Литнегр, или Ghostwriter

Что представлял собой ИЖЛТ — Институт журналистики и литературного творчества, — где я нашла и Аллу, и много чего и кого ещё? На рубеже веков, с 1995 по 2001 год, когда я оттуда не вылезала, — учреждение не столь академическое, сколь хаотическое; тем и привлекательное. Первый месяц я там передвигалась по стеночке, на лекциях и семинарах сидела безмолвно, сознавая свое ничтожество рядом с журналюжистыми мальчиками и филологическими девочками, втайне надеясь: может, это всё-таки что-то значит — то, что целых две подруги, одна литературно образованная, нетерпеливо ждали новых глав моего романтического румынского романа? Может, играет хоть какую-то роль то, что в восьмом классе меня на городском конкурсе сочинений премировали почетной грамотой и книгой «Народное искусство как часть культуры» (толстая обложка, глянцевая бумага, красивые картинки, ни один букинистический магазин не взял, даже после соскребания дарственной надписи бритвенным лезвием)? Постепенно, однако, я из ничтожества начала выползать, обнаружив: странного народа здесь много. И я — не страннее других. Все такие — моллюски в своих раковинах. И в нашей — общей.

Особенно выделялся на фоне преподавательского состава знаменитый переводчик, которого я стану называть Искушевичем. Столкнувшись с ним на лестнице, я была поражена его седой зевесовой бородой и той галантностью, с которой он уступил мне дорогу. Когда я прослушала его первую лекцию, то подумала, что это старый сумасшедший, которого пригрели здесь из уважения к его прошлым заслугам, однако дома, уточнив по энциклопедиям данные, которые в лекции были наиболее спорными и, как я была уверена, выдуманными им самим, с удивлением убедилась, что старый сумасшедший не солгал ни единым словом! А приглядевшись ещё попристальнее — и к лекциям, и к нему самому — я обнаружила, что безумие его — или мудрость — или и то, и другое — заключается в способности проводить неожиданные параллели между предметами, явлениями, временами и людьми. И строить на этом основании гипотезы, теории, создавать творческую вязь…

Но ведь это же мой врождённый дефект! Точнее, то, что я таковым полагала — и старательно скрывала от всех, доверяя только пишущей машинке… А тут, смотрите-ка, за это даже в преподаватели берут! Может, взять да и выпустить свою внутреннюю игру на волю?

Эх, какие же тогда идеологические битвы кипели! Какие версии действительности сталкивались! На студии Искушевича. На студии Льва Александровича Аннинского. И в одной очень радикальной, хотя и не запрещённой (в девяностые мало что запрещалось) партии, которая в отпето либеральную эпоху склонялась в сторону патриотизма и Империи под эзотерическим соусом. В партию привёл меня добрый знакомый Федькин, примелькавшийся всему ИЖЛТ своими ста восьмьюдесятью сантиметрами роста и двумястами килограммами веса, облачёнными в просторные чёрные одеяния. Этот вечный балахон в сочетании с широченными штанами, да рыжая борода в отсутствие усов, да румяные щёки, да простодушно-лукавые щёлочки глаз привели к тому, что однажды старушка в беленьком платочке спросила его: «Вы батюшка?» — на что он ответил степенно и внушительно: «Батюшка раввин». Когда это мнимо духовное лицо не сидело на лекциях, то носилось, хлопая штанинами как парусами по всему первому литгазетовскому этажу, рекламируя свой альманах «Алюминиевый век», а ещё книжечки стихов издательства «Алюминиевый век», которые сам сооружал дома на лазерном принтере.

Кстати, моего будущего мужа именно Федькин затащил на студию Аннинского, где я читала эссе об Ионе Друцэ. «Кто это?» — спросил Федькина Олег. «О-о, это…» И таким тоном это было сказано — о, мол, это местный классик! — что будущий муж твёрдо решил со мной познакомиться…

Так побывала я классиком. А теперь предстояло стать никем… Ну да, Двудомским, но ведь если существует Двудомский, то я как писательская единица перестаю существовать. Со всем моим опытом — медицинским, читательским и политическим, со всеми моими вампирами, со всей мифологической Румынией, которая насквозь моя. Всё это придётся отложить в долгий ящик — затем, чтобы когда-нибудь оно явилось миру в опубликованном виде. Ну а сейчас — сейчас меня ждёт испытание никемостью. Что ж, возможно, это не так уж плохо? Не я ли утверждала в эзотерических спорах, что непроявленное выше проявленного?

Вот и посмотрим.

Глава 4

Синопсис, чтоб ему!

Пора, однако, уже объяснить как-то двойное название книги. У неё и впрямь два лица. Одно — чёрное, другое — белое. Одно — чернокожий невольник на плантациях; второе — существо невидимое, но внушающее уважение. Одно символизирует труд низкий, презираемый, другое — относительно респектабельный, такой, который не стыдно упомянуть в приличном обществе. Собственно, в английском языке причиной замены литнегра на гострайтера (писатель-призрак — по-русски это всё же длинновато) стала политкорректность — изначально в знак уважения людей с чёрной кожей, но такая вежливость иррадиирует и на само занятие: вместо раба появляется работник. Рабу с плантации деваться некуда; работник вправе уйти. Раб трудится, только пока его подгоняют, работник не чужд высших стимулов. В данном случае — писательских…

Как оно вообще у меня происходит — писательство? За себя и за других?

За себя — понятно. Двумя способами. Первый — уже упомянутый выше — я называю «точка». Появляется какая-то ситуация или какой-то диалог, причём я могу даже не видеть сначала, кто говорит, просто что-то такое брезжит, страшное или забавное, или какая-то словесная игра. И вокруг этой точки облаком концентрируется всё остальное: сначала образы тех, кто говорит или с кем это происходит, потом их биографии, потом сюжет, складывающийся из кусков того, что случилось с персонажами. В процессе написания всё это, естественно, может меняться, и в завершённом произведении герои уже не совсем те, кто брезжился мне в начале.

Второй способ — обратное движение: от сюжета к героям и всему такому прочему. Обычно более трудный и тягомотный. Сюжет может болтаться у меня в голове несколько лет — и вдруг одномоментно обрести плоть и кровь. После этого можно уже прямо садиться и работать: всё получится.

Но в случае заказного романа нет у меня этих самых лет. А что же есть? А есть у меня десяток волшебных страничек под названием «синопсис».

Если верить Советскому энциклопедическому словарю, греческое слово «synopsis» (с ударением, кстати, на первом слоге, хотя все в издательстве упорно ударяли по второму) означает «обозрение». В те давние времена, из которых оно начало свой путь, обозревались битвы, государственные перевороты и прочие события важные, примечательные… короче, исторические. То есть — реальные. Много веков спустя это словцо стало обозначать изложение событий вымышленных — происходящих в романе, кратким содержанием которого автор желает поделиться с редактором, литературным агентом или другим заинтересованным лицом. События, подчёркиваю, вымышленные, однако приобретшие по крайней мере ту мнимую, но оснащённую живой плотью характеров и деталей несомненность, которой надлежит удерживать читательское внимание на протяжении тринадцати или около того авторских листов.

Профессия литературного негра заставила слово «синопсис» приобрести новый, непредвиденный смысл. Для литнегритянского племени синопсис — это такая цидулька, которая описывает события вероятностные. Сюжет, который ещё не написан, а существует только в голове сочинителя синопсиса (в моём случае это Двудомский); герои — едва намеченные призраки, голые функционирующие схемы, которые только предстоит обрастить плотью и кровью, и одеждой, и всем остальным.

Итак, вернёмся к событиям вскоре после заключения контракта, когда я была молодой неопытной литнегритянкой и верила в синопсис. Августовский погожий денёк только начался, муж только что ушёл на работу, а я сижу, штудирую выданные мне листочки с тяжёлым чувством, что я, бестолочь огородная, чего-то не понимаю… А не понимала я многого. Например, как преступник-искусствовед мог оставаться уважаемым в своей среде человеком с незапятнанной репутацией, несмотря на то, что трижды был замечен Интерполом в похищении шедевров живописи? Причём улик против него было столько, что ему лишь каким-то адским образом удалось выйти сухим из воды. И майор Пронюшкин на протяжении ста двадцати страниц упражняется в дедукции, многозначительно морщит лоб, хотя ему достаточно было связаться с базой данных Интерпола и получить виновного в краже картин из Эрмитажа на блюдечке с каёмочкой… Непонятно также было, как персонажи осуществляют телепортацию, умудряясь присутствовать в одно и то же время в разных местах: синопсис говорит, что матёрый рецидивист Веня Мокренький совершил убийство коллекционера Оглоблина тогда-то и там-то, зато десятью абзацами позже заявляет, что пресловутого Веню как раз в это время вызывали на Лубянку, где сильно трясли на предмет причастности к тому самому убийству. Может, я такая тупая и ничего не понимаю в детективах?

Но сильнее всего ввергала в недоумение финальная сцена. После того, как злодей-искусствовед (роль для великого актёра американских киноужасов пятидесятых годов Винсента Прайса!) был схвачен, изобличён и отдал следствию все похищенные шедевры, его подручные, вместо того, чтобы залечь на дно и воспользоваться деньгами, полученными от своего шефа, с оружием в руках захватывают Эрмитаж и устраивают там героическую оборону Севастополя. Спецназ и милиция штурмуют Зимний, то есть ныне Эрмитаж, попутно круша немереную прорвищу произведений искусства, но преступники держатся до последнего и гибнут — все как один.

Поведение, мягко говоря, неадекватное — учитывая, что о наркотиках речи не шло. Может, преступники добиваются освобождения своего обожаемого Винсента Прайса? Так нет же: они обрисованы как личности корыстные, давно хотевшие избавиться от искусствоведа, который отбирал у них львиную долю прибыли. Хоть какой-то мотив у них должен быть?

Об этом я решила посоветоваться — минуя ступени субординации — с главным редактором издательства, который велел обращаться к нему по всем вопросам.

— Алло, Александр Давидович? У меня такой вопрос…

В телефонную трубку я отчётливо слышала, как звонят другие гендиректорские телефоны, как заходят посетители в гендиректорский кабинет. Похоже, гендиректор был крайне занят. Игнорируя намёки на эту занятость — и стремясь показать себя как можно более добросовестным гострайтером — я принялась описывать ситуацию обороны и штурма Эрмитажа. Однако гендиректор, постоянно отвлекающийся на «Положи это вон в ту папку» и «Позже, позже», не увидел в ней преступления против логики. Чтобы показать, что именно здесь нелогично, я стала излагать более подробно. С тяжёлым вздохом он начал выдавать торопливые рекомендации, которые, будучи реализованы, добавили бы сумасшествия сюжету — и, вконец иссякнув, взмолился:

— Детка, ну у Двудомского песок из мозгов сыплется, ну придумай что-нибудь!

Хоттабыч не был виноват в том, что накропал Двудомский. Он просто хотел поскорей отвязаться — от него, от меня, от злодея-искусствоведа и от синопсиса. Он руководил гигантской, будем откровенны, коммерческой организацией. Разве не наплевать ему было на то, каким образом выстроятся события проходной бульварной книжонки, которую всё равно кто-нибудь купит и прочтёт?

До меня со скрипом неимоверным доходило: если я дотошно буду следовать всему, что начирикано в синопсисе, это не понравится издательству. Последующие события подтвердили эту печальную догадку. Возможно, когда-то мой подшефный, так сказать, автор, отражая в синопсисах свой богатый милицейский опыт, делал это связно, логично и увлекательно, озаряя литнегров пламенным творческим энтузиазмом; ведь первые его (хотя уже и тогда не его) произведения неплохо оценила критика! Всё может быть… Я этого золотого века не застала. Мне достался век суконный, если учесть, каким языком излагались данные; или даже липовый — исходя из того, насколько неправдоподобными, натужными и бредовыми были события очередного детектива из серии о майоре Пронюшкине. Ну ладно, к оригинальности сюжетов как таковых я не придираюсь: много ли их вообще в мировой литературе, сюжетов-то? А что касается детективных произведений, круг и подавно сужается… Но, казалось бы, располагая тривиальным, но крепким сюжетом, можно довести его до совершенства? Увязать все концы с концами, расставить в правильном порядке персонажей, выверить даты… Так нет же! То и дело на глазах рассыпается версия происшествия. Эти ляпы повторяются с такой досадной периодичностью, что навевают подозрение: если Двудомский в бытность свою милиционером так же относился к алиби обвиняемых, сколько же народища он безвинно отправил в тюрьму?

Ну а что же, спрашивается, оставалось делать мне? Я слегка повздыхала от того, что никто не мог оказать мне поддержку, а потом села за компьютер и сделала всё по-своему. Переставила события синопсиса местами. Отныне роман увенчивался захватом главного злодея, который, как и полагается этому разряду персонажей, отчаянно сопротивлялся, оставив за собой множество человеческих жертв. А Веня Мокренький преспокойно пришил коллекционера, однако его быстро вычислили по характерному удару в череп справа (Веня был левшой) и его любимому орудию убийства — гаечному ключу. Я немного трусила, ведь я была юной и неопытной литнегритянкой, но, забегая вперёд, скажу: никто не упрекнул меня в самоуправстве.

Любой коллега-литнегр, осиливший по крайней мере два заказных романа, согласится с товарищем Лениным — и со мной: синопсис, как и марксизм, не догма, а руководство к действию.

Глава 5

Ноутбучная эпопея

Надо сказать, что за время малых заработков я отвыкла от денег… Нет, в магазин за картошкой бегала регулярно, время от времени покупала себе какую-нибудь экзотическую тряпочку в секонд-хэнде, но для меня как-то совершенно перестала быть ясна стоимость предметов, не входящих в постоянный ассортимент. Сколько стоит качественная дамская сумка? А телевизор, холодильник, прочая домашняя техника? Могу я теперь себе это позволить или нет? Пришло время проверить. Первая серьёзная покупка назрела в связи с трудовой необходимостью: выяснилось, что выработке дневной нормы в двадцать тысяч знаков мешают факторы не столько умственные, с этим проблем пока не было, сколько физические. В частности, моя и без того кривая спина, которая от сидения за компьютером намеревалась принять форму восьмерки. Писать лежа от руки, а потом все за час перепечатывать? Не вариант: я решительно не хотела тратить на майора Пронюшкина больше времени, чем он заслуживает. Ноутбук! Точно, мне нужен ноутбук. Эти красивые компактные машинки давно меня завораживали, но что толку было на них облизываться без собственных денег? Теперь деньги есть. Ура! С ноутбуком можно будет печатать и лежа, и брать его с собой на дачу, и… Сплошная оптимизация!

Ноутбук решила покупать недорогой: Олег не возражал и против дорогого, но, с моей точки зрения, было бы нелепо израсходовать сумму, равную гонорару от литнегритянского романа, на средство для написания литнегритянского романа. Поблизости отыскалась фирма, торгующая подержанной техникой. Доехав туда за две трамвайные остановки, я застала на первом этаже приземистого кирпичного дома сплошной разгром. Оказалось, фирма переезжает на новое место, к зоопарку.

— А можно у вас купить ноутбук? Прямо сейчас?

— Пожалуйста. Как раз есть хороший, компактный. Пятьсот долларов.

Так произошла наша встреча.

Ноутбук очаровал меня с первого же включения цветной картинкой на экране: я-то ждала черно-белого убоища, где нет никакой программы для работы с текстом кроме древнего Лексикона. А этот со своим Windows 98 запросто потянет крэкнутый Майкрософт Офис, диск с которым приберегается в загашнике. И на игры можно будет отвлекаться от трудов литнегритянских праведных. Правда, буквы на клавиатуре только английские, но наклейки с русским алфавитом стоят сущие копейки, это ерунда, куплю и наклею. Зато апгрейд подтвердит, что ноутбук на самом деле и полностью мой. А я уже горячо желала обладать им, и цена в пятьсот долларов казалась сущими семечками.

Спустя пятнадцать минут я стояла на трамвайной остановке в состоянии тихого довольства жизнью и собой. Руку оттягивал целлофановый пакет с ноутбуком. Сверху зрела дождевая туча. А впереди простирались светлые рабочие перспективы.

Несмотря на дождь, мы с Олегом в тот же день отправились на дачу. В рюкзаке за плечами со мной ехал ноутбук.

До чего прекрасно предаваться писанине, пристроясь на веранде! Пахнет загадочной древесной трухой и яблоками, разложенными на газетных листах. Рецепт известен: набрать кучу книг, близких по духу, или наоборот тех; которые от противного, выдернуть наугад одну и читать, не обращая внимания на тетрадь и ручку, словно бы они случайно здесь завалялись, для записи замеров подоконников или списков удобрений. В какой-то момент схватить орудия производства, написать несколько строчек, испугаться и вернуться к чтению. В процессе чтения затосковать, ощутив недостаточность всего того, что написано не мной. Для восстановления гармонии в мире снова взять тетрадь и влиться в неё, теперь уже основательно, надолго. И книги валяются рядом, словно в них написано что-то о выращивании покрытосеменных культур, — лежат они, ну и пусть себе лежат, как остов старой тележки, как измерительная рулетка или розовеющие поверх газет яблоки…

Размечталась! Чтоб так писать, нужно время. Нужен свободный мозг. А если на 500 000 знаков отводится два месяца (даже меньше за вычетом дня рождения и теоретически возможных дней, когда я изнемогу под бременем чужого романа и запрошу передых), а вместо свободы — синопсис, не годятся все эти нежности. Они — из другой жизни. К которой я конечно вернусь. Но сначала напишу заказной роман.

В тот долгий дождливый вечер позднего августа мне не удалось выдать положенные двадцать тыс. зн. из-за того, что не научилась ещё «привязывать» английскую клавиатуру к русским буквам, зато к концу дня я сориентировалась настолько, что даже отказалась от мысли о наклейках. Будут сдвигаться, липнуть к пальцам — фу! Лучше запомню, где какая буква. Человек привыкает ко всему. И я привыкла. До чего же прекрасно: я сижу на крьшьце, прикрытая его козырьком, шелестят, падая в зелень, неспешные капли. Шелестят под пальцами клавиши. Сосредоточенность. Спокойствие. Состояние, когда работа входит в резонанс с организмом, а организм — с окружающей средой. Почти нирвана… Или сатори… В общем, что-то трудноописуемое, но блаженно-азиатское.

Вдохновленная первым опытом на следующее утро я подскочила в восемь часов. Муж остался спать. Вот и здорово, сейчас как следует поработаю! Дождь прекратился, за пределами дома царила горьковатая осенняя свежесть. Надев коричневую кофту из разряда тех, кому судьба пылиться в дачном шкафу, а на кофту — куртку, я засела на веранде, благо там имелась розетка: накануне аккумуляторный заряд в ноутбуке изрядно увял. Ну, вперед! Я твердо знаю, что хочу написать, пальцы бегают по клавишам, текст на экране появляется и…

Исчезает.

Я удивленно моргнула. Экран моргнул тоже: из белесой туманной размытости вновь явились четкие строчки. Может, померещилось? Я продолжила с того места, где остановилась, глядя на пальцы, а не на экран. Когда же вновь перевела взгляд на экран, обнаружила, что от всех моих трудов ничего не осталось: экран был пуст и бел. Я прекратила стучать по клавишам — текст вновь явился…

После пары-тройки таких появлений-исчезновений я смирилась с мыслью, что купила какую-то дрянь. Значит, в ближайшие сутки работа невозможна. Что ж, будем отдыхать! Но не отдыхалось. Перед глазами то и дело вставала белизна экрана. А как с наработанным? Побелело оно навсегда или осталось замуровано где-то в памяти черной толстенькой коробочки? Сплошное расстройство, а не отдых!

По дороге к станции в чистом поле над нашими головами разразилась гроза. Молния ударила совсем рядом, заставив меня атавистически задуматься над отношением высших сил к моему новому компьютеру. А может и к моему новому ремеслу.

Приехав, я повезла мой ящичек по новому адресу фирмы. В зоопарке ревели слоны и львы. Сотрудников фирмы — уже знакомых — мой визит не обрадовал, но они добросовестно покопались в ноутбуке. И поставили на него белую бумажную пломбу, символизирующую ремонт.

Эту самую пломбу те же самые сотрудники порвали, когда меньше чем через неделю я снова принесла ноутбук в ремонт. С той же самой проблемой. С той разницей, что ремонт получился более долгим: я успела погулять по зоопарку и увидеть жирафа. А кроме того купила сумку из кожзаменителя под ноутбук: шестое чувство подсказывало, что возить мне его еще не перевозить.

— А почему пломба повреждена? — торжествующе спросили фирмачи, когда шестое чувство реализовалось, экран стал белым без возможности добыть информацию на дискету, а я снова объявилась в офисе возле зоопарка.

— Вы же сами в прошлый раз и повредили! — ответила я со всей возможной злобностью.

Прочитав по моему лицу, что денег за ремонт стребовать не удастся, труженики подержанного фронта вздохнули и попросили оставить машинку на неделю. Поскольку тогда уже моя повседневная работа снова переместилась за большой компьютер (страх перед исчезновением текста на экране возобладал над болью в спине), это известие не вызвало скорби. Неделя так неделя. Главное, чтобы все как следует заработало.

На обратном пути в опустевшую сумку я загрузила два пакета кефира и пачку макарон.

По истечении недели сотрудники фирмы вынесли мне ноутбук как именинный торт:

— Матрицу заменили! Теперь, считайте, новый.

Если в этом и содержался упрек, я предпочла его проигнорировать. Мне очень хотелось надеяться, что теперь-то я наконец получу средство для работы. Каким-то кривым образом у меня с ним связывалась успешность литнегритянской работы вообще… Иногда подвержена я суевериям, что поделать! Из суеверия же я не пошла обратно к метро «Краснопресненская» прежним путем, а, чтобы сломать дурную закономерность, протопала до самого Садового кольца и села на троллейбус «Б» — по счастью полупустой, и даже нашлось место у окна. И, погрузившись в затягивающий ритм, из-за которого я так люблю поездки на наземном транспорте, отмечая, что за время ремонтов ноутбука листья успели пожелтеть, я вдруг осознала, что сентябрь уже перевалил за середину, а я не испытываю осенней тоски, казавшейся неизбежной, как для кого-то другого сезонная аллергия.

Неужели? Я привыкла, что в начале каждой осени с меня сдирают кожу и по обнажившимся нервным окончаниям хлещут дожди и ветра. Началось это в школьные годы, когда конец августа уже грозил ограничением возможности читать что хочется, запахами школьной столовой и туалетов с открытыми кабинками, тупостями одоклассников и придирками учительниц. В студенчестве это чуть-чуть угасло, сметаемое ежеосенней радостью встречи с одногруппниками, зато возобновилось, когда я стала уже не учиться, а учить. А вот сейчас тоски нет. Ее нет! Есть совершенно конкретные волнения, связанные с ноутбуком, с тем, успею ли я в срок и качественно закончить заказной роман — но это ведь совсем не то.

Значит, теперь я делаю то, что важно? Именно этим мне и надо заниматься в жизни? Но ведь это теневой неуважаемый труд… Неважно, главное, что я пишу! Пишу то, что напечатают, и мне за это заплатят! Это ли не благодать?

А ноутбук с замененной матрицей в самом деле прекратил чудить и принялся отменно выполнять свои обязанности. Постепенно он оброс развлекательными текстами и маловесными логическими играми, на нем появилась заставка — картина малоизвестного итальянского сюрреалиста, где на фоне кишащей странными существами ночи фигура в белом балахоне и с капюшоном, скрывающим лицо, склоняется над шахматной доской. Кто это: литературный негр ли, скрывающий согласно контракту собственное лицо, обдумывает, все ли концы сходятся в синопсисе? Или незримый автор, для которого все остальные авторы в мире — не более чем шахматные фигуры? Во всяком случае, я ощущала связь этой картины со своей жизнью. И если бы периоды биографии имели свои аватары, я не сомневалась бы, что именно её надо взять для того времени, когда я была Двудомским. Ну, пусть одной десятой частью Двудомского или сколько там негров на него работало одновременно со мной — какая разница?

Глава 6

Привет, дедлайн!

И вот настал миг, которого я боялась: я натолкнулась на серьезное сюжетное затруднение, с которым не могла справиться. Происшествия на западе Украины оставались изолированы от событий в Москве, пока не известных Пронюшкину и его друзьям. Между этими линиями должна была существовать какая-то связка, позволившая Пронюшкину выйти на эту группу преступников, однако Двудомский как обычно поленился прописать ее в синопсисе.

Обращаться к редактору, как подсказывал опыт, было бесполезно. Требовалось придумать связку самостоятельно. Я взяла лист бумаги и от руки — думать лучше от руки — написала: «1) убийство»… И этот пункт остался единственным. Требовалось убить кого-нибудь, связанного с художниками — подделывателями картин. Имелась и кандидатура — мутный тип, бывший учитель рисования. Но это означало очень сильное вмешательство в синопсис: коллекционер исчезал как-то незаметно, но его смерть там не значилась…

Перед перспективой умогилить учителя рисования я застыла, как соляной столп. Дни шли; сначала такое долгое размышление было некритично для общего количества тысяч знаков, однако времени на завершение оставалось все меньше и меньше, а я не двигалась с места. Все шло к тому, что завершать придется в дикой спешке. «Ну сделай же что-нибудь!» — подгоняла я себя, но чем сильнее подгоняла, тем сильнее становилось желание ничего не делать. Не двигаться. Замереть. Боже, почему, ну почему я такой добросовестный литнегр? Как было бы просто обойтись без этой самой связки. Нет её в синопсисе, ну и хрен с нею, если никто не заметил раньше её отсутствие, значит, есть шанс, что не заметят и дальше. Редакторы, как я обнаружила, не слишком-то беспокоятся о связности и логичности повествования… Но мне — мне самой — будет очень трудно писать роман, где концы с концами не сходятся. Малозаметный дефект разрастётся до размеров прорехи, чёрной дыры, в которую вылетит весь труд…

Когда мне было пять лет, я получила в подарок головоломку — робота, состоящего из пластмассовых деталей, замысловатым образом пригнанных одна к другой. Я, разумеется, игрушку в момент разобрала и принялась собирать заново. Заново получилось, но не совсем: осталась одна лишняя деталь. Как прилежный ребёнок, я снова разобрала робота, выявила место, где полагалось быть детали, но… Но она туда не лезла! После трёх-четырёх безуспешных попыток я обратилась за помощью к бабушке. Бабушка, разрывающаяся между готовкой обеда и учениками; бегло обозрела поле боя, признала, что деталь должна входить, но не входит, и сказала, чтоб я разбиралась сама. А если не разберусь, пусть помогает мой дядя, который посоветовал ей купить эту штуку.

Часом позже я, зарёванная, уже устала разбирать и собирать заново неподдающуюся конструкцию: то, что в мироздании обнаружилась некая лишняя беспризорная подробность, мучило как зубная боль. К счастью, вернулся с лекций дядя-студент. Он, покумекав, нашёл причину: соседнюю с искомой деталь я всё время ставила неправильно, в зеркальной проекции, поэтому для якобы лишней не оставалось места. Потренировавшись, я научилась ставить её как надо, и — свершилось! Робот — а значит, мир — обрёл первозданную гармонию. Можно было утереть слёзы и жить дальше.

Люди вырастают, но кое в чём важном не меняются. Каждый раз, когда в сюжете обнаруживается конфликтующая со всей конструкцией деталь, я испытываю страдание почти физическое. Только нет под рукой дяди, который поставил бы её на место: я — сама себе и дядя, и тётя, и муза, и конструктор миров, которые лишь отчасти мои, потому что в них присутствует некая заданность, не мною созданная, а мне предназначено всего лишь вывести её на художественную поверхность, представить в явном для читателя виде.

Я предприняла отчаянный шаг. Поехала на дачу. Одна. Без ноутбука, пусть даже полностью исцеленного. Дождь, уже вполне осенний, ледяной, падал толстыми струями мимо окна, гремел по крыше, а я собиралась с духом, как когда-то в детстве перед контрольной по математике, понимая, что собирайся не собирайся, а решаться на что-то придется. Должна же эта чертова деталь встать на место!

Вернувшись с дачи, я подписала учителишке приговор.

И сразу волнения остались позади. Я бросилась стучать по клавишам как бешеный дятел, навёрстывая упущенное.

— Ты здорова? — спросила мама, застав дочь среди дня непричесанную и с подозрительным блеском в глазах. — Как твои почки?

— Никак. Не до них.

— Может, приготовить голубцы?

— Приготовь что хочешь. Я работаю!

Это был убойный аргумент. Мама ничего хорошего о моей новой работе не думала; она продолжала сокрушаться о том, что я ушла из медицины. Но слово «работать» — для нее святое, благодаря ему она поднялась по ступенькам служебной лестницы до главного бухгалтера крупной фирмы, без протекций, все сама, и если слово прозвучало, значит надо было тихо, почти благоговейно, уйти и предоставить меня извивам моей рабочей участи. Каковой на тот момент являлся дедлайн.

Дедлайн, дедлайн! Как я ни старалась, ни рассчитывала, ни делила количество знаков на дни, всё равно пришлось столкнуться с тем, что сроки поджимают, а финал романа всё ещё не готов. К счастью, я любила играть в компьютерные игры, особенно стрелялки. Так что заключительные сцены, в которых преступники применили уйму оружия и расколошматили целую прорвищу произведений искусства, очень удобно ложились на матрицу BLOOD — главной агрессивной игры всех времён и народов. Я уже не волновалась, что не успею дописать: мне снились битвы, я просыпалась и набрасывалась на клавиатуру точно кошка, которой просто нравится стук клавиш. Мой ноутбучок не подводил: видно в самом деле после смены матрицы он обрел новые мозги. Эпизод, венчающий роман, родился спонтанно и оказался совершенно необходим, как последний элемент пазла. И тогда, напечатав последнее, давно сложившееся в уме предложение, я вернулась к середине и поправила моменты, которые давно хотела поправить. Попыталась прочесть всё с начала до конца, но испугалась того, что испугаюсь — и отправила файл дрожащими руками по почте.

Позвонили из издательства очень скоро. Меня попросили кое-что переделать — очень мало. Пока я правила часть романа, остальную часть терзал мой непосредственный редактор, занимающийся Двудомским. Я не знала, как его спросить, получилось ли, но по тому, как вежливо и по-деловому он согласовывал со мной правку, догадалась: мой труд принят.

Йесс! Оно свершилось!

Неделю спустя в стенах издательства я поняла, что не просто сдала вступительный экзамен, а сложный тест написала на самый высокий балл. В присутствии двух редакторов, один из которых, худенький с длинным носом и серыми ускользающими глазами, всё время застенчиво мне улыбался, Хоттабыч предложил мне написать второй роман. Конечно не сразу, если я устала…

— Ну почему же устала? Давайте.

— Три месяца подойдёт?

— Конечно! — даже слишком много, но не спорить же, когда тебе предлагают поблажки? А завершиться раньше я всегда успею.

И я пошла к юристам, у которых был готов для меня новый контракт. И, въехав по уши в новый роман, временно выбросила из головы предыдущий.

И все-таки главным моментом, доказывающим, что я принята в гострайтеры, было получение финальной трети гонорара. Мгновенное воспоминание: мы с Аллой в коридоре издательства в ожидании бухгалтерши, которая выдаст нам честно заработанные деньги в рублях по курсу. В издательском закутке стол с книгами. Алла берёт одну, выпущенную за свой счёт, показывает мне. Жёлтая обложка с грустноватой закатной картинкой, напоминающей раннего Илью Кабакова: люди вокруг арены под открытым небом смотрят на жонглёра. Название: «Цирк».

— Вот. Я теперь с ним сотрудничаю. С Андреем. Представляешь, он вырос в неблагополучной семье, побывал в интернате, какое-то время работал бухгалтером в цирке, потом создал свой бизнес… быстро растущий… Человек сделал сам себя! А сколько всего за это время перепробовал! Вот кто по-настоящему знает жизнь!

Имя на обложке: Андрей Розеткин.

— Смешной псевдоним, — говорю.

— Это не псевдоним, это настоящая фамилия! — Алла содрогается от моей опрометчивости. — Я совершенно уверена, что эта фамилия станет знаменитой. У него такая биография! Такие сюжеты! Просто чудо какое-то, они так и сыплются из него… Он говорит, что у него нет честолюбия, есть какое-то количество сюжетов, которые он просто должен увидеть в форме романов, а там хоть трава не расти…

Мне стыдно за невольную насмешку в адрес Розеткина, который (подумаешь, смешная фамилия!) и в самом деле может оказаться вполне достойным человеком. Во всяком случае, то, что он не является деталью машины, выпускающей штабеля Пронюшкиных, характеризует его вроде бы с положительной стороны. Хотя то, что он в принципе пользуется трудом литнегра, вроде бы с отрицательной… Но Алла говорит о нём с таким жаром, что я подозреваю в их отношениях нечто большее, чем литературное сотрудничество. Намекала же она на свой развод, который вот-вот свершится… В конце концов, разве не могут Андрей и Алла оказаться соавторами, которые больше, чем соавторы? Прочной творчески-эротической парой? Разве невозможно для них такое счастье?

Дерзайте, дети мои, пусть у вас всё получится. А я пока на Пронюшкине посижу. Я уже начала входить во вкус, и следующий заказной роман сулил меньший стресс, чем предыдущий…

Ан нет! Здесь меня ждали новые непредвиденные трудности. Потому что если в истории с картинами Пронюшкин действовал в одиночку, то в новом романе повылезало огромное количество коллег-милиционеров, с которыми он был как-то связан в предыдущих сериях. А значит, было никак не обойтись без вмешательства того, кого я условно назвала Хранителем Информации…

Глава 7

Поэма о героях

Итак, мое первое свидание с майором Пронюшкиным, главным героем Двудомского, состоялось. Я знала, что ему около пятидесяти, что он женат, однако это не мешает ему ухлестывать за любой появившейся в поле зрения юбкой; что он опытный следователь, который шерлокхолмсовским размышлениям предпочитает полевые действия… И, в общем, для первого романа о хищениях картин этого хватало. Но в следующей книге (моем следующем двудомском, как я начала говорить) зеленые просторы бывшей польской провинции сменила московская слякоть. Пронюшкину предстояло расследовать политическое дело: убит московский корреспондент французской газеты, в руках которого оказался компромат сразу на трех олигархов. Чтобы раскопать, что же такое и о ком знал бедный месье Арбо, Пронюшкину пришлось реанимировать старые знакомства и встретиться с королями преступного мира, которых он в своё время не сумел посадить в тюрьму… Тут-то я и поплыла.

Да, майор не вчера на свет появился. До того, как угодить в мои ласковые руки, он имел дело с добрым десятком авторов, совершил десятки подвигов на поле защиты правопорядка и оброс изрядным количеством друзей и врагов, переходящих из романа в роман. Такое положение вещей для литературных негров, которые не читали всех предшествующих романов (я-то их и вовсе не читала, но уверена, что в нужном количестве их не способны прочесть даже самые ярые поклонники Двудомского), составляет серьёзную проблему. Ведь помимо воплощения сюжета требуется описывать жизнь героя и жизнь вокруг героя, а как это делать? Следовать за синопсисом? Но в синопсисе раскладываются по полочкам события актуального романа, а бэкграунд затрагивается лишь постольку, поскольку имеет к ним отношение.

Этого мало! Если авторы будут полагаться только на свои синопсисы, а остальное строчить по вдохновению, в мире проекта возникнет разлад. К примеру, читатель, который из предыдущего романа уяснил, что майор Пронюшкин женат на учительнице Любе, от которой имеет троих детей, с удивлением обнаружит, что в новой книжке жену Пронюшкина зовут Надя, она работает хирургом в районной больнице и у них всего одна дочь — никакие Любы и близко на горизонте не маячат. А в следующем выпуске Пронюшкин и вовсе окажется холостяком, который разрывается между плотской страстью к соблазнительной преступнице Соньке-Лахудре и возвышенным тяготением к библиотекарше Вере Павловне.

Чтобы не получилось такой кутерьмы, в проекте задействован человек, которого мы назовём Хранителем Информации. Функция его аналогична функции сценариуса в кино, который, если эпизод снимается на протяжении недели, должен помнить, что героиня вчера играла в зелёном платье, и ни в коем случае не выпустить её сегодня под софиты в голубом брючном костюме. Хранитель Информации — человек необычайно осведомлённый. Среди ночи его разбуди — опишет любого милиционера или преступника с полной биографией, внешностью и привычками, и укажет, в каких романах данный персонаж появлялся… Нет, среди ночи будить, разумеется, хамство, но позвонив в приемлемое для рабочих отношений время, я неизменно получала полную и исчерпывающую справку: если речь шла о второстепенных героях, то с небольшой отсрочкой, если о главных — немедленно. Главных героев Хранитель Информации знает до последней косточки — и любит. Может быть, он единственный из всех, работающих в проекте, их любит, что по-своему трогательно. Он помнит их совсем маленькими и несмышлёными — когда серия о них была ещё в зачатке.

Поражаясь памяти Хранителя Информации, поудивляюсь: зачем тратить на эту механическую работу человеческий ресурс? Не проще ли создать один файл, ну два файла (один по главным героям, другой по второстепенным), и туда вносить изменения по мере разрастания проекта? Меньше стало бы накладок, которые всё-таки порой случаются.

Случилось однажды в моей литнегритянской биографии, что Хранитель Информации удалился в долгий творческий отпуск — писать своё… В его отсутствие меня посетила мысль, что сын майора Пронюшкина на протяжении что-то уж очень большого числа романов остаётся школьником. Что ж он, дебил, что ли, по два года в каждом классе сидит? Непорядок! И мальчик пошёл у меня расти как на дрожжах. На протяжении трёх романов я дотащила его до выпускного вечера, устроила в институт, подсунула девушку и собралась уж было женить, когда громом с ясного неба грянул вернувшийся из отпуска Хранитель Информации: сыну майора Пронюшкина, согласно всем датам, сейчас должно быть всего тринадцать лет! А тринадцатилетних даже в наше отвязное время в ЗАГСах не расписывают… Кошмар! Скандал! Впрочем, санкций в отношении меня не последовало. Под раздачу угодил редактор проекта, который в отсутствие Хранителя Информации должен был исполнять его обязанности, но, увлечённый борьбой с зелёным змием, исполнял их спустя рукава, вследствие чего другие авторы насажали таких ляпов, по сравнению с которыми мой стремительно повзрослевший парнишка — это ещё цветочки. Редактора уволили. А Пронюшкин-младший, простившись с перспективами взрослой жизни, уныло потопал второй раз в восьмой класс.

Надеюсь, теперь, читатель, тебе ясно, почему образы героев «романов с продолжением» часто получаются ходульными, примитивными, плохо прописанными? Лично я элементарно избегала конкретизировать главных героев, чтобы не нарваться на несовпадения с написанным до меня. Казалось бы, почему не ознакомиться с тем, что было написано ранее, а после держаться проложенного русла? Но ведь вся фишка в том, что до меня майора Пронюшкина описывали разные авторы, и каждый дул в свою дуду. У одного наш общий Пронюшкин получился решительным, у другого — чувствительным, у третьего — интеллигентным, у четвёртого — приблатнённым, у пятого — навязчивым остряком… Словом, мифологический «герой с тысячью лицами». Многоликий и безликий. Спрашивается, на что — на кого — ориентироваться?

Не знаю, как для кого, а для меня майор Пронюшкин с его домочадцами и постоянными сослуживцами был вроде тяжёлой мебели, которую надо отодвинуть к стенам, чтобы освободить в комнате место для танцев. А танцоры — персонажи на один роман. Преступники и их жертвы. Те, что возникают из небытия и вновь там исчезают, позволив писателю проследить за своими негладкими индивидуальными жизнями. Ведь именно работа над образами таких героев ближе всего к написанию нормального, а не литнегритянского романа! Я тщательно описывала их внешность со всеми морщинками, родимыми пятнами, любимыми шарфами и свитерами и производимым на посторонних впечатлением. Я порой заменяла им имена, когда имя, данное автором синопсиса, не контачило с нарисовавшимся мне образом. Я с удовольствием проникала в их мечты, сны и страхи, я наделяла их причудливыми биографиями и сумасшедше-правдоподобными друзьями и родственниками, которых и в синопсисе-то не значилось, но вот откуда-то они взялись у меня; и значит — они есть…

Этим персонажам я благодарна за то, что они делали для меня не бессмысленным написание заказных романов. Плевать на майора Пронюшкина! Пусть он присутствует сугубо потому, что необходим Двудомскому, Хоттабычу, массовому читателю… Моя цель — рассказать занимательную историю, которая останется занимательной даже для тех, кто отродясь не слыхал о майоре Пронюшкине. Чтобы увлечь других, эта история должна в первую очередь увлечь меня. А меня увлекают те истории, в которых действуют не големы, слепленные из глины газетно-массовых представлений, а люди.

Ведь написание заказных романов, как и вообще писательство — это в значительной степени игра. И хотя в играх литературных негров преобладает подневольный компонент, но есть и вольный. Без него никто, ни за какие деньги не согласился бы на эту работу. Потому что человек пишущий обязан получать от своей работы помимо денег нематериальное вознаграждение: чувство творца миров, осознание, что созданное им «хорошо весьма» — или, по крайней мере, вполне достойно. Тот, кто изначально отказывает себе в этом чувстве, настраиваясь на голую халтуру, быстро иссякнет или совсем ничего не сможет написать.