Литнегр, или Ghostwriter

Фотина Морозова

Литнегр, или Ghostwriter

Вступительное слово

Не трогай эту книгу!

Да-да, к тебе обращаюсь, к тебе. Если ты веришь в то, что:

отбор рукописи в издательстве происходит по критерию — хороша она или плоха,

популярные писатели способны выдавать по два романа в месяц, так как усердно трудятся,

издательская политика определяется тем, что на самом деле хотят читать люди,

— положи книгу на место. Положи, говорю! Когда-то я тоже в это верила, и действительность тогда казалась светлее, а мир — справедливее. Если не хочешь потерять это блаженное ощущение, остановись. Здесь таятся опасности, с которыми ты не столкнёшься где-то в другом месте.

Ибо встречал ли ты когда-нибудь в жизни такое апокрифическое, неправдоподобное, подозрительное существо, как литературный негр?

Глава 1

Как нанимаются в рабство

Я стою во дворе, обнесённом кирпичной буквой «П» хрущёвского дома. Утро. Пятнадцать минут девятого. Ну что ж я так рано вышла? Два кота, чёрный и рыжий, пронеслись с воинственным мявом через газон. Слева из высокой узкой двери, забранной решёткой, веет сырыми, в земле, овощами, и холодный ветер прохватывает мои внутренности.

На прошлой неделе было тридцать градусов в тени. Балконная дверь настежь открыта в лето. Комната и улица — два сообщающихся сосуда, заполненных транспортной гарью. Я сижу и страдаю. Сильнее жары мучит финансовый вопрос. С тех пор, как я бросила надёжную, но малооплачиваемую должность ассистента кафедры патанатомии и ушла на вольные литературные хлеба, заработки имеют тенденцию то исчезать, то появляться.

— Ну почему бы тебе не получить специальность врача-косметолога? — давит мама, недовольная тем, что я сделала «адью» медицине. — Хорошая работа, всё время на людях…

Маму понять можно. Как ответственный родитель, она составила для ребёнка программу-максимум: в возрасте за тридцать дочь обязана быть замужем, иметь детей, каждое летнее воскресенье ездить на дачу, каждый будний день ходить на приличную работу и красоваться в кругу сотрудниц — благополучная, полная (с точки зрения мамы, родившейся в голодный военный год, полнота — синоним здоровья), украшенная золотом с бриллиантами и одетая в пристойный трикотажный костюм. Всё это выражается одним сладким для маминого слуха словом: «пристроена».

Я не пристроена, так как из перечисленных пунктов выполнила всего один: вышла замуж. К деятельности, предполагающей ежедневное хождение на работу и пребывание в коллективе, питаю отвращение, вместо того, чтоб висеть над дачными грядками, летаю по библиотекам и интернету, вместо желанных маме семидесяти килограммов вешу пятьдесят четыре, выгляжу так, что в одной и той же одежде меня принимают то за монашку, то за ведьму, то за хиппи. А главное, что подрывает мою пристроенность — оно. Пагубное пристрастие к литературе. «Литературная газета» платит неплохо, но материалы мои там печатаются нечасто. Да и, если начистоту, скучно писать о здравоохранении, мелком бизнесе, судебной системе, дорогах, депутатах… Для бульварного изданьица «Знак судьбы» писать статьи о великих мастерах жанра ужасов не скучно, но платят сущие слёзы. Товарищ Шаккум, с чьей газетой «Социалистическая Россия» я сотрудничала в период избирательной кампании, составлял регулярный источник дохода; но, увы, избирательная кампания кончилась, и время моих радикальных статей — вместе с ней. Муж зарабатывает, правда, мощно: на дневную выручку может купить зимнюю куртку. Но какой ценой? Работает он на церковном лотке в метро (на дворе 2004 год, это ещё разрешается). В церкви все, понятное дело, яко ангелы, физиологических нужд не имут, потому стояние на ногах по четырнадцать часов подряд без возможности поесть и выйти в туалет считается нормой. А ведь Олег — человек творческий, электронную музыку писал, замеченную главными специалистами в этой области, а вот теперь пожалуйста, встаёт в пять утра, приходит поздно вечером, понемногу забывая, что люди могут заниматься кроме сна, работы и пива чем-то ещё. Страшная вещь — зарабатывание денег! А когда нет способа их заработать, и того страшней.

Есть еще, правда, пенсия по инвалидности. Но жить на неё — это уж совсем край.

В таком состоянии меня заловило е-мейловое письмо знакомой — мы с ней регулярно пересмеивались на скучных лекциях и семинарах в Институте журналистики и литературного творчества. Назовём её Алла. Небольшой рост, мягкие движения, чёрные кудряшки, сразу видно — натуральные, а не химия, потому что в сочетании с такими огромными кроткими карими глазами кудри могут быть только натуральными, её внешности больше всего подходило слово «миленькая». Не «маленькая» — хотя маленькой она тоже была, даже для меня при моих ста пятидесяти восьми сантиметрах, — а именно умилительное что-то, трогательно — беззащитное, глазами мультяшного оленёнка взирающее на окружающих снизу вверх. Картинку довершал чирикающий эталонно-девичий голосок. Он был таким завораживающим, а манеры такими располагающими, что я охотно дала свой электронный почтовый адрес, и завязалась переписка, то прерывающаяся, то возобновляемая в течение нескольких лет. В письмах обиняками давалось понять, что Алла отбыла в свободное литературное плавание и даже нашла в какой-то гавани тихую пристань. А где-то полгода назад выяснилось, что тихая гавань — это возможность за приличные деньги строчить книги, которые выходят под чужими именами. Иными словами, работа литературного негра…

Чего-чего?!

Нет, я конечно слышала о людях, которые пишут не сами… ну, не совсем сами. О них упоминалось в трудах о литературе XIX в. Но чтобы сейчас, в наше время?.. Кто-то вот из этих небожителей, чьи романы бойко раскупаются в магазинах и на уличных прилавках, чьи интервью мы читаем в газетах и видим по телевизору — кто-то из них пользуется чужим трудом?

«Фу!» Ага, читатель, моя первая реакция была точь-в-точь как у тебя. Ты ведь купил эту книгу потому, что мнишь найти в ней какие-то из ряда вон выходящие мерзости? Сознайся, мне-то можно! А вот я мерзостей не искала. И Аллины тонкие намёки на то, что она способна меня пристроить к тому же ремеслу, долго оставались без ответа. Меня увлекали собственные произведения, которые можно было послать Алле и получить её замечания — как читательские, так и редакторские. Читательские замечания были обнадёживающими, редакторские не влекли за собой особо радикальных исправлений. Я не сомневалась, что совсем скоро, может уже на следующей неделе, заключу с солидным издательством контракт. Ну, или не слишком солидным, для начала тоже не вредно.

Однако неделя шла за неделей, месяцы за месяцами, а контракты лишь мерещились. Мне твёрдо обещали издание моего романа в издательстве «Вагриус», но забавная зверушка — полулошадка, полубегемотик — уже тогда испытывала трудности с кормёжкой, а потом и приказала долго жить. С издательствами было кисло: от одних я не получала никаких откликов, от других получала отклики чересчур восторженные, а, как гласит народная графоманская примета, издательская похвала — это к отказу. И всё чаще из моря разочарования высовывала голову догадка, что я чего-то не понимаю. Некомпетентна в издательских тонкостях. А если бы я их постигла… Вот если бы… Может, ради этого стоит пойти туда, куда зовет меня Алла?

«Но у меня не останется времени на собственные книги! — возражала я самой себе. — А ещё так много хочется написать! Сюжет за сюжетом — затылок в затылок, точно очередь за хлебом в конце восьмидесятых».

«А что толку писать в стол? Ты этим занимаешься всю обозримую жизнь. Почему бы не попробовать новый вид деятельности? Решайся!»

И когда Алла в очередной раз прислала мне письмо с предложением литнегритянства, я ответила согласием. И она тотчас пообещала поговорить насчёт меня с издателем, у которого сейчас как раз случилась недостача в рабочей силе.

Отчётливо помню те летние выходные, когда я не расставалась со своим стареньким примитивным мобильным телефоном, ожидая звонка от издателя. «Мне нужна эта работа! Мне нужна эта работа, мненужна этаработа, мненужнаэтаработамнену…» Стоило мобильнику завибрировать на освещённой июльским солнцем скатерти, я подскочила и схватила его всей ладонью, точно прихлопнула гигантского шмеля. Голос в трубке был глуховатым и дребезжащим, я боялась что-то не расслышать и говорила громко, как бывает, когда плохо слышишь, ловила себя на этом, но невольно продолжала в том же духе. Главный редактор издательства назвал своё имя и отчество (я сразу же его повторила, чтобы не забыть, хотя даже если бы забыла, спросила бы у Аллы, ничего страшного) и назначил время собеседования.

И вот я здесь.

И колотится сердце в горле, когда я стою в этом утреннем всё нутро прохватывающем дворе и не могу сдвинуться с места.

Что со мной? Страшно, что ли? Ну да, знаю за собой такое: боюсь встречаться с новыми людьми, боюсь собственной неловкости, боюсь не попасть в тон, не понравиться… Но сейчас — вдобавок — кое-что иное. Как будто отправляюсь на конспиративную явку или бандитскую сходку. Втягиваюсь во что-то противозаконное… Как, какими словами говорить о работе, на которую меня нанимают? Произносить ли само это сакраментальное «литературный негр»? А вдруг первая встреча — проверка ещё и на умение держать язык за зубами, и если ляпну лишнее, то не получу работу? А я так уже её хочу! Как-никак, без малого две тысячи долларов, етить-колотить… А может, если не получу, это и к лучшему? Больше времени останется на собственные романы, которые всё-таки напечатают? Окончательно одуреваю от умопостроений — и, чтобы не длить эту муку, сугубо на рефлексах поворачиваюсь и иду к двери подъезда.

Подъезд, где размещается издательство «Пегас-Пресс», выглядит совершенно обычно, за исключением контрольно-пропускного пункта — стеклянной будки, оклеенной, как и стены, рекламными проспектами, на которых теснятся гигантские пёстрые обложки. Показываю паспорт. Да, меня здесь ждут. Поднимаюсь на второй этаж. На лестничной площадке — высокое зеркало, в котором я мельком ловлю свой, довольно-таки бледный, вид: в чёрных брюках и великоватой чёрной шёлковой кофте, расписанной жёлтыми цветами, самое официальное, что нашлось в шкафу. И вот — после короткого предбанника — кабинет гендиректора, белый и просторный, с окном в свежерожденный летний день.

Знай я чуть больше о нравах и обычаях издательства, не стала бы во дворе топтаться: гендиректор является рано, раньше всех за исключением вахтера, и восемь часов утра — нормальное рабочее время. Но я пребывала в неведении. Как и гендиректор относительно меня. Он пригласил меня присесть и цепко вобрал глазами, задержав взгляд на моей трости. Я прислонила трость к стене рядом со стулом и уставилась на работодателя с большим интересом. По дребезжавшему в телефонной трубке голосу я вообразила его старым, исчезающе-тощим, как чахнущий над златом Кощей; в действительности кожаное гендиректорское кресло занимал лысоватый и седой, но крепкий и даже моложавый мужчина. Длинный хрящеватый нос, глаза темные, неяркие, но пронзительные. Померещилось, что на его аккуратную круглую лысину очень удачно легла бы чёрная ермолка, но, возможно, так действовало его имя.

Гендиректора звали Александр Давидович Берензон.

Между прочим, при взгляде в прошлое мне начинает казаться, что Давидыч (или Хоттабыч, как вскоре мы с Аллой станем его называть между собой) иногда всё-таки надевал ермолку. Я даже вижу потёртый вышитый узор на войлочной черноте… Интересно, настоящее ли это воспоминание или дань литературным штампам, которые вылезают из подвала сознания, чуть только речь заходит о массовой книжной продукции?

Принесённый секретаршей кофе бесполезно остыл. Я к нему не прикоснулась: еле успевала отвечать на вопросы. Какие учебные заведения окончила. Чем раньше занималась. Где печаталась. Что пишу…

— Ужасы? — замахал руками Александр сын Давида, стоило мне честно ответить на последний вопрос. — Нет, ужасы — это тяжело. Читатель хочет отдохнуть, расслабиться… Нет, ужасы мы печатать не будем, — придя в себя после этого тягостного известия, гендиректор вновь сделался скептически-любезен. — А детективы когда-нибудь писать пробовали?

Стряслась со мной как-то раз такая попытка, но детектив после тридцатой примерно страницы перерос в нечто столь неудержимо-мрачно-ирреальное, что я с лёгким сердцем сказала:

— Нет.

— Но согласны писать детективы?

Почему нет? Главное, чтоб не любовные романы! Поручили мне как-то серию статеек об авторах (авторессах) любовных романов для дочернего ответвления газеты «Знак судьбы», долго потом отплеваться не могла: описания типа «он прижался губами к её отвердевшему под шёлковой тканью соску и ощутил в нижней части туловища горячий взмыв страсти», — это же просто какой-то вирус, превращающий нейроны в губчатую массу, после этого, пожалуй, писать своё уже будет невозможно, а после милицейских детективов — ещё туда-сюда…

— Согласна.

— Вам придётся писать по синопсису.

Я тогда понятия не имела, что такое синопсис, но влёгкую заявила:

— Напишу.

— Объём — шестьсот, ну, в крайнем случае, пятьсот пятьдесят тысяч знаков…

— Сделаю.

— Что-то вы на всё соглашаетесь!

«Естественно. Я же к вам сюда не с дуба рухнула. Знала, на что иду».

Эту реплику, как ты догадался, мой проницательный читатель, пришлось отмочить мысленно. Фамильярничанье с работодателем чревато неприятностями. С ним надлежит общаться в рамках своих функций — строго по делу.

Строго по делу я спросила, могу ли уже сегодня подписать контракт. Сказали, что могу, если паспорт с собой (конечно, обижаете, всегда при себе, как сердце в груди). Договор был стандартный, подготовили его быстро. Я листала документ в состоянии, близком к панике. Сумев однако прочесть, что согласно ему я не обязуюсь передать в собственность издательства свою квартиру и миллион долларов в придачу, а, наоборот, издательство и писатель Двудомский лично намереваются мне кое-чего заплатить за текст, права на который я им отдам, подмахнула подпись на полях каждой страницы плюс ещё на отдельных листах.

Впоследствии мне не раз доводилось держать в руках договоры — и на этот роман, и на следующие, — и все они были примерно одинаковы. Автор обязуется в соавторстве с Двудомским Н. Е. (далее Соавтор) создать по заказу Издательства литературное произведение под условным названием… допустим, «Предсмертный выстрел»… объёмом не менее 15 а.л. В случае, если Автор не представил Произведение в соответствии с условиями настоящего договора, он обязан возместить ущерб, нанесённый издательству.

Что касается денег, сумму мне сулили смешную: 3000 (да, три тысячи) рублей. В 2004 году, о котором идет речь, они весили побольше, чем в том, в котором я пишу эту правдивую книгу, но всё-таки… Зато имелось дополнение, согласно которому издательство выплачивало мне гонорар — 1750 долларов США в рублёвом эквиваленте по курсу. И наделяло тремя экземплярами вышедшей книги. Все права на произведение тоже принадлежали издательству. Кто бы сомневался!

Меня проводили в зал, по-зарубежному разделённый полупрозрачными перегородками на офисные отсеки, и пока в одном из них юрист — сердитая девочка со светлым конским хвостом на макушке и командирскими, со множеством подробностей и кнопочек, часами на загорелом запястье — оформляла мой контракт, я читала ещё тёплый, свежевыпеченный в принтере синопсис. Сперва пробовала читать медленно, вдумчиво, как учебник по геометрии, потом страницы, общим числом штук двадцать, начали перелистываться быстрее. Потом ещё быстрее. Потом превратились в кучу-малу, разобрать что-либо в которой не хватало ни сил, ни желания.

Общее впечатление? Никакое. Сюжет, основанный на хищениях произведений искусства, не задевал. Обилие оперативно-розыскных подробностей и милицейских званий создавало впечатление, что меня пригласили на работу в зоопарк с требованием срочно изучить повадки всех экзотических питомцев. Язык синопсиса был далёк от литературы, местами и от орфографии. Ну и что? Это работа. За неё платят деньги.

При чём здесь личный интерес? При чём здесь вдохновение и прочие архитектурные излишества?

Но страница номер восемь — о, эта страница номер восемь! Сначала безразлично перевернув, я снова вернулась к ней. Сквозь неё мельком проступала второстепенная линия: события, происходившие во время Второй мировой войны в пыльном городке на границе трёх государств — в регионе, который мне случалось и посещать, и описывать по собственной инициативе. Восточная Европа, Западная Украина — это ж самое оно, моё! Давние события, вымышленные автором синопсиса, были корявы и нелепы, а поступки героев неправдоподобны с точки зрения общераспространённого здравого смысла, но тем самым импонировали мне, которая всегда предпочитала чистеньким освещённым улицам тривиальной психики закоулки и лабиринты нелинейного бытия.

«А ведь это можно написать… А ведь это хочется написать!»

И вот забрезжила в тумане чужого милицейского мышления точка, вокруг которой начнёт собираться роман: какая-то микроскопическая магнитная зона, притягивающая железные опилки сюжетных подробностей, диалогов, описаний… Ведь каким способом для меня обычно и зарождается роман, повесть, рассказ? Сперва возникает какая-то вроде бы ерунда: обрывок диалога, а кто говорит, не видно. Или внутренний монолог героя, с которым я пока не знакома. Или сценка, в которой происходит нечто странное, и важно понять, что же именно происходит… Вот именно: важно понять! Главное — не сама эта мелочь, а красная нить, которая к ней привязана. А что на другом конце нити? Потяни — узнаешь, насколько крупна добыча.

И в минуту, когда я примирилась с тем, что буду писать не своё и не для себя, подоспел контракт, долженствующий удостоверить, что литературно я отныне не Фотина Морозова, а…

Мгновенное воспоминание. Кафедра патологической анатомии, кабинет, где обычно собираются сотрудники перед началом занятий. На столе в беспорядке кучкуются чашки с почернелыми чайными ложками, надорванный пакетик с печеньем, стопки книг — профессиональных и просто для развлечения, стёклышки с микропрепаратами — выцветшие и потрескавшиеся, как весь кафедральный инвентарь. «Нас утро встречает зарплатой!» — дежурная шутка. Чтобы занять себя в ожидании лаборантки, которая принесёт зарплату, беру забытую кем-то книгу. Это детектив Двудомского. Открываю на середине первой главы, начинаю читать про знаменитого майора Пронюшкина и его сложные взаимоотношения с женой, и спазм перехватывает горло: разве это так уж хорошо написано? Я пишу гораздо лучше! Почему Двудомского печатают, а меня нет? Как бы мне оказаться на его месте?

Сбылась мечта идиотки! Теперь ты — Двудомский.

Кстати, вместе с контрактом мне выдали телефон настоящего живого Двудомского. Звонок за границу стоил денег, но в случае крайней необходимости этим можно было воспользоваться. А еще — телефон майора милиции в отставке Елены Прошиной, консультантки по всем вопросам, связанным с технической и юридической стороной работы главных героев. А еще — телефон Хранителя Информации… Но кто это такой, пускай, читатель, для тебя останется загадкой. А пока небольшое лирическое отступление о том, куда я влезла. А называется это дело «проект».

«Проект» — это бригада незримых авторов, объединённых именем Писателя: заглавная буква здесь — не символ супергениальности, а знак того, что название профессии употреблено как замена фамилии. Почему не один автор, а целая бригада? Ну так, чисто арифметически, несколько литнегров в единицу времени способны написать больше книг, чем один-разъединственный литнегр. А от количества книг, выпущенных под раскрученным именем, зависят доходы издательства. Купив две-три книги Писателя, читатель привыкает к имени и встречает с распростёртыми объятиями всё, что под ним выходит.

Иногда человек, именем которого назван проект, на самом деле не существует; чаще всего существует, правда, ничего не пишет, кроме, в лучшем случае, синопсисов. Всё же и он выполняет свою часть общего задания: ему назначено играть роль себя. Создавать образ, привлекательный для читателей. Писатель обязан быть оснащён биографией, затрагивающей чувствительные струнки большинства, воплощающей определённый человеческий тип и т. п. Оснащён семейными связями, любимым домом, любимым садом-огородом, любимыми домашними животными: чтобы было о чём поговорить с интервьюерами! Можно, конечно, поговорить и о собственном творчестве, но для этой скудной темы довольно половины газетной колонки.

Это ново, да, читатель? Это для тебя непривычно, понимаю. Ну что ж, придётся тебе теперь с этим жить. Я ведь как-то живу.

Глава 2

Моллюск и раковина

Первый образ — небо, ограниченное аркой. Серое, облачное. Черные голые ветви. Я лежу в своей детской коляске, а в голове у меня уже складываются какие-то слова. Я еще ничего не знаю: ни того, что за пределами коляски простирается одна из самых больших и удивительных стран мира, ни как зовут моих маму и папу, ни того, что я девочка. Но есть я, есть слова, и то, что они варятся в моей пока пустой как это небо голове, сливается с фактом существования мира и меня в нем. Есть слова, значит, есть я.

Довольно быстро, всего лишь несколько физиологических эпох спустя, через картонные кубики с буквами я поняла, что слова бывают не только в голове и в воздухе, но ещё — и главным образом — в книгах. В календарях, где на одной стороне страницы — репродукции и фотографии произведений искусства, а на другой — короткие заметки, анекдоты и перечень памятных дат. В журналах — «Веселых картинках», «Мурзилке», «Здоровье» и «Крокодиле». В безумной реальности, где сосуществовали на равных сказочные персонажи, бракоделы и поджигатели войны, беломраморные герои античных сказаний и одушевленные внутренние органы, на которые идут войной злобные микробы, но весёлые человечки дают им отпор.

Книжно-журнально-словесный сумбур начал уже формировать вокруг меня оболочку, которая и была целым миром, и отделяла меня от мира. Как вокруг моллюска — его раковина.

Не менее сумасшедше выглядела моя любимая игра. Это был нескончаемый устный сериал с одними и теми же персонажами: герои «Приключений Буратино», машинята — дети-роботы с особыми способностями (трансформеров ещё не придумали, но играть в них уже хотелось), просто робот (жёлтый, пластмассовый, моя заводная игрушка), лиса, заяц и енот, крейсер «Аврора» и загадочный Амбагатом, о котором ничего кроме имени вспомнить не получается.

— Пошли Буратино, старший машинёнок и Пьеро в лес. И увидели там… трактор! — требовательно начинаю я, и мама или папа подхватывает:

— И Трактор говорит Пьеро: «Почему ты такой грустный?»

Папа даже кое-что из этого моего потока сознания записывал. Особенно до того, как мама с ним развелась. А не пройдёт и семи лет, и записывать начну я сама — нечто гораздо менее сюрреалистичное, более приключенческое и, конечно же, подражательное, подходящее для того, чтобы делиться с подругами, но никогда со взрослыми, тем более с учительницами, для которых хватало моего огромного и нетипичного словарного запаса и моих сочинений, завоёвывавших призовые места на конкурсах, и…

«Сама себя не похвалишь — никто не похвалит, — ехидничает внутренний голос. — Кого ни послушаешь, все были гениальными дитятками. Куда же всё девалось? Почему после школы ты поступила не в институт имени Горького, не журналистике пошла учиться, даже не иностранным языкам, к которым тоже способности у тебя признавали, а варилась в медицинском соку, пока не докатилась до этой сомнительной профессии — литнегр?»

Возможно, дело в здоровье. Родилась я с дыркой в позвоночнике, через которую выступает наружу спинной мозг. Спина бифида — так это называется — нередко оставляет людей полностью парализованными, однако меня в трёхмесячном возрасте удачно прооперировали, а дальше нарисовалась масса спинобифидных последствий, от которых нормальный человек, натурально, сдох бы — если бы не моё несокрушимое здоровье. От инвалидов привычно слышать сетования, что диагноз помешал заниматься любимым делом, а со мной вышло по-другому: много, слишком много физических возможностей оказалось у меня! Если бы я могла управлять одним лишь большим пальцем на левой ноге, то имела бы право настукивать этим указательным пальцем на машинке (а позже на компьютере) всё, что хочу. Но я была способна передвигаться, пусть в ортопедических ботинках и с тростью, вполне владела руками, а значит — какая ещё литература? Надо заниматься серьезным делом. Медициной, например. Когда-то она спасла меня, теперь я должна вернуть долг — помогать другим больным. Надо наконец жить настоящим и по-настоящему. В таком мире, каков он на самом деле есть.

Влечение к литературе казалось, наряду со спина бифида, тем, что следует преодолеть. Врождённым дефектом, который не помешает мне жить нормальной жизнью. Выползай из раковины, в конце-то концов!

В институте я училась на круглые пятёрки: сначала с перепугу (на первом курсе казалось, что если я недоучу даже какую-нибудь пустяковину, меня выгонят с позором), потом — по инерции. Каждый, хоть одним глазком заглядывавший в атласы по анатомии и гистологии, представляет степень необходимой для этого зубрёжки. Ясное дело, зубрёжка была! И даже если прежнее брало верх, я, ведомая чувством долга, откладывала общую тетрадь, в которую происходила фоновая литературная секреция, и усаживалась за мышцы и связки.

И всё-таки литературная часть меня не сдавалась. Она окрашивала в приманчивые тона библиотеки и придорожные лотки, полные увлекательных книг, которых в конце восьмидесятых — начале девяностых появилось просто убийственное для всего, кроме чтения, количество. Она форменным образом затопляла мозги, в которых оставалось не так уж много места для «Архива патологии»: ведь закончив институт я поступила в аспирантуру по специальности «патологическая анатомия» (наиболее терпимая для меня из всей медицины, потому что не надо лечить больных, которых я, как выяснилось в процессе обучения, боюсь). Но я еще удерживала свою по-детски беспардонную и требовательную часть-игру в жестких рамках — вплоть до одного утра.

То было в больнице № 50 в раздевалке непривычного корпуса, не патологоанатомического: по какой-то причине, уже не вспомню какой, временно полагалось оставлять верхнюю одежду здесь, а только потом идти на вскрытия. Если знакомый до последней пробирки, до мельчайшего белого развода на сером мраморе секционного стола интерьер патанатомии воспринимался как дом родной, то здесь неожиданно почувствовалась больница — место, где люди страдают и умирают. Я вошла в эту темноватую просторность из тревожной и горьковатой весны, а сумку мою оттягивал не учебник и не гистологический справочник, а новый роман Стивена Кинга — здоровенный кирпич, но не могла я его сегодня не взять, в автобусе читала, оторваться не могла… И там, возле гардеробного окошечка, в процессе расстёгивания куртки, настигло меня осознание: дальше ничего другого не будет. Я стану ежедневно ездить в эту больницу, или может быть в другую; дослужусь до зав. патанатомическим отделением или до зав. кафедрой, напишу диссертацию — сперва кандидатскую, потом докторскую, — увижу её напечатанной… Но никогда, никогда не увижу напечатанными свои произведения, которые упорно продолжаю писать, показывая только очень близким подругам. И навсегда обреку себя на участь читателя, читателя и только читателя. С подспудным сожалением: «А ведь и у меня могли быть свои изданные книги! Ну, пусть не как у Кинга, не с таким уровнем известности… Но своё, ведь могло?»

И такая зазияла пустота, что я застыла в недорасстегнутой куртке. А когда молния проскользила до конца, я оказалась уже другой. На что-то решившейся…

Да, признаю, тяготение к литературе — вещь живучая, и сколько ни срезай его под корень, сколько ни гоняйся за ним с мухобойкой, убить его трудно. Разве что вместе с собой. Суицида я не захотела, а потому параллельно аспирантуре пошла учиться журналистике и литературному творчеству — в то заведение при «Литературной газете», которое тогда именовалось Гуманитарной академией, навевая образы перипатетиков, гуляющих в античных садах. Впоследствии ИЖЛТ.

Глава 3

Начало славных дел

Оно у нас всё-таки было. Отмечание. Торжественное празднование моего вступления на кривую доро… на литнегритянскую стезю. Вдвоём с мужем. Пивом. В конце июля, незадолго до моего дня рождения, и почти сразу после того, как мужу сообщили пренеприятнейшее известие: православные лотки в метро закрываются, работы у него не будет уже в конце года, а может и раньше… Или — преприятнейшее? Не будет подъемов в пять-шесть утра (Олег не заставлял меня вставать вместе с ним, но невозможно не проснуться, когда спишь в одной постели), постоянной стирки черных (непременно черных) брюк и рубашек — дело не только в религиозной сдержанности, в метро все, даже торговцы, пачкаются как рудокопы; не будет инфекций, которыми он болел сам и приносил в наш общий дом… И наконец-то Олег сбреет лишнюю растительность с лица! Я его полюбила, когда его узкое лицо заканчивалось усами и клиновидной бородкой как у Дзержинского, а он ради работы на православном лотке отрастил лопатообразную бородищу. Которая и впрямь повысила выручку. Но чтобы украсила его, сказать не могу. «Купец Калашников», — высказалась свекровь по поводу сына в бороде, и то, что мне не придется каждый день видеть купца Калашникова, уже стоило литнегритянских трудов.

Но действительно ли эти труды способны нас прокормить?

Итак, в конце последнего рабочего дня Олега я подошла к его лотку в переходе станции метро «Комсомольская». Естественно, я, как и он, должна была в этом случае соблюдать православный дресс-код: широкая вельветовая юбка в пол (никаких брюк!), полностью закрывающая руки, несмотря на жару, белая кофточка и белая бандана (завязывать узел под подбородком меня не заставил бы никакой дресс-код). После того, как Олег уложил оставшийся товар — книги, платки, ювелирку — в коробки и отправил с шофером (пока таскал одни коробки, я караулила другие), мы пошли на второй этаж Ярославского вокзала. Там тогда было кафе. Времени было уже около десяти, но алкоголь в те времена отпускался круглосуточно. Мы сидели за столиком кафе, пили пиво и закусывали фастфудом как хулиганские батюшка и матушка. Тут-то и выяснилось, что к моему начинанию муж относится скептически.

— Сколько-сколько у тебя записано в контракте? Тысяча семьсот пятьдесят долларов за роман? По-твоему что, это такие уж большие деньги?

— Плюс три тысячи рублей! Почти двух тысяч долларов в месяц тебе мало?

— В месяц? А ты сможешь писать роман в месяц? У тебя же в контракте записано — два месяца!

— Два — это крайний срок. Чего там столько времени делать? Роскошные эпитеты придумывать? Оттачивать стиль? Поднапрягусь и успею за месяц. Ещё и время останется писать что-то своё.

— Не успеешь.

Пессимизм спутника жизни как обычно начал вгонять меня в злость.

— Вот и успею!

— Как?

— Как угодно! Хоть ползком! Хоть кишками по асфальту!

— Ну, вот так и будем жить, — он горько скривил рот в своей еще не подстриженной бороде. — Кишками по асфальту…

Хотя формально мы праздновали моё получение новой работы, после этих слов праздник можно было сворачивать. Пессимизм переполз и на меня. Впереди ждало беспросветное будущее с требованием выкладываться каждый день по полной программе — как Олег на своей церковной работе, только без физических нагрузок. Зато с ментальными, о величине которых я пока не имею ни малейшего представления.

В самом деле, с каких помидоров я вообще решила, что смогу за такой короткий срок — ну, пусть за два, а не за месяц — справиться с полностью незнакомой работой? Талант? Но талант до сих пор всегда проявлялся свободно, приходил, когда хотел. А тут — делать это изо дня в день. И делать не абы как, на отвяжись, а чтобы результат получился — и чтобы он удовлетворил заказчика. А вдруг талант возьмёт отгул, а то и отпуск? Вдруг получится, что хотела я заработать, а в результате попала на деньги? Лютый стыд. После такого только тяжёлая депрессия из-за того, что даже на таком поприще я оказалась ни на что не способна…

Чтобы избежать такого исхода, я принялась за подстилание соломки. Первым делом пришлось уложить в голове новое понятие — авторский лист. Я слышала его и раньше, но как-то никогда не вживляла в собственный быт. А теперь оно грозило стать не гостем даже, а постоянным собеседником, почти членом семьи. Пятьсот тысяч знаков — таковым предполагался намеченный объём романа. Больше — можно, меньше — ни-ни.

И тогда, разделив количество тысяч этих самых знаков на количество намеченных дней, я попала в собственноручно организованную кабалу. Я математически удостоверилась, что если выдавать каждый день по двадцать тысяч знаков, то можно управиться в двадцать пять дней, ну пусть даже месяц. И ещё добавить время на перечитывание материала с начала до конца, чистку хвостов и всякий экстренный случай. Месяца в полтора уложиться как нефиг делать.

Назавтра, проводив мужа, я села за компьютер. Чудесное время — семь часов утра! Весь мир еще только продирает глаза, а я уже позавтракала и занимаю рабочее место. Как это непривычно: мое рабочее место — за компьютером, где мне предстоит сочинять… Прямо засесть и — вперёд! С места в карьер! Я бесхитростно начала с самого начала, с первой главы: искусствовед, специалист по русской иконописи, приезжает на похороны матери в Москву, которую покинул в конце перестройки. Мать ни за что не соглашалась перебраться к нему во Францию: она хотела провести закат своих дней в гигантской коммунальной квартире на Пречистенке в компании старух, с которыми сроднилась за пятьдесят с лишним лет. По приезде искусствовед обнаруживает, что мать вполне для преклонного возраста здорова и знать не знает о своей скоропостижной кончине. Такова первая ласточка из стаи событий, причудливым и зловещим образом связанных с картиной великого Леонардо «Мадонна с хорьком», некогда принадлежавшей его семье (попутно выясняется, что искусствовед наш из польских аристократов) и бесследно, казалось бы, исчезнувшей во время Второй мировой войны. Разобраться в происходящем гложет только майор Пронюшкин, которому придется ради этого посетить маленький городок, когда-то принадлежавший Польше, потом СССР, а теперь Нэзалэжной…

Мне не терпелось добраться до западноукраинской природы, до сумрачной дождливой погоды, до овеянных дыханием сурового католичества музеев, в одном из которых Пронюшкину предстояло пережить экстремальное приключение в объятиях «железной девы»; описание огромной коммуналки, похожей на ту, где прошли первые пять лет моей жизни, тоже не представляло никаких трудностей. Правда, чем-то это все-таки отличалось от моего привычного способа работы… Чем же? Хотя бы тем, что когда меня увлекала волна собственного произведения, то в голову не приходило отмечать: «Та-ак, полстранички напечатала… осталось еще полторы…» Теперь же ко мне в голову подселился контролер, который после каждого абзаца лез в меню «Статистика»: «Ну-ка, сколько я уже наработала? Сколько еще осталось?»

На 13 523 знаках меня подкосило. Нет, что писать дальше, я представляла, и рабочий настрой (стоит ли тратить на него слово «вдохновение»?) пока что не иссяк. Можно было бы добить желаемые двадцать тысяч. Но позвоночник вовсю сигнализировал, что от сидения за компьютером он не то что сильнее обычного искривился, а закрутился штопором, а в области лба скапливалось мутное чувство, как при лихорадке. Решив, что если прошло всего полдня, а я уже почти выполнила дневную норму, то ни к чему себя загонять, я прилегла на диван с томом энциклопедии: надо освежить в памяти подробности о живописи эпохи Возрождения. Потом приготовила салат и съела без особого энтузиазма: любая необычная тревожная ситуация отбивает у меня аппетит. После салата вместе с насильственной сытостью должен был наступить новый приступ трудоголизма. Мог, но не наступил. На компьютер с пыточным стулом-вертушкой я смотрела с отвращением; мозг лениво перебирал какие-то сведения по поводу коммунальной квартиры, но одновременно искал, чем бы более приятным заняться… Нечего тут! Давай работай! И я ринулась на новый штурм синопсиса. И своего первого романа. Ничего, не боги горшки обжигают! Всё когда-то бывает в первый раз. И нечего трусить. Вот, когда в ИЖЛТ шла, разве не боялась? Боялась. А всё в итоге оказалось зашибись.