Литнегр, или Ghostwriter

Но — читатель?.. Когда я задумывалась о том, какие люди читают моё литнегритянское творчество, то против воли начинала смущаться. Всё-таки занятие это не совсем честное — попросту обман населения… Да, работа гострайтера всегда сопряжена с обманом, но этот обман может быть минимальным. Допустим, политик, спортсмен, актёр или просто человек с необычной биографией хочет написать мемуары, а литературных способностей нет. В таком случае на помощь придёт литобработчик — фактически тот же литнегр, — который, записав воспоминания этой яркой личности на диктофон, обработает их и представит в удобочитаемом виде. Естественно, на обложке будет значиться имя яркой личности, но это и понятно: читатель не ищет изысков стиля, он жаждет узнать изнутри о жизни персонажа, которого постоянно видит на телеэкране… Пишут же спичрайтеры государственным деятелям речи? Ну, не может один человек уметь всё! И если ты купил книгу, подписанную именем политика и содержащую подлинные воспоминания политика, значит, он получил, что хотел.

Однако я занималась кое-чем другим. Я должна была писать вещи не документальные, а художественные, пусть даже маловысокохудожественные; создавать литературу, пусть даже её мусорную часть. А для этой части литературы личность автора тесно, проникновенно слита с текстом — по крайней мере, так привыкли думать читающие люди, так и я когда-то думала. Как же мне с этим быть — мне, которой долго приходится собираться с силами, чтобы выдавить из себя даже мелкую, даже из вежливости бытовую ложь? Чтобы подыскать моральное обоснование, пришлось вернуться в прошлое.

В тоскливое прошлое. Я только что закончила институт и поступила в аспирантуру, благо нет большого количества желающих возиться с микропрепаратами и защищать диссертации в годы девяностые, смутные и безденежные. Но я одна, без мужа и детей, у меня есть пенсия по инвалидности, так что кафедральная зарплата не кажется такой уж микроскопической, а защищаться рано или поздно всё равно придётся, все говорят, что с моими мозгами не миновать мне научной степени, так уж лучше сразу, пока не утеряны полученные в институте знания и есть драйв… Но драйва надолго не хватило. Слишком быстро это всё переродилось в рутину: текучка вскрытий, студенты, кафедральные собрания с их вечными состязаниями между двумя партиями, профессора и завуча, с кисло-вежливой борьбой бульдогов под ковром; сбор опухолей в хирургическом отделении, поездки с ними на край московской географии за метро Молодёжная в кардиоцентр, темнота и зелёное свечение в электронном микроскопе… И ве-еч-ная зима-а-а-а! Нет, поскольку в аспирантуре я пребывала два с чем-то года, между двумя зимами вроде положено было вклиниться хотя бы одному лету, но почему-то, стоит вспомнить то, что было до защиты диссертации, картинка перед глазами одна: густой фиолетовый вечер, переходящий в полярную ночь. Снега, снега и снега.

И ещё — книги. Покетбуки в мягких обложках: читать что-то надо, без книг мой подсевший на них организм просто вырубится, а на серьёзную литературу не хватает ни времени, ни сил. Я, разумеется, читала и свои любимые ужасы, но качественные ужасы в наших широтах попадаются не настолько часто, чтобы их хватило для повседневного рациона. Так что на помощь пришли детективы. Не всякие: бандитско-ментовские, где действие крутится вокруг больших бабок и борьбы за власть, отсекались ещё на подлёте. Наиболее притягивали повествования о заурядных людях, в чьи жизни вторгается нечто неведомое, и пусть оно получало в конце концов реалистическое объяснение, я готова была продираться сквозь механистические, иногда надуманные подробности расследования, чтобы хоть на миг сквозь них просквозила тайна. Ведь тайна — это моё! Моё главное! Бывают люди тайноцентричные и явноцентричные, и первые достигают меньшего, зато живётся им по-своему легче, потому что действительность для них всегда расцвечена дополнительными оттенками: сквозь бытовизм сквозит изнанка, которая неуловима и влекуща, и если существует тот свет, я взыскую в нём не райских кущей: пусть мне там откроют самую большую тайну на свете.

… Диссертация, снега и книги, в которые можно уйти, чтобы не спрашивать себя: мне действительно нравится жизнь, которой я живу? Я действительно этого хотела? Хотела ли я этого или чего-то другого? Неудобные вопросы — тем неудобные, что я отлично знаю ответы. Книги я пишу всю жизнь. И хочу, чтобы они печатались. Хочу зарабатывать этим. А никакой не медициной! И, чтобы забить эти неудобные мысли, беру чью-то чужую книгу и ныряю в неё с головой…

Ну да, рука моя не потянулась к Двудомскому даже в период аспирантуры. Но был перед глазами пример подруги, умной и образованной, нестандартно мыслящей, которая во время крупных семейных передряг перешла на рацион, состоящий исключительно из любовных романов. Что естественно, то не позорно! Так что я решила, что работаю для людей, находящихся в сложной жизненной ситуации. Эдакая сестра милосердия. Да, я не открываю своего имени, но это и неважно: не всё ли равно для больного, в чьей руке блеснёт шприц с обезболивающим? Думая об этом, я проникалась к читателям Двудомского искренней симпатией. Отдохните, мои дорогие, а я буду стараться, чтобы вы получили удовольствие. Тем более что мне самой это не противно…

— Тебе это точно не противно?

Олег избавился от предчувствия, что я не смогу справиться с этой работой, убедился: справляюсь. Даже с удовольствием слушал о том, как меня на ней полюбили. Ему нравится, когда меня хвалят. «Жена — слава мужа», — повторяет он в такие моменты.

— Мне нормально. Более чем! Я даже втянулась.

Дело происходит за завтраком. Беру крекер из пачки.

— Хотя на самом деле все милицейские детективы — лютое безобразие.

— Лютое! — подхватывает Олег. — Нечеловеческое! Ангелическое!

Это из передачи «Финал мира». Произносить надо голосом Дудина — тем самым, который пробудил меня от медицинской спячки ещё до прихода в ИЖЛТ. Сижу, понимаешь, над своей диссертацией за полночь, фоточки опухолей в разрезе на листики клею, чтоб не заснуть, включаю радио — и тут, блин, текст Жана Рэ в сочетании с интонациями, подымающими мёртвых со дна Тихого океана, у меня аж фотографии из рук выпорхнули. Подумала: то ли пророка слышу, то ли гения. То ли впечатляющего, но пережимающего с пафосом актёра. Впоследствии, когда я с Дудиным познакомилась, чаша весов склонилась в сторону гения. Пять языков в анамнезе, среди них — латынь и греческий, рассуждения буквально на любую гуманитарную тему, в какую ни ткни пальцем. Не Искушевич, но близко. И гораздо нестандартнее. И не так академично.

С чего он мне пришёл на ум — с утра? Э, да ладно. Главное, нам тут с Олегом уютно с утра за общим столом. Фрагмент «Финала мира» вписан в наш общий код, которым, если обмениваешься, то ничего не приходится разъяснять.

И хорошо.

Глава 8

О книге — по обложке

Мы встретились зимой недалеко от моего дома возле церкви Филиппа Митрополита. Там на углу есть книжный лоток, которым я вообще-то пренебрегаю, предпочитая соседний, где продаются по очень низким ценам книги, которые не пользуются популярностью — и именно поэтому способны меня заинтересовать. Но сегодня меня привлёк лоток, на котором продаются вполне себе популярные книги. Сердце забилось, как только глаз выцепил название, словно рефлекторная дуга пролегла между глазом и сердцем, минуя мозг. Мозг в это время тщательно пытался понять, что за ерунда такая? — но абсолютное, уверенное знание уже захватило, заставило остолбенеть на месте. От восторга? Или от досады? Это мой роман, мой первый вышедший в крупном издательстве роман! Но ведь не мой, не под моим именем? Да какая разница, когда уже влечёт прикоснуться к обложке, на которую залетают из-под зелёного тента снежинки, увидеть на рыхловатой дешёвой бумаге фразы, которые я пять месяцев назад видела на экране собственного компьютера. Дополнительное вознаграждение. Сверх гонорара.

Вообще-то от издательства мне полагался экземпляр. Даже три. Но я хотела получить его немедленно! Поэтому не стала вдаваться в расчёты, какую часть гонорара я сейчас потрачу, купила книгу, в которой, я знала, не найду ни единого упоминания о себе. Ни на обложке, ни на титульном листе, ни в выходных данных. Моя книга — без меня. Это было внове. Но это было то, к чему надлежало как можно скорее привыкнуть. Вступить в сложные взаимодействия с собственным текстом, каким он становится на бумаге, что-то одобрить, от чего-то в отвращении содрогнуться. Сделать выводы.

Признаюсь: я так и не осилила собственный роман целиком. Однако так отрадно выхватить несколько кусков то из одного, то из другого места, полюбоваться, иногда машинально потянуться отредактировать, вспомнить, что изменить ничего нельзя, полюбоваться всё-таки тем удачным, что в редактуре не нуждается… А ведь получилось!

И тем не менее… Взглянешь на обложку — и облом: имя-то не твоё стоит. Значит, все твои «получилось» припишут Двудомскому.

Зато все «не получилось» тоже припишут ему же. Да, я боюсь несовершенства! Этого проклятия, когда все говорят «Отлично получилось», говорят «Супер!», говорят «Да чего ты паришься, мне нравится», — а я не верю, потому что смотрю на страницу опубликованного под моим именем и вижу там полный позор, который просто невозможно не увидеть, а те, кто хвалят, наверное, делают это из жалости или просто литературно слепые, и мне кажется, после такого позора нельзя жить, но я живу, вот только печататься как-то больше не хочется, не хочется являть собой ходячий позор. А тут — такой удобный способ не опозориться, и печататься, и в то же время не сидеть без дела, и в то же время за это платят… Спасибо тебе, Аллочка, за такую прекрасную работу! А то, что под чужим именем скрываюсь всё-таки я… Ну что ж, просто спрячу это знание в шкаф.

Шкаф, где свалено то, что полагается хранить от всего света, у меня обширный. Там хранятся мои слабости вроде привычки читать за едой, положив ноги на табуретку — если меня застать за этим, я вздрогну и подскочу. Там хранятся многие личные предпочтения, включая любимую начинку для блинчиков в «Теремке» — почему-то не могу сознаться мужу, что мне нравятся с карамелью, а не с салатом «Цезарь». Там толпятся сексуальные фантазии — когда я узнала из интернета, что поклонников того, что я считала страшно извращенным, целые толпы, стало чуть полегче, но до сих пор я дерзаю выпускать их на свободу только лишив слишком моего, нигде не встречающегося, а значит самого возбуждающего компонента, только причесав под вкус толпы. Там заперта значительная часть того, что я пишу, потому что по интимности это приближается к сексуальным фантазиям, хоть, казалось бы, что общего?

Порой меня берет жуть от того, что такая огромная часть моей жизни таится в шкафу. Если сравнивать ее с той, которая предъявляется всем, получается… что же получается, что я там и живу — в шкафу? Там ведь пыльно и душно, и очень темно. Зато безопасно. При мысли об опасностях, которым я подвергнусь, стоит явить людям хотя бы самую безобидную часть себя, сразу начинает казаться, что шкаф — вполне уютное местечко. В конце концов, там можно удобно устроиться, а вдохновение, которое иногда вторгается во внутренний мир, отправить наружу — в литнегритянство. За это еще и деньги платят.

И я то и дело рассматривала обложку. Не только для того, чтобы в очередной раз полюбоваться именем Двудомского и примириться с тем, что я отныне тоже Двудомский, но и для того, чтобы удивиться: какое отношение эта обложка имеет к тому, что я написала? Но о таинствах созидания обложки, о, мой любознательный читатель, я узнала, проработав в издательстве около года. И поделюсь сейчас с тобой.

Театр начинается с вешалки. Рыба — с чешуи. Книга — с обложки. Казалось бы, о том, что присутствует на обложке, в этих записках говорить нечего: литературный негр здесь не при чём… Ан нет, всё-таки при чём! Поэтому поговорим.

Законченный и отсылаемый по электронной почте в издательство роман всегда несёт два маленьких довеска: аннотацию и изложение. Аннотация — это те несколько строчек, которые печатаются на задней стороне обложки, чтобы привлечь читателя… По крайней мере, я относилась к аннотации именно так. Другие, бывает, вдаются в раскрытие преступления, отметая версии, которые сами же и воздвигают в начале романа. Например: «убит генеральный директор фирмы ритуальных услуг „Закат“ Антон Парфентьевич Соловец. Веские улики указывают на его бывшего друга, а впоследствии конкурента Василия Курилкина. Однако постепенно следствию становится ясно, что жена покойного Ада Люциферовна что-то скрывает…» Ну и к чему это ведёт? К тому, что предупреждённый читатель будет проскальзывать взглядом страницы, посвящённые Курилкину, стремясь поскорее добраться до Ады Люциферовны. Полромана так проскользить можно!

Вообще-то литнегру глубоко фиолетово, кто и как будет читать его роман, но я из чистого альтруизма (гонорар от этого не зависит) старалась, чтобы читатель за свои деньги получил удовольствие. А какое тут удовольствие, если ещё до начала чтения тебя выводят на правильную версию? Тогда написали бы прямо на обложке кто убийца! Поэтому в аннотации я изъяснялась обиняками, выдавая завязку и чуть-чуть ход расследования: «Генерального директора фирмы ритуальных услуг „Закат“ Антона Соловца убили, вогнав ему в живот осиновый кол. Кто мог желать ему смерти? И какие опасности подстерегают работников похоронного бизнеса в России?» А уж там читатель пусть гадает по ходу действия: злобный Курилкин настолько ненавидел своего бывшего партнёра, что всерьёз считал его вампиром, или холодная красавица Ада, обожающая готический прикид и чёрный цвет, окрутила доверчивого Соловца ради получения доступа к мёртвым телам? Детектив — это шахматная партия. Выигрывая в ней, читатель чувствует разочарование. Значит, не следует давать ему фору.

Вторая цидулька, прилагаемая к роману — краткое его изложение. На полторы странички или чуть меньше. Редакционный предрассудок гласит, что изложение делается для художника, дабы он знал, что рисовать на обложке… Почему предрассудок? Чтобы понять это, вернёмся к моему первому двудомскому. Как ты помнишь, читатель, в романе играли немалую роль произведения искусства. Корпя над изложением, я, неопытная юная литнегритянка, из кожи вон лезла, стараясь утрамбовать в полторы странички все сюжетные линии. Упоминались там и картины Леонардо, и бывшие польские замки, где преступники хранили уворованное достояние человечества, и «железная дева», в объятия которой чуть было не попал майор Пронюшкин… Словом, материала для художника пруд пруди!

И что же в итоге оказалось на обложке? Угадали: то, что даже в бредовом сне нельзя связать ни с романом, ни с изложением. На картинке, точнее, коллаже, актёр, который обычно играет майора Пронюшкина, прижимал к себе не присутствующую в сюжете блондинку. На майоре — дублёнка и шапка, на блондинке — песцовая шуба. Самое оно, учитывая, что дело в романе происходит среди лета и носит явно отпускной колорит…

В качестве Двудомского я стала автором пятнадцати заказных романов. Чтобы сосчитать среди них случаи совпадения между картинкой и изложением, хватит одной руки — даже если рука имеет неполный комплект пальцев… Постепенно я прекратила беспокоиться по этому поводу. А изложения начала писать в таком духе: «Дело происходит в Сочи, жарким летом. Сюжет заключается в незаконном изъятии органов у пациентов частной клиники и перепродаже их за рубеж. Филипп Иннокентьевич Дракин — маленький, черноволосый, в очках — нуждается в операции удаления камня из желчного пузыря. Его оперирует доктор медицинских наук Семён Бекбулатович Томилин — толстый, рыжий, лысоватый…»

Иногда срабатывало. Я не хочу сказать, что художник специально изображал очкастого брюнета Дракина и рыжего лысоватого Томилина, но что-то из перечисленного на обложку всё-таки попадало. Например, толпа легко одетых людей. Или набережная в Сочи. Или руки хирурга в резиновых перчатках.

Но чаще всего, думаю, художнику было просто неохота заморачиваться тем, что я там понаписала. Зачем, если всегда есть беспроигрышный вариант — ляпнуть на обложку сзади и спереди кадры из сериала с узнаваемым актёром в роли Пронюшкина! Первые, которые подвернутся. А там уж пускай читатель ломает голову, соотнося обложку с начинкой.

Это меня ничуть не удивляет: в проекте каждый рядовой труженик — что художник, что литнегр — делает свою часть работы с изрядной долей отвращения, стремясь побыстрее отделаться. Кто меня удивляет, так это главный редактор, который должен был, по идее, заметить диссонанс обложки и содержания в подавляющем большинстве книг проекта и принять какие-то меры. Либо художника обязать следовать изложениям, либо нашу братию избавить от бессмысленного писания оных.

Однако всё оставалось по-прежнему. Изложение — священная корова. Одна из тех традиций, бессмысленность которых ясна всем, и которую, однако, все поддерживают… Почему? Очевидно потому, что она — традиция. Других объяснений у меня нет.

В ту зиму я продолжала ещё выбираться в ИЖЛТ, то на лекции, то в кулуары, читала вслух на переводческой студии у Искушевича, но всё старое — новое пока не получалось писать. И всё же я старалась не терять прежнюю среду, дававшую мне столь многое.

Из прежней среды вынырнул ещё поразительный Дудин. Вдруг получилось, что я в силах оказать ему услугу: у него проблемы с зубами, а у меня, всем известно, много знакомых стоматологов… Полная благоговения — сподобилась разговаривать с гением! — я набрала его номер телефона. В трубке зазвучал тот голос, который запомнился по радиопередачам «Финал мира», — на редкость благосклонно зазвучал. Мы поговорили о тамплиерах, о философии истории, о фольклоре балканских народов, о… Находясь в потоке его рассуждений, я теряла всякую опору, пока вдруг неловкая догадка не осенила меня: да ведь он не понимает, с кем разговаривает! Я служила лишь подбрасывательницей новых точек, от которых он пролагал сложные маршруты своих рассуждений. Помнил ли он, что я — Фотина Морозова? Я не стала проверять. Оставила ему координаты лучшего стоматолога, какого знала (быть может он потом и не сообразит, откуда они взялись: подумает, что подбросили тамплиеры или кроулианцы), побыла ещё немного в потоке его мыслей (поток был неостановим, его хватило бы ещё на год) и попрощалась. Если даже он не помнил, кто я такая, было бы нелепо обижаться. На гениев не обижаются.

Я не хотела терять прежнюю среду. Просто у меня вечно образовывался то новый синопсис, то новый дедлайн. Поэтому среда теряла меня. И в какой-то момент потеряла совсем.

Глава 9

Между нами, негритянками

Зато наша с Аллой переписка стала интенсивнее. Мы делились адресами букинистических магазинов и рассказами о свежепрочитанном и свежеувиденном. Мы обсуждали преподавателей ИЖЛТ. Мы обменялись семейными сведениями: я узнала, что у неё есть почти взрослая дочка с классическим домашним именем Тата (Татьяна или Наталья? Может, Тамара? Так и не спросилось), а она — что у меня есть муж, который, после того как ушёл с церковной работы, занялся собственным музыкальным лейблом. С Аллиной стороны периодически возникал некий Волк, с которым она обсуждала синопсисы и правила готовые романы, хотя роль этого мужчины в её жизни оставалась неясной: то ли коллега, то ли собрат по увлечению литературой, то ли любовник приходяще-уходящий… Однако, о чём бы мы ни беседовали, тема литнегритянства неизменно всплывала в письмах: так беременные в коридоре женской консультации обсуждают утреннюю тошноту и анализы мочи. Литнегритянство — столь необычное состояние организма, что хочется потолковать о том, что происходит, с товарищем по… нет, «по несчастью» не скажешь. Но по определенного рода тяготам — вне сомнения.

До чего же мы разные! Выяснилось, что Алла никогда не начинает писать прежде, чем уяснит последовательность всех эпизодов и то, как они происходили: неделя, иногда и больше уходит у нее на этот предварительный труд. Я так не смогла бы! Стоило получить синопсис, как меня тотчас окружала толпа: будущие персонажи толкались локтями, наперебой лезли на первый план, и надо было срочно запечатлеть что-нибудь из того, что они вытворяли, чтобы узнать о них побольше. А сюжет — сюжет они сами образовывали. Иногда они его меняли — не радикально, не до смены убийц и жертв, но достаточно для того, чтобы наполнить книгу иным содержанием, превратить ходульную детективную схему в рассказ о гневе, мести, жадности, любви, о том, куда все эти страсти порой приводят… Что бы я ни планировала для персонажей сначала, они все могли изменить, ввести новые эпизоды, сделать старые всего лишь фоном. Так стоило ли тратить неделю на бесполезный труд?

Общаясь с Аллой на эту тему, я лучше понимала себя. Свои особенности. Свои функциональные преимущества и недостатки.

И, как ни удивительно, обнаруживала, что не я прошу у нее советов, а она у меня…

Ещё Алла наконец-то поделилась своим рассказом. Рассказ был милый… ну да, почему-то именно слово «милый» первым приходило на ум, заранее критически настроенный — потому что мы обязывались быть критиками друг для друга. Действие разворачивалось на новогодней вечеринке за городом, и почему-то всё происходящее до болезненности напомнило мои одинокие бдения на студенческих каникулах в зимнем санатории, где было полно ровесников, однако я не смогла найти там компании, хотя, в общем, и не искала, просто если не складывается, то не складывается; несмотря на то, что в рассказе компания очень даже имелась, но её весёлость и шумность лишь подчёркивали одиночество героини, которая пыталась понять, любима она или нет, и отчаянно хотела быть любимой, и отчаянно сомневалась, что способна ею быть. То, как она замерзает в лесу, куда забралась вслед за любимым лыжником, было описано хорошим языком, не без сентиментальности, которой я даже чуть позавидовала: никогда не умела её себе позволять, а ведь для массового читателя это, пожалуй, самое оно, то, что надо вставлять время от времени как изюминку. В общем, рассказ получился негромким, но точным, с той проникновенностью, которая нередко избегает именитых писателей и ночует на страницах неизвестных публике, но настоящих авторов.

От Аллы же я узнала определенные тайны двудомского двора, то есть издательства Хоттабыча, то есть самого Хоттабыча. Когда-то в советские времена он был писателем, правда, малоуспешным: по крайней мере, его фамилия мне нигде не встречалась. Но с перестройкой он одним из первых понял, что люди хотят читать не Булгакова с Солженицыным, а всякую ерунду. Более того, Хоттабыч просек, какую именно ерунду хотят читать люди. В те времена страна, двигаясь победным шагом к распаду, не замечала этого, пялясь в телеэкран. Страну захватили в плен Изауры, Марианны, Лусии… Вот этих латиноамериканских барышень (точнее, сеньорит) и привлёк себе на службу Александр Давидович. Что он сделал? Да просто посадил энное количество людей просматривать сериалы и перекладывать их события в текст.

«Хуанита проснулась ранним утром и распахнула окно. Бразильский ветер овеял ей лицо ароматами фенхеля, жожоба и только-только начинающей расцветать ореганы. Но пиршество природы не согревало встревоженную душу рыжеволосой красавицы. „Придёт ли Анхелио?“ — стучало в висках. Накануне вечером они расстались так внезапно и так неловко…»

На Хуанитах, Анхелио и донах Педро Хоттабыч с лёгкостью могущественного джинна раскрутил издательство и сколотил первоначальный капитал, который позволил ему издавать что-то более серьёзное — например, детективы… Впрочем, не только детективы. Случалось мне в стенах издательства в ожидании бухгалтера, а соответственно и гонорара, брать со стеллажа в коридоре и начинать перелистывать какую-нибудь книжицу; чаще всего — из родного проекта, но также нередко и незнакомую, которая заинтересовала вдруг оформлением или названием… Свидетельствую: несмотря на то, что прибыль для Хоттабыча стояла на первом месте, а также на втором и почётном третьем, но случалось ему между делом издавать довольно неожиданные вещи. Странная проза, фантастика о революции и гражданской войне… Собственно, эти книжицы, попадавшиеся в руки, не давали мне уйти. Они внушали надежду, что хотя бы третьим эшелоном, не претендуя на популярность и вообще ни на что, я всё же могу оказаться здесь издана. Когда-нибудь. Как-нибудь. Если как следует постараюсь и зарекомендую себя очень прилежным, обязательным и талантливым литературным негром.

О Двудомском Алла не распространялась. Но я и так основное знала. Прочитала в сети сама.

Жил-был в позднем СССР весьма энергичный и жизнелюбивый следователь прокуратуры. Водил компанию с экономистами, артистами, инженерами, уголовниками, журналистами… много с кем водил! Любил застолья, любил выпить, со вкусом посидеть и порассказывать истории из своей без шуток обширной практики. За столом часто оказывался журналист Дубов, тяготящийся своей повседневной текучкой срочной словесности и желающий вырулить на привольную писательскую стезю. Слушая байки советского сыска, он сообразил: а почему бы и нет? «А почему бы и нет?» — откликнулся на его предложение Двудомский, и соавторы на основании одного случая из следственной практики соорудили детективный роман… Впрочем, насколько подходило к этой паре слово «соавторы»? Пусть «со», но всё-таки «автор» — по идее это человек, который что-то пишет. На деле писал только один; второй лишь излагал историю. Роман в итоге получился — знаменитый в конце восьмидесятых роман «Как-то раз на Маросейке», который был дважды экранизирован и выходил сумасшедшими тиражами, попав в струю — точнее даже, в нарождающуюся волну произведений о бандюках. Соавторы поимели гешефт и решили, что есть смысл продолжать. На первом этапе тандем «Двудомский» имел свой стиль — стиль журналиста Дубова, которому выпал шанс ощутить себя писателем. Однако спустя некоторое время он ощутил себя им слишком сильно и перестал удовлетворяться заработками при необходимости скрывать своё имя. Дубов ушёл в свободное плавание, которое совершает и по сей день; писатель он конечно не первой величины, но собственной известности ему хватает. А Двудомский окончательно превратился из человека в проект и прочно осел за границей в любимом русскими классиками Баден-Бадене. По крайней мере, вёл он себя достойно: заполонив своими (то есть нашего проекта) книгами все магазины и лотки, на телеэкранах не мельтешил, широкомасштабных интервью о своей гениальности и нравственных вопросах современности не давал, не фотографировался ни с политиками, ни со сладкими кошечками-собачками…

А может, мельтешил — раньше, до того, как я автоматически начала делать стойку на все материалы, связанные с Двудомским? Я-то пришла в проект, когда это имя успело не только забронзоветь, но и оказаться неоднократно обгаженным голубиными лужицами.

Сейчас, когда Двудомского уже нет в живых, я жалею, что так и не проконтактировала с ним. Ведь у меня имелся телефон для экстренной связи (с адским количеством циферок из-за расположения за границей). Но я так и не сделала шаг навстречу, не позвонила, не сказала: «Здравствуйте, я ваш гострайтер». Вроде бы — кому и зачем это надо? Сейчас жалею. Было бы о чём написать сейчас в этом романе. Хотя бы о голосе: какой он был — хриплый, тонкий, мягкий, начальственный, вальяжный? Как отреагировал Двудомский на мой вопрос — отзывчиво откликнулся и всё объяснил, направил к редактору, рекомендовал не беспокоить его по таким мелочам?

Возможность узнать это осталась нереализованной. Как и многое в жизни.

«Имя, сестра, имя!» Ты, конечно, ждешь, читатель, что я проговорюсь, на кого работала. Может быть, даже пытаешься восстановить это по случайно просочившимся деталям. А может провоцирующе хмуришь брови: «Ну, если неясно, кто эти псевдописатели, какой вообще в книге смысл? Надо, чтоб начистоту, с документальными подтверждениями, черновиками, договорами. Без них — недостоверно: вдруг ты все придумала?»

Не пытайся, на провокации не поддамся. Будто не плевать мне, во что ты веришь, а во что нет! Я тебя в глаза не видела и дальше не увижу. Брошу лишь подсказку, что в этой книге есть стопроцентно правдивые детали романов и писательских биографий, перемешанные с сугубо вымышленными; если ты способен отличить одно от другого — дерзай! А насчет имени… Ну узнаешь ты, что твой любимый писатель создан литературными неграми. И-и-и-и?.. Если наркоман узнает, что его дилер убивает людей пачками, не платит алименты десятку своих детей от разных жён, а вдобавок в четвертом классе травил безобидного очкарика, неужели ты считаешь, наркоша перестанет покупать у него героин? Вот то-то же. Проблема не в том, что дилер — плохой человек, а в том, что наркоман сидит на игле.

А если ты не собираешься слезать с иглы, какая тебе, к чёрту, разница?

Глава 10

Секреты мастерства и кое-что о страусах

Постепенно я нарабатывала профессионализм.

Я натыкалась на всё новые подводные камни и открывала для себя маленькие хитрости литнегритянской работы. Так, оказалось, что событий синопсиса хватает обычно на половину заказанного объёма. Казалось бы, ну и нормально, пусть роман получится маленьким, но напряжённым, на Западе все популярные романы примерно такие… Ан нет! В стране Достоевского издатели требовали от детективов солидности и весомости — точнее, увесистости. В результате русская поп-продукция середины нулевых страдала водянкой: вместо стремления к лаконичной занимательности бедняга негр обречённо размазывал по страницам пейзажи, философские рассуждения, родственников и знакомых главных героев… Но вот наступает момент, когда традиционные источники «воды» исчерпаны, а до желаемого объёма недостаёт четырёх авторских листов — и что дальше?

А дальше я, словно кролика из шляпы, вытаскивала дополнительную сюжетную линию. В синопсисе она отсутствует, но каким-то краем должна быть связана с ним. Приблизительно так: если жертву убили в поезде, милиция выходит на след организованной преступной группировки, промышляющей кражей багажа в поездах. Ура, тема найдена! Теперь описывай себе вдоволь структуру группировки, её главаря, её профессиональный жаргон, забавные случаи из практики — например когда воры стибрили чемодан сотрудника серпентария, набитый змеями… И хотя пьяному ёжику (а тем более среднепроницательному читателю) понятно, что похитители багажа здесь ни при чём, а убийцу требуется искать среди ближайшего окружения жертвы (основная сюжетная линия), зато литературный негр обрёл материал, которым он заполнит четыре авторских листа. И сдаст роман. И получит гонорар, во имя которого всё и делалось.

Довольно быстро я пришла к выводу: если нормальный роман — плод единения писателя и музы, то роман заказной — продукт борьбы литературного негра с синопсисом, который из помощника склонен превращаться во врага. Кто побеждал в этой борьбе? Подозреваю, потребитель нашей с Двудомским продукции. Который почему-то ведь продолжал всё это покупать и читать…

Так что же читатель — тот, ради кого, по идее, крутится-вертится вся колоссальная издательско-литнегритянская махина? Тут властвуют двойные стандарты. С одной стороны, издатель вроде бы бдит над тем, чтобы издательство выпускало то, на что клюнет читатель… Хотя что первично, а что вторично, спрос рождает предложение или предложение создаёт спрос, и как читатель узнает, что это ему нужно, если он не видел ничего, кроме бандитско-ментовских войн, — это вопрос другой. Но, по крайней мере, как источник денег читатель удостаивается какого-никакого уважения. Однако его не уважают во всех других аспектах. И я на собственном опыте убедилась, что трудно не заразиться неуважением, которым пропитана вся работа как литературного негра, так и взаимодействующего с ними редактора.

В начале работы я чувствовала себя сестрой милосердия, обязанной помогать всем страждущим и обремененным без разбора. Постепенно всё чаще стал всплывать вопрос: какой он — читатель проектов? Почему у него начисто отсутствует… даже не литературный вкус, а тот отдел мозга, который улавливает, что книга вообще бывает как-то написана, что в ней, на минуточку, есть не только сюжет? Ничем иным нельзя объяснить то, что читатель не замечает разницы между литнегритянскими стилями. Всё же невозможно утрамбовать себя до конца, до такой степени, чтобы подверстаться под безликость: один пишет длинными периодами — у другого абзацы из трёх строчек; один заинтриговывает читателя массивными описаниями — другой развлекает диалогами, составляющими три четверти текста… Как можно всего этого не видеть? Как?

Однажды мне довелось побывать на экскурсии в подмосковном хозяйстве, где выращивают страусов. Грациозные пернатые жирафы расхаживали внутри просторной бетонной ёмкости, похожей на безводный бассейн. При попытке сфотографировать такое существо оно чуть не склюнуло мобильник. «А они вас узнают? Привязываются?» — растроганная длинными ресничками вокруг страусиных гигантских глаз, спросила я служителя. «У них памяти хватает на три дня, — поставил он крест на моей сентиментальности. — Дальше наступает перезагрузка».

Типичный читатель проекта глупее страуса: памяти хватает на один роман. Дальше наступает перезагрузка. То, из-за чего придирается к литнеграм Хранитель Информации — логические несостыковки, полностью меняющие биографию постоянные персонажи, накладки в описаниях семейной жизни главного героя — проходит бесследно для читателя проекта, не оставляя на его безмятежном потребительстве новых романов ни следа. Хранитель Информации об этом знает и потому не слишком придирается: на моей памяти не было случая, когда из-за такой мелочи велели бы переделывать роман. Сроки поджимают, скорей-скорей, сойдёт и так, для кого там стараться!

Мне трудно сказать, каковы представления о мире у страуса; что они считают возможным в принципе, что невозможным. Удивился бы страус, если бы на его глазах слон взмыл в небо как воздушный шарик, понятия не имею. Но точно знаю, что представления о возможном и невозможном у читателя проекта крайне размыты. Его не смущает огромное количество Двудомского на всех придорожных лотках, он искренне верит, что роман в пятнадцать авторских листов возможно накалякать за три недели и ещё при этом вести светскую жизнь, и никак не ограничивать себя в жизни личной, и после всего успевать ещё лопотать в интервью о светских новостях, о детях и домашних питомцах. Нет, вряд ли типичный читатель проекта тупее страуса. Но где-то на его уровне точно.

Но если читатель проекта настолько презренное существо, почему я всё-таки упорно вылавливаю алогичности синопсиса и довожу сюжет до максимально возможной внятности, стройности и продуманности? Зачем, теряя в скорости, возвращаюсь к предыдущему абзацу и правлю фразу, которую, точно знаю, проскользят глазами и не заметят? Ради кого это всё?

Во-первых, для себя: писать детектив, в котором концы с концами сходятся, а события вытекают одно из другого, намного легче (ну, мне, по крайней мере). Во-вторых… тоже для себя, но прошлой: для наивной, но неглупой потребительницы детективов. Помнится, в эпоху аспирантуры попалась мне одна книжуся. Главную героиню преследовала девушка, которая представлялась именем цирковой артистки, умершей много лет назад и очень на неё похожей. В конце концов выясняется, что они обе — дочери от разных отцов той самой артистки, ныне здравствующей, просто сменившей имя… И вот на этом моменте поехала моя читательская крыша. Допустим, главная героиня могла ничего не знать о прошлом матери — хотя вроде бы времена «Принцессы цирка» давно миновали, и такая деятельность позором не считается. Допустим даже, бывшая акробатка уничтожила все свои фотографии циркового периода, о котором хотела забыть. Но как, ну как, спрашивается, девушка могла не заметить сходства преследующей её фурии с матерью и с собственной персоной, которую ежедневно видела в зеркале? Я осталась разочарована: мне подсунули обманку! И теперь мне как-то не хотелось подсовывать обманку… не страусу — самой себе.

Ну а в-третьих, и для редакторов немножко тоже. Раз уж я в издательстве на хорошем счету, надо беречь собственную репутацию. Вдруг когда-то предложат что-то и под своим именем издать. Разве не для этого сюда шла?

Вообще-то да. Вообще-то для этого. Правда, чем дальше, тем реже об этом вспоминаю. Когда я в последний раз писала что-то не заказное? Всё для читателя проекта, чтоб он сдох!

Но зачем же так себя ограничивать? Втянувшись и осмотревшись, я осмелела. Во мне пробился азарт написать что-то своё. И я даже знала что: роман о музыкантах, чья область — независимая электронная музыка. Не то, чтобы я её любила (хотя отдельные произведения и даже альбомы мне нравились), но тесное общение с мужем, занимавшимся этим разделом искусства, открыло мне столько странных человеческих судеб и специфических взаимоотношений, что отказаться от такого богатого материала было просто невыгодно. Если же сюда приплюсовать линию падшего ангела — и того, для чего ему понадобилось склонять на свою сторону трёх музыкантов, живущих на расстоянии многих километров один от другого… Вещь начинала складываться. И то была редкая разновидность вещи, которая сама выбирает себе название.

Поначалу я пыталась её притормозить. Что за глупости: писать параллельно два романа, за себя и за другого? Да это же вовсе никакой жизни не останется! Некогда будет ходить по магазинам, заниматься сексом, даже в ближайший парк выползать… Так я себя запугивала и отговаривала в то время, как мозг уже распирало от новых героев, диалогов, сюжетных поворотов. И опыт подсказывал: легче выпустить это всё на бумагу, то есть на просторы нового файла, чем пережимать и заталкивать обратно. На второе уйдёт гарантированно больше сил. А силы мне нужны. В том числе на официальную работу, то есть, тьфу, просто на работу гострайтера.

Прямой расчёт: чем больше отдашь, тем больше останется!

Этот декабрь вспоминается как время бешеное, но замечательное. Главное, я выяснила по ходу дела: отношения с заказным романом устаканиваются, когда знаешь, что в день сможешь уделять ему всего лишь пару-тройку часов, и хочется побыстрее отделаться и взяться за своё. Своё шло вольно, подгонять его не требовалось, регламентировать тоже. А когда настал момент (ну, он всегда настаёт по ходу очередного собственного романа) пригонки одних частей романа к другим, их согласования и ликвидации накопившихся противоречий, заказная писанина оказалась спасением. Тихим островом, на котором фактически ничего не надо придумывать, потому что всё придумали за тебя. Отдохнуть на этом островке, и снова ринуться на просторы собственных внутренних бурь…

Попутно обнаружилось: то, что пишется искренне, пропотевает в то, что пишется по заказу. В главном, ну, то есть в собственном, романе наиважнейшая часть действия происходила в Санкт-Петербурге, в мутном пасмурном обледенелом городе, полном старых бывшекоммунальных квартир с загадочными кладовками и антресолями, заполненными всяким хламом, среди которого можно отрыть настоящие музейные достопримечательности — если вы не страдаете лишней брезгливостью и не слишком боитесь пыли. В романе о майоре Пронюшкине, расследующем преступления в сфере пластической медицины, слой пыли покрывал шкаф в комнате военного санатория, сохранившего мебель и интерьеры сталинских времён; именно на шкафу был обнаружен дневник убитого хирурга, изменивший ход расследования… Два текста, свой и не свой, сближались, смыкались в точке, которая вроде бы даже зародилась не в моей голове, настолько она казалась функцией окружающей среды, окружающей зимы, не слишком холодной, но тёмной, своей облачностью и сумеречностью предназначенной для порождения фантомов. Ничего не приходилось делать, только плыть сквозь эти сумерки, только бредить наяву, точнее, на любимом ноутбуке, который вёл себя послушно. Памятуя, каким подспорьем были для меня в прошлых процессах написания своих романов шутеры, я поставила на ноутбучок, как раз по его скромным возможностям, старую игру «Hexen», но «Ведьмы» меня не увлекли: то ли времена упоительного «BLOOD» навсегда для меня минули, то ли просто слишком много было компьютера в тех насыщенных днях, тратить зрение ещё и на игры было бы избыточной роскошью.

Вместо зрения я предпочитала нагружать слух. И было чем! Так как роман был о музыкантах, причём того направления, к которому принадлежал и Олег, странные звуки — порождения неведомых большинству групп — наполняли мои сны и явь. Хорошая задача — отразить музыку в слове, хорошая хотя бы тем, что невыполнимая, Гофману не удалось, а мне? Всякие мелодические созвучия — точно не моё, тем более что музыка, о которой пишу, не всегда мелодичная, кое-что и за музыку непривычный слушатель не признает, но может, подойдёт ритм? Где-то ритм, где-то ассоциации, вызываемые определённым набором звуков… Это было трудно. И это засасывало.

До чего же я, оказывается, была счастлива в том декабре!

Собственный роман закончился сам собой, именно так и тогда, как и когда хотел. А заказной как обычно я завершила и отослала в срок.

После этого, уже часов в одиннадцать, в нашей квартире раздался телефонный звонок.

— Фоти-ина, — спотыкающимся голосом, — это Вадим, ваш редактор…

— Добрый вечер, — я вспомнила человека, с которым столкнулась раз в начальственном кабинете, худенького потёртого интеллигента с длинным носом и какими-то серыми ускользающими глазами. — Что-то не в порядке?

— С романом… всё в порядке… не волнуйтесь… Я звоню вам сказать, как я люблю ваш стиль… я получаю ваш текст, и мне не надо смотреть от кого, я вас безошибочно узнаю с одного абзаца…

Удивительно звучали такие признания в начале двенадцатого. Да ещё эта выспренность и этот спотыкающийся голос… Я подумала, что человек нездоров. Возможно, у него высокая температура. Но вне зависимости от того, болен редактор или нет, я знала, что в его похвалах есть доля истины. Я и не заметила, когда превратилась для издательства в самого качественного Двудомского — одного из самых качественных, по крайней мере. Несмотря на мой произвол касательно семейства майора Пронюшкина, несмотря на пренебрежительное отношение к персоне героического майора и его старых друзей, что-то в том, что я пишу, цепляло людей. Мои романы хорошо раскупались: не видела их на лотках распродаж, куда обычно стекались целые тонны двудомских разных сортов и разновидностей. Возможно, у меня даже образовался свой читатель. Неведомый читатель замаскированного писателя… Н-да. Здравствуй, признание: вот уж не подумала бы, что ты таким бываешь!

А ещё у меня образовался почитатель. В виде того самого редактора, который взял моду звонить мне ближе к полуночи и признаваться в любви к моему стилю. Если в первый раз это было в некотором роде приятно, то потом стало тревожить и раздражать. Что бы это значило? Загадка какая-то…

Глава 11

Снова Розеткин

За всеми этими заботами я совершенно забыла об Алле. Однако она сама объявилась с просьбой: не выскажу ли я своего мнения о двух романах Андрея Розеткина? Точнее, разумеется, о двух романах, написанных для Андрея Розеткина. Романы были с умеренным мистическим компонентом: нет, не хоррор, не готика, скорее нравоучительно-бытовые повествования, где столкновения с потусторонним миром даёт возможность герою понять, как он был неправ, и измениться; где злые получают в финале наказание, а добрые — награду. Мне такая морализирующая впрямую в лоб линия всегда была, пожалуй, не близка, но — почему бы нет? А вот написано было так себе. Даже не так себе, а откровенно халтурно. Вместо того чтобы выпускать персонажей постепенно и знакомить с ними читателя, автор вытаскивал их в кульминационные моменты как кроликов из шляпы, либо сваливал всех в кучу, из-за чего финал представлял собой подобие праздника города, где в толпе с трудом можно различить отдельные знакомые лица. Иных персонажей, возникших для чего-то в начале, он непринужденно терял или переименовывал. Язык соответствовал композиции: независимые деепричастные обороты типа «подъезжая к сией станции, у меня слетела шляпа» резвились, как бациллы в общественном туалете; о трех «который» в одном предложении даже упоминать не стоит. Душераздирающее зрелище. Неужели Алла, которая еще недавно писала тонкие милые рассказы, опустилась до такого?

Нет. Как выяснилось, не Алла. С удивлением узнала я, что Розеткин за то время, пока я трудилась на Двудомского, изрядно продвинулся. И вообще, он больше не Розеткин, а — Ток. Это резко, необычно, это запоминается. Видно не у меня одной вызывала смех его настоящая фамилия… Так вот, Розеткин оставил позади своё смешное прошлое: он формирует настоящий проект, под который уже набрал литнегров. Литнегры молодые, неопытные, к тому же работают они способом, который мне всегда казался диким: разбивают роман на части, и каждую часть пишет отдельный литнегр. Неудивительно, что текст представляет собой уродливое лоскутное одеяло!

Ну, раз я могу сказать, где и в чём напортачили безвестные труженики нашего фронта, почему бы мне не сделать этого для Аллы? Во мне проснулся азартный критик, а он во мне тоже водится, не сомневайся, читатель, и просыпается, завидев что-то настолько прекрасное, что так и тянет проанализировать — из каких компонентов складывается его красота, или настолько отстойное, что просто невозможно пройти мимо и не пнуть; последнее, наверное, характерно для всех нас, литературных неудачников. Так мы на миг кажемся себе чуть выше, чем есть.

«Короче, Аллочка, дело к ночи! Опишу, как планирую выйти из положения. Извини, если не всегда покажусь корректна, но если уж меня пригласили консультантом, я обязана внести в историю болезни и данные осмотра, и свой диагноз. Тем более что больной небезнадёжен. Хотя лечение предстоит основательное…

Прежде всего — о том, что мне нравится. Сюжет сам по себе хороший, закручен качественно, все эти найденные-обретённые родственники, покойные в том числе, добавляют ему готичности. Сразу же — недостаток: все кульминационные точки, когда происходят важные для героя открытия, преподносятся на манер deus ex mahina: ему всегда их сообщает кто-то другой или они обрушиваются на него буквально с неба. Герой же занимается лишь тем, что страдает — сначала на почве поисков любви, потом её последствий. Может, есть смысл сделать его сам-себе-детективом, который, превозмогая страдания, ведёт розыски: кто же хочет его убить? Допустим, его поразила смерть банкира, он начинает раскапывать его биографию и через ряд этапов выходит на частную школу. Не добившись помощи у психиатров, углубляется в литературу и там натыкается на описание порчи; вспоминает события встречи с Олесей, строит собственные догадки… Хочется же, чтобы герой был лицом активным, а не боксёрской грушей. Возникает недоумение: как же Владислав добился успехов в бизнесе, если в романе он — такая размазня?

Кстати, чтоб уж не возвращаться больше к герою: тебе не кажется, что его слишком много? В начале эта монологичность не чувствуется, главы через три-четыре — осознаётся, после середины текста здорово утомляет. Я посоветовала бы разнообразить действие, перебрасывая его от персонажа к персонажу: показать Владислава и его злокачественную трансмутацию глазами охранника, бывшей жены, матери и т. п. Не стоит выкладывать семейные данные одним куском в начале: лучше разбить их на небольшие порции и перемежать действием. И не забывай старый, но всё ещё работающий приём „на самом интересном месте“.

Ну и вот наконец с гробовым вздохом подхожу к самому проблемному органу нашего пациента — к мистической линии. Тут мой диагноз — аплазия: врождённое недоразвитие. Мистической линии, собственно, нет. Её якобы присутствие обозначают два слова: „энергетический вампиризм“. Боюсь, самими словами давно никого не удивить: тема вампиризма, в том числе и энергетического, обсосана уже со всех сторон. Есть в этой сфере произведения действительно выдающиеся, с которыми конкурировать трудно. Естественно, как знакомый с ними читатель, я жажду узреть: как же, по версии нового автора, всё это происходит? Энергетическая вампирша — как она дошла до жизни такой? Были ли у нее природные предпосылки, позволяющие видеть „чёрные дыры“ в мире и в человеке? Практиковала ли она дьявольские культы? Если основа вампиризма научно-фантастическая, то как выглядит (утрирую) машинка для отбирания энергии у других и присовокупления её себе? Что и как именно проделывала вампирша с жертвами? И всё это надо показать! В красках, в действии! А без этого остаётся пародийная „училка-кровопийца“, к которой не испытываешь ни неприязни, ни жалости, ни вообще каких-либо чувств. Для статьи в газете наподобие „Знака судьбы“ (16 тыс. зн.) это было бы туда-сюда. Для романа в 10 а.л. — прискорбно мало.

В общем, мой вывод: двумя-тремя страшными эпизодами тут не отделаешься. Нужна полноценная параллельная линия энергетической вампирши».

Алла поблагодарила за дельные замечания и снова исчезла. А я вернулась к своему Двудомскому.

Загадка звонящего по ночам редактора разъяснилась случайно. Однажды трубку снял Олег и, передавая её мне, предупредил:

— В зюзю пьяный.