека» (Inventing Human Rights) историк Линн Хант заметила, что понятие прав человека было внятно провозглашено в ходе двух исторических событий. Первое — подписание американской Декларации независимости в 1776 г. и французской Декларации прав человека и гражданина в 1789-м. Второе, в середине XX в., — подписание в 1948 г. Всеобщей декларации прав человека, закрепленное чередой Революций прав в последующие десятилетия (см. главу 7).
Мы увидим, что эти декларации не были просто прекраснодушной болтовней; Гуманитарная революция инициировала отмену многих варварских обычаев, которые являлись неотъемлемой частью жизни на протяжении большей части истории человечества. Но обычай, который ярче всего иллюстрирует прогресс человеколюбия, был искоренен задолго до этого времени, и его исчезновение — отправная точка в понимании спада узаконенного насилия.
Убийства из суеверия: человеческие жертвоприношения, колдовство и кровавый навет
Самой мрачной и дремучей формой узаконенного насилия были человеческие жертвоприношения: пытки и убийства невинных лиц, чтобы ублажить божество, жаждущее крови[331].
Библейская история жертвоприношения Авраама доказывает, что человеческие жертвоприношения в I тысячелетии до н. э. не были чем-то невообразимым. Израильские племена хвалились, что их бог морально превосходит богов соседских племен, потому что он требовал убивать в его честь только овец и коров, но не детей. Но соблазн, видимо, никуда не делся, потому что израильтяне посчитали целесообразным наложить прямой запрет в Левите 18:21: «Из детей твоих не отдавай на служение Молоху (через огонь) и не бесчести имени Бога твоего». Веками их потомкам приходилось принимать меры, препятствующие возрождению этого обычая. В VII в. до н. э. царь Иосия осквернил место для жертвоприношений Тофет, чтобы «никто не проводил сына своего и дочери своей чрез огонь Молоху»[332]. После возвращения из Вавилонского пленения обычай человеческих жертвоприношений среди евреев сошел на нет, но выжил в качестве идеала в одной из отколовшихся от иудаизма сект, члены которой верят, что Бог принимает мучительную смерть невинного в обмен на избавление человечества от худшей судьбы. Секта называется христианство.
Человеческие жертвоприношения описаны в мифах всех основных цивилизаций. Вдобавок к еврейской и христианской Библиям, они упоминаются в греческой легенде о том, как Агамемнон принес в жертву дочь Ифигению в надежде выпросить попутный ветер для своего военного флота, в истории Рима — в рассказе о четырех рабах, сожженных, чтобы сдержать Ганнибала, в друидической легенде, повествующей, как жрецы убили ребенка, чтобы восстановилось поступление строительного материала для крепости, и во множестве историй о многорукой индийской богине Кали и покрытом перьями ацтекском боге Кетцалькоатле.
Но человеческие жертвоприношения не просто завораживающая легенда. Две тысячи лет назад римский историк Тацит записал рассказ очевидца о подобных обычаях у германских племен. Плутарх рассказал, как это происходило в Карфагене, где туристы и сегодня могут увидеть обугленные кости жертвенных детей. Обычай человеческого жертвоприношения описан у гавайцев, скандинавов, инков, кельтов (помните «болотного человека»?), оно было поставлено на поток у мексиканских ацтеков, племени кхондов в Юго-Восточной Индии, в западноафриканских королевствах Ашанти, Бенине и Дагомее, где людей приносили в жертву тысячами. Мэттью Уайт подсчитал, что между 1440 и 1524 г. ацтеки приносили в жертву около 40 человек в день — всего 1,2 млн человек[333].
Человеческие жертвоприношения обычно предварялись пытками. Ацтеки, например, опускали жертв в костер, вытаскивали их, не давая умереть, и вырезали еще бьющееся сердце из груди (зрелище, неверно показанное в фильме «Индиана Джонс и храм судьбы» как жертвоприношение богине Кали в Индии 1930-х). Даяки на Борнео (остров Калимантан) убивали, нанося тысячи порезов бамбуковыми иглами и лезвиями, заставляя жертву медленно истекать кровью. Чтобы удовлетворить потребность в жертвах, ацтеки вели войны и брали пленных, а в Индии кхонды выращивали жертв для этой цели с детства.
Убийство ни в чем не повинных людей часто сочеталось с другими суеверными обычаями. Жертвы в честь начала строительства крепости, дворца или храма приносились в Уэльсе, Германии, Индии, Японии и Китае: человека замуровывали в фундамент, чтобы боги не наказали строителей за вмешательство в установленный порядок вещей. Другая богатая идея, независимо изобретенная во многих царствах (в том числе в Шумере, Египте, Китае и Японии), — жертвоприношение как часть похоронного ритуала. Когда правитель умирал, его приближенных и гарем хоронили вместе с ним. Индийская традиция сати, когда вдова присоединялась к умершему мужу на погребальном костре, — только один из его вариантов. Около 200 000 женщин приняли эту бессмысленную смерть со Средневековья до 1829 г., когда обычай был запрещен законом[334].
О чем думали все эти люди? Некоторые узаконенные убийства если и непростительны, то хотя бы объяснимы. Люди при власти убивают, чтобы избавиться от врагов, приструнить возмутителей спокойствия или продемонстрировать свое могущество. Но убивать невинных детей, начинать войну, чтобы разжиться жертвами, или специально растить касту обреченных — все это вряд ли можно счесть эффективным способом остаться у власти.
В мудрой книге, посвященной истории насилия, политолог Джеймс Пейн предположил, что древние люди мало ценили чью бы то ни было жизнь, поскольку боль и смерть были обычной частью их собственного бытия. Это открывает дверь любым практикам, способным принести хоть минимальную выгоду, даже если цена этой выгоды — чужая жизнь. А если древние верили в богов, что свойственно большинству народов, тогда человеческие жертвоприношения с легкостью можно было воспринимать как предложение такой выгоды богам. «Их примитивный мир был полон опасностей, страданий и внезапных несчастий, включая чуму, голод и войны. Естественно, они задумывались: какой бог мог создать такой мир? Правдоподобным был ответ: бог-садист, бог, которому нравится смотреть, как люди страдают и истекают кровью»[335]. Так что они могли подумать: если эти боги нуждаются в ежедневной дозе кровушки, почему бы не принять превентивные меры? Лучше он, чем я.
В одних регионах мира человеческие жертвоприношения были упразднены христианскими миссионерами, как, например, в Ирландии святым Патриком, в других — европейскими колонистами, например британцами в Африке и Индии. Чарльз Джеймс Нэпьер, главнокомандующий Британскими вооруженными силами в Индии, столкнувшись с жалобами местных на запрет обычая сати, ответил: «Вы говорите, сжигать вдов — ваш обычай. Хорошо. У нас тоже есть обычай: когда люди сжигают женщину живьем, мы накидываем им на шею петлю и подвешиваем. Стройте свои погребальные костры; а рядом мои плотники построят виселицы. Можете следовать своим обычаям, а мы будем следовать своим»[336].
В большинстве регионов, однако, человеческие жертвоприношения прекратились сами собой. Израильтяне отказались от них около 600 г. до н. э., греки, римляне, китайцы и японцы несколькими столетиями спустя. Укрепление государства и изобретение письменности каким-то образом привело к тому, что люди пересмотрели свое мнение о человеческих жертвоприношениях. Возможно, образованная элита, зарождение исторической науки и контакты с соседними народами помогли людям сообразить, что гипотеза о кровожадном боге неверна. Они усвоили, что сбрасывание девственницы в жерло вулкана не исцеляет болезни, не отвращает врагов и не приносит хорошую погоду. А может, как считал Пейн, более благополучная и предсказуемая жизнь понизила их фатализм и повысила ценность других людей. Обе версии правдоподобны, но доказать их нелегко, поскольку сложно обнаружить признаки экономического или научного прогресса, совпадающие с отказом от человеческих жертвоприношений.
Такой отказ всегда морально окрашен. Люди, жившие в эпоху запрета этой практики, понимают, что они продвигаются вперед, и с отвращением смотрят на непросвещенных соседей, цепляющихся за прежние обычаи. История, пришедшая к нам из Японии, иллюстрирует расширение круга сочувствия, которое наверняка внесло свою лепту в упразднение дикого обычая. Когда во 2 г. до н. э. умер брат императора, его свита была похоронена вместе с ним. Однако жертвы не умерли сразу — несколько дней они «кричали и стонали по ночам», расстраивая императора и других свидетелей. Когда пять лет спустя умерла жена императора, он изменил обычай погребального жертвоприношения и вместо живых людей в гробницу отправились их глиняные копии. Как пишет Пейн, «император сократил рацион божеств, потому что расплачиваться с ними человеческими жизнями стало слишком дорого»[337].
Кровожадный бог, жаждущий любой человеческой жертвы, — не очень убедительное объяснение происходящих несчастий. Когда люди перерастают эту теорию, они продолжают искать сверхъестественные объяснения плохим вещам, которые с ними случаются. Разница в том, что их объяснения начинают больше соответствовать обстоятельствам. Они по-прежнему считают себя жертвами сверхъестественных сил, но теперь думают, что этими силами управляет конкретный человек, а не обобщенный бог. И зовут эту злобную личность ведьмой.
Колдовство — один из самых распространенных мотивов мести у охотников-собирателей и в племенных обществах. Согласно их теории причин и следствий, нет такой вещи, как естественная смерть. Любая гибель, которую нельзя объяснить очевидными причинами, объясняется причиной неочевидной, а именно чародейством[338]. Нам кажется невероятным, что столь многие общества санкционировали хладнокровные убийства такими безумными объяснениями. Но некоторые свойства человеческого мышления, а также типичные конфликты интересов помогают понять их чуть лучше. Мозг эволюционировал, чтобы выявлять скрытые силы природы, в том числе невидимые глазу[339]. В недоступных для эмпирической проверки областях всегда есть место фантазии, к тому же обвинения в ворожбе часто подогревались эгоистичными мотивами. Племенные народы, как показали антропологи, часто уменьшали число ненавистных некровных родственников обвинениями в колдовстве — удобный предлог, чтобы от них избавиться. Тем же способом можно было осадить недоброжелателя (особенно того, кто сам хвастался своей магической силой), подтвердить собственную праведность, соревнуясь в местной репутационной лотерее, устранить неприятных, эксцентричных или докучливых соседей, особенно тех, у кого нет родственников, способных отомстить за их смерть[340].
Люди могут использовать обвинения в колдовстве и для того, чтобы частично компенсировать убытки, отыскав виновника своих несчастий, — так жертвы несчастных случаев в США, споткнувшись на улице или пролив на себя горячий кофе, подают в суд на всех присутствовавших. И, возможно, самый мощный мотив — удержать неприятелей от коварных интриг и отрезать им отходные пути: заговорщики могут опровергнуть любую физическую связь с нападением, но кто может отрицать нематериальную связь? В романе Марио Пьюзо «Крестный отец» дону Вито Корлеоне приписывается авторство следующего принципа: «С теми, кто считает несчастный случай личным оскорблением, несчастные случаи не происходят». В киноверсии он объясняет главам других мафиозных семей: «Я суеверный человек. Если с моим сыном произойдет несчастный случай, если его вдруг молния ударит, я обвиню в этом кое-кого из присутствующих».
Моралистические обвинения могут разрастись в преследования тех, кто не сумел выдвинуть свои моралистические обвинения, доходя до поразительных случаев массового помешательства и коллективного безумия[341]. В XV в. два монаха опубликовали книгу, разоблачающую колдовство и названную «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum), которую историк Энтони Графтон назвал «странной смесью „Монти Пайтон“ с „Майн кампф“»[342]. Побуждаемые содержавшимися в книге сенсационными разоблачениями и вдохновясь указанием книги Исход 22:18 «Ворожеи не оставляй в живых», охотники на ведьм во Франции и Германии за два столетия убили, по разным оценкам, от 60 000 до 100 000 обвиненных в колдовстве (85 % из них — женщины)[343]. Казнь, чаще всего — сожжение на костре, предварялась пытками, во время которых женщины сознавались в таких преступлениях, как поедание младенцев, организация кораблекрушений, уничтожение урожая, полеты на метле на шабаш, совокупления с бесами, превращение своих любовников-демонов в кошек и собак, а также в том, что они насылали на мужчин импотенцию, внушая им, что те лишились пениса[344].
Психология обвинений в колдовстве породила и другие кровавые наветы, например курсирующие по средневековой Европе слухи, будто евреи отравили колодцы или на пасху убивали христианских детей, чтобы испечь мацу на их крови. Тысячи евреев были зверски убиты в Англии, Франции, Германии, Бельгии и Нидерландах в Средние века, в отдельных районах еврейское население было полностью истреблено[345].
Охота на ведьм не выдерживает никакой разумной критики. Объективно говоря, женщина не может летать на метле или превратить человека в кота, и эти факты не так сложно доказать, если достаточному количеству людей будет позволено обмениваться впечатлениями и подвергать сомнению распространенные поверья. Редкие представители духовенства и властей даже в Средние века утверждали очевидное: ведьм не существует, и казнить кого-то за колдовство — просто омерзительно. (К сожалению, некоторые из этих скептиков сами в итоге попадали в пыточные подвалы.)[346] Их голоса стали громче в Век разума, к ним присоединились такие влиятельные авторы, как Эразм Роттердамский, Монтень и Гоббс.
Некоторые из официальных лиц тоже поддались научному духу и решили проверить гипотезу о существовании колдовства самостоятельно. Судья из Милана убил мула, обвинил в этом злодеянии своего слугу и велел его пытать. В результате тот сознался в преступлении и даже отказался отречься от своего признания на эшафоте, поскольку боялся, что его начнут пытать снова. (Сегодня подобный эксперимент не был бы одобрен комиссией по защите участников экспериментов.) После этого судья запретил применение пыток в судебных расследованиях.
Писатель Дэниел Мэнникс описывает еще один эксперимент:
Герцог Брауншвейгский в Германии был настолько шокирован методами, которые применяла инквизиция в его вотчине, что попросил двух известных ученых-иезуитов наблюдать за допросами. После тщательной проверки иезуиты сказали герцогу: «Инквизиторы выполняют свои обязанности. Они арестовывают только людей, замешанных в ведовстве, — тех, на кого указали другие ведьмы в своих признаниях».
«Пойдемте в пыточную камеру», — предложил герцог. Священники последовали за ним в помещение, где несчастную женщину растягивали на дыбе. «Позвольте мне допросить ее», — сказал герцог. «Итак, женщина, ты призналась в ведовстве. А я подозреваю, что эти два человека — колдуны. Что скажешь? Еще один поворот рычага, палачи».
«Нет, нет! — закричала женщина. — Вы правы. Я часто видела их на шабашах. Они могут превращаться в козлов, волков и других животных».
«Что еще тебе известно о них?» — настаивал герцог.
«Несколько ведьм родили от них детей. А одна — так даже восемь! У детей были головы, как у жаб, и паучьи ноги».
Герцог повернулся к ошеломленным иезуитам: «Должен ли я теперь пытать вас, пока вы не признаетесь, друзья мои?»[347]
Один из иезуитов, отец Фридрих Шпее, был так впечатлен, что в 1631 г. написал книгу, которая положила конец преследованию ведьм в Германии{38}. Охота на ведьм пошла на спад в XVII в., когда в нескольких европейских государствах ее объявили незаконной. В Англии в последний раз женщину повесили за колдовство в 1716 г., а 1749 г. отмечен последним сожжением «колдуньи» на территории Европы[348].
В остальных регионах мира узаконенные убийства из суеверия — человеческие жертвоприношения, кровавые наветы и преследование ведьм — исчезли под давлением двух причин. Одна — интеллектуальная: осознание, что некоторые события, даже те, которые сильно влияют на жизнь конкретного человека, происходят из-за неперсонифицированных сил природы и простой случайности, а не по умыслу других людей. Великий стимул прогресса нравов, наравне с «Возлюби ближнего своего» и «Все люди созданы равными», в наши дни можно прочесть на наклейке на бампере машины: «В жизни всякое случается».
Вторую причину объяснить сложнее — это возросшая ценность человеческой жизни и счастья. Почему нас шокирует эксперимент, в котором судья пытает слугу, желая доказать, что пытки аморальны, и причиняя вред одному, чтобы помочь многим? Ответ прост: мы сочувствуем другим людям, даже незнакомым, только потому, что они люди, и это сочувствие не позволяет нам причинить страдание человеческому существу. Даже если мы не можем избавиться от свойств натуры, которые заставляют нас обвинять в собственных неудачах других, мы все чаще не даем этому соблазну перерасти в насилие. Возросшая заинтересованность в благополучии других людей, как мы увидим далее, красной нитью проходит сквозь ликвидацию других варварских обычаев в ходе Гуманитарной революции.
Убийства из суеверия: расправы над святотатцами, еретиками и вероотступниками
Человеческие жертвоприношения и охота на ведьм — это лишь два примера того, сколько зла могут натворить люди, преследующие воображаемые цели. В этом ряду и психические больные, убивающие в плену иллюзий, как Чарльз Мэнсон, планировавший разжечь всемирную расовую войну, или Джон Хикли, мечтавший убить президента США, чтобы произвести впечатление на актрису Джоди Фостер{39}.
Но самую большую опасность представляют религиозные верования, обесценивающие жизнь людей из плоти и крови: убеждение, что страдание в этом мире будет вознаграждено в следующем или что, врезавшись на самолете в небоскреб, пилот обеспечит себе на небесах компанию из 72 девственниц. Как мы видели в главе 1, если вы верите, что избежать вечных мучений можно, только приняв Иисуса как Спасителя, вы приходите к осознанию того, что ваш моральный долг — обращать остальных в вашу веру и заставить замолчать каждого, кто может посеять в ней сомнения.
Не поддающиеся проверке воззрения опасны прежде всего тем, что их склонны защищать насильственными методами. Люди определяют себя через свои убеждения и не могут с ними расстаться, поскольку истинностью верований подтверждаются их компетентность, авторитет и право вести за собой других. Бросьте вызов убеждениям человека — и вы покуситесь на его достоинство, репутацию и власть. Но представления о мире, основанные на слепой вере, хронически уязвимы. Никого не задевает убеждение, что камни падают вниз, а не вверх, потому что вменяемые люди видят это своими глазами. Но с убеждениями, что младенцы рождаются уже обремененные грехом, а Бог един в трех лицах или что Али был вторым самым боговдохновенным человеком после Мухаммеда, дела обстоят по-другому. Когда люди строят свою жизнь в соответствии с этими догмами, а потом узнают, что другие прекрасно без них обходятся или, хуже того, убедительно их опровергают, они чувствуют себя одураченными. Истинность убеждений, основанных на вере, доказать невозможно, и верующий при виде неверия впадает в ярость и может попытаться устранить эту угрозу всему самому важному в его жизни.
Число еретиков и неверующих, ставших жертвами преследования со стороны христиан в Средневековье и раннее Новое время, поражает воображение и опровергает расхожее мнение, что XX в. был как-то особенно жесток. Хотя никто не знает точно, сколько народу полегло в тех праведных побоищах, получить представление о количестве можно из оценок, сделанных политологом Рудольфом Джозефом Руммелем в книгах «Смерть от руки государства» (Death by Government) и «Статистика демоцида» (Statistics of Democide) и историком Мэттью Уайтом в «Большой книге ужасных вещей» (Great Big Book of Horrible Things), а также на сайте «Смерть от массовых бедствий» (Deaths by Mass Unpleasantness)[349]. Ученые попытались оценить количественно смертоносность войн и случаев геноцида, включая те, статистики по которым не имеется. Обратившись к имеющимся источникам, с помощью здравого смысла и учета погрешностей они вычисляли среднее значение — часто как среднее геометрическое между максимальным и минимальным достоверными показателями. Далее я использую подсчеты Руммеля, которые в целом ниже цифр, представленных Уайтом[350].
С 1095 по 1208 г. армии крестоносцев вели «священные войны», пытаясь отбить Иерусалим у турок-сельджуков, завоевывая себе прощение грехов и пропуск в рай. По дороге к Святой земле они уничтожали еврейские общины, а после осады и разграбления Никеи, Антиохии, Иерусалима и Константинополя вырезали их мусульманское и еврейское население. Руммель оценивает число погибших в 1 млн человек. В то время в мире в целом проживало около 400 млн человек, примерно шестая часть от числа всех живших в XX в., так что в процентном отношении количество жертв крестоносцев сравнимо с 6 млн жертв нацистского Холокоста[351].
В XIII в. катары Южной Франции впали в альбигойскую ересь, согласно которой существует два бога: один — бог добра, другой — зла. Разъяренный Ватикан в сговоре с королем Франции посылал в регион одну армию за другой — убив около 200 000 еретиков. Вот яркий пример военной тактики тех армий: захватив в 1210 г. город Брам и пленив сотни его защитников, они отрезали им носы и верхние губы и выкололи глаза всем, кроме одного, которому пришлось вести остальных в город Кабаре, чтобы принудить его жителей к капитуляции[352]. Вы никогда не встречали катаров? Это потому, что крестовый поход против альбигойцев стер их с лица земли. Историки классифицируют этот эпизод как чистый образец геноцида[353].
Вскоре после подавления альбигойской ереси для искоренения прочих ересей в Европе была создана инквизиция. С конца XV до начала XVIII в. мишенью ее испанского отделения были новообращенные христиане из евреев и мусульман, подозреваемые в возврате к своим прежним верованиям. Судебный протокол XVI в. описывает «дознание» по делу женщины из Толедо, обвиненной в ношении чистого белья в субботу (знак, что она — тайная иудейка). Ее растягивали на дыбе и подвергали пытке водой (избавлю вас от деталей — это гораздо хуже, чем имитация утопления), давали отлежаться несколько дней и истязали снова, пока она безуспешно пыталась понять, какого признания от нее ожидают[354]. Сегодня в Ватикане заявляют, что инквизиция убила несколько тысяч человек, но они не учитывают огромное число жертв своих подразделений в Новом Свете, а также тех, кого церковь передавала светским властям, а уж они их казнили или заточали в тюрьмы (что часто означало медленную смерть). Руммель оценивает количество жертв одной только испанской инквизиции в 350 000 человек[355].
После Реформации католической церкви пришлось иметь дело с огромным количеством жителей Северной Европы, ставших протестантами (часто не по своей воле, а потому, что в эту веру переходил их король или герцог)[356]. Протестантам, в свою очередь, приходилось иметь дело с отколовшимися сектами, которые не хотели иметь ничего общего ни с одной из ветвей христианства и, конечно, с евреями. Может показаться, что протестанты, которых католическая церковь так жестоко преследовала за ересь, должны были отказаться от гонений на еретиков, но нет. В своем обширном трактате «О евреях и их лжи» Мартин Лютер советовал христианам, как поступать с этим «негодным и порицаемым народом»:
Во-первых… сожгите их синагоги и школы… а что не сгорит, засыпьте землей — так, чтобы никто и никогда не увидел бы ни камня, ни головешки… Во-вторых, сносите и разрушайте их дома… В-третьих, необходимо изъять все их молитвенные книги и религиозную литературу, по которой они учат идолопоклонничеству, лжи, проклятиям и богохульству. В-четвертых, запретите раввинам учить отныне и впредь под угрозой смерти… В-пятых, я советую полностью запретить выдавать евреям охранные грамоты для путешествий. В-шестых, я советую запретить им ростовщичество, а все наличные деньги и драгоценности из серебра и золота у них конфисковать и поместить на хранение. В-седьмых, я рекомендую дать в руки каждому молодому сильному еврею и еврейке молотильный цеп, топор, мотыгу, лопату, прялку или веретено и позволить им зарабатывать пропитание в поте лица своего, как и положено сынам Адама (Бытие 3:19). Потому что не должно быть так, что они позволяют нам, «проклятым гоям», тяжко работать в поте лица, пока «избранный народ» проводит время у печи, пируя и испуская газы да к тому же кощунственно хвастаясь своей властью над христианами и наживаясь на нашем труде. Давайте, по примеру других здравомыслящих народов, изгоним их из нашей страны навсегда[357].
По крайней мере, Лютер был не против сохранить большинству евреев жизнь — анабаптисты (предшественники сегодняшних амишей и меннонитов) не удостоились такой милости. Анабаптисты считали, что новорожденных крестить не нужно — человек должен подтверждать свою веру самостоятельно, поэтому Лютер призывал убивать их. Второй столп Реформации, Жан Кальвин, придерживался схожих взглядов на ересь и богохульство:
Поделиться книгой: