Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, сестра.
– У миссис Д. и миссис Х. диабет, так что для них специальная еда, смотрите, не перепутайте ничего.
– Хорошо, сестра.
– Того, что осталось, хватит и для ходячих пациентов, которые сейчас в комнате отдыха. Пожалуйста, отнесите им и узнайте, не хочет ли кто-нибудь добавки.
– Да, сестра.
– И еще…
Одна из младших медсестер обернулась, живо и весело откликнулась: «Да?»
– У вас шапочка неправильно надета. Пожалуйста, обратите на это внимание после обеда.
Улыбка исчезла, губы сжались.
– Да, сестра, – пробормотала она.
Я понимала, что́ она чувствует, поскольку сама в свои первые годы в больнице противилась то тем, то этим правилам. Но что делать, дисциплину нужно поддерживать…
Все шло своим чередом, по заведенному порядку, и я, хотелось бы думать, помнила, что кому из больных нужно и кто что предпочитает. Но одну историю я всегда вспоминала, когда приходило время раскладывать обед: тот переполох, который я однажды устроила при раздаче обеда в годы своего обучения.
Мне было восемнадцать, я была нервной и неуклюжей, и, хотя я старалась изо всех сил, постоянно что-то шло не так – обычный кошмар каждой начинающей медсестры. В жесткой женской иерархии, царившей в больнице, я чувствовала себя как рыба, выброшенная из воды на берег.
Однажды старшей палатной медсестре потребовался какой-то особый катетер, и она попросила меня одолжить его в другой палате. Осознавая важность своей миссии, я быстро пошла (бегать нам было строго запрещено!) в палату сестры Коллинз. Как раз наступало время обеда, и я никого не застала. Решив, что сестра, должно быть, раздает обеды, я бросилась на кухню. Людей на кухне не оказалось, зато там стояла тележка с едой. Санитары поставили ее прямо поперек прохода, чего я, конечно, никак не ожидала. Я влетела на кухню и наткнулась на тележку, которая накренилась и затем повалилась на пол. Тарелки с едой: мясо с подливой, рыба в белом соусе, картошка, капуста, морковь, рисовый пудинг, чернослив, заварной крем, печеные яблоки, желе – все понеслось потоком по кухне и затекло под раковину. Ужас пригвоздил меня к месту, я уставилась на учиненный разгром. Колеса тележки медленно крутились в воздухе. Я развернулась и выбежала – да-да, выбежала! – из кухни. Вокруг по-прежнему не было никого, никто не видел, как я входила и выходила, и значит, никто не мог заподозрить меня в произошедшей катастрофе. Завернув за угол, я перешла на быстрый шаг и направилась в другую палату, чтобы одолжить тот самый катетер. Час спустя в столовой для персонала все наперебой обсуждали удивительное происшествие на кухне – надо же, перевернулась тележка, нагруженная обедами! С тех пор, раскладывая больничную еду по тарелкам, я всегда об этом вспоминаю. Наверняка девушки не раз недоумевали, почему я во время раздачи улыбаюсь или тихонько хихикаю…
После обеда я пошла в мужское отделение, чтобы проследить, как пройдет переезд мистера Уотерса из общей в одиночную палату. Давно пора, думала я: этот страшный кашель тревожил других пациентов, но теперь мистер Уотерс не мог кашлять, и это было еще страшнее. Мокрота скапливалась и булькала в его груди. Смерть от удушья – одна из самых страшных, а если мы не примем меры, мистер Уотерс умрет именно так. Я закрыла занавеской его кровать и попыталась применить аспиратор, чтобы удалить избыток жидкости из легких.
– Мне очень жаль, что я пришла с этим жутким насосом, но, поверьте, он поможет вам, – сказала я, стараясь избежать встречи с его испуганным взглядом.
Что-то страшное сжимало его легкие, дыхание требовало невыносимого напряжения. Тяжело видеть, как человек задыхается. Однако, когда страдание становится невыносимым, приходит естественное облегчение: из-за нехватки кислорода в мозгу сознание мутнеет, и наступает физическое и умственное угасание – оно нападает быстро, как ястреб, бросающийся на добычу.
– Мистер Уотерс, мы решили, что вам будет лучше в маленькой палате. Там два окна, и можно постоянно держать их открытыми. Вам там будет намного легче дышать, – мягко произнесла я.
Он кивнул и сжал пальцами край простыни. Я одна была рядом с ним, но ощущала чье-то незримое присутствие. Видел ли он, чувствовал ли он это призрачное нечто? Боюсь, этого никому из нас не дано знать, пока не пробьет наш час.
Я позвала санитаров, и они явились с каталкой.
– Думаю, будет лучше, если мы перевезем его прямо на кровати, вместо того чтобы перекладывать сперва на каталку, а затем на другую кровать, – предложила я.
Санитарам это было сложнее, потому что так было неудобно заворачивать за углы, но они не спорили. И его удалось перевезти – очень вовремя. Подумать только, всего два дня назад он сидел в кровати, слегка наклонившись вперед. Да, он был плох: его щеки пылали, губы были синюшного цвета, а грудь беспокойно вздымалась – он дышал в четыре раза чаще нормы. Однако взгляд его был ясным, а ум бодрым, он наблюдал за происходящим в палате и за людьми вокруг. Теперь же вся воля к жизни ушла, уступив место усталости.
Я позвала младшую сестру-студентку и показала ей, как наладить подачу кислорода и использовать аспиратор. Я объяснила ей все подробности: надо сказать, техника стала куда лучше, чем десять лет назад, когда я сама училась. Поручив девочке-медсестре (она действительно была почти девочкой, с нежным пушком на коже и свежим лицом) остаться с умирающим мистером Уотерсом, я пошла за лекарствами для уколов. По пути к шкафу с «опасными препаратами» я размышляла о том, какую ответственность мы возлагаем на санитарок и студенток. Зачастую они, совсем еще дети, попадают в больницу прямиком из школы, из класса, с хоккейного поля или из спортивного зала, а мы требуем от них быть при умирающих – это работа, от которой в страхе и отвращении сбежали бы многие взрослые. Влияет ли такая близость к смерти на восприятие жизни? Несомненно, наши сестры кажутся очень бодрыми и энергичными, с неистощимой способностью к смеху. Как бы тяжела ни была наша работа, я никогда не замечала в этих медсестрах той сонной апатии и поглощенности собой, которую так часто можно встретить у молодых девушек.
Радиация не могла уменьшить злополучную опухоль в легких мистера Уотерса. Она могла чуть-чуть отсрочить распространение рака, но повлиять на ход болезни было не в наших силах. Увы, мистер Уотерс сам довел себя до могилы курением, легкие были разрушены, и медицина была не властна обратить вспять это разрушение. Два дня он то приходил в себя, то снова терял сознание, в его легких все время что-то булькало и клокотало, и он медленно тонул. Но он страдал не так сильно, как мог бы, потому что за ним был хороший уход – и каждые четыре часа он получал бромптонский коктейль. Мистер Уотерс не осознавал ни того, что происходит с ним, ни того, что творится вокруг, и, кажется, ему не было больно. Мы не старались вернуть его к реальности, не заставляли принимать лекарства, не пытались применить к нему никакие методы «деятельной медицины». Его восприятие было настолько замутнено из-за слабости и утомления, что его жизнь заканчивалась медленно, будто во сне.
Каждое утро в начале смены я ожидала обнаружить пустую одиночную палату, но он продержался еще двое суток. Как удивительна жизнь – человек может так долго пребывать между ней и смертью! Однако на третий день палата была пуста, и ночная сиделка сообщила, что проблески жизни прекратились. Занавес опустился.
Семья в сборе
У мистера Элиаса Робертса была огромная семья, которая, казалось, росла с каждым днем. Родом с Ямайки, они иммигрировали в Англию в начале 1950-х годов в поисках лучшей жизни, образования и перспектив для детей. Они сошли с корабля полные надежд, празднично одетые, но ступили на израненную войной английскую землю. До лучших времен было еще далеко. В работе не было недостатка, потому что восстановление страны шло полным ходом, но вот подыскать жилье оказалось почти невозможно. В конце концов мистер Робертс нашел комнатку на верхнем этаже заброшенного дома для себя, жены и младших дочерей, а старшим детям пришлось заботиться о себе самостоятельно.
Мистер Робертс попал в больницу Марии Кюри с диагнозом «рак простаты». Ему уже провели простатэктомию в Ройал Фри, и к нам он поступил на лучевую терапию, но многочисленные костные метастазы не оставляли сомнений в том, что для лечения уже слишком поздно.
Еще в юности я узнала, что мужчины, испытывающие трудности с мочеиспусканием, носили при себе катетер, спрятанный под шляпную ленту. Когда нужно было помочиться, они сами вводили себе катетер. Поначалу это непременно приводило к инфекции, но иммунная система способна с ней бороться, и после первых атак инфекции тело получало защиту от бактерий, водившихся под лентой.
Тогда люди редко обследовались на рак. Некоторые мужчины шли к врачу, но лечение было примитивным – им прописывали мочегонные средства, цитрат калия, ячменный отвар, запрещали пить алкоголь. Конечно, ничего не помогало. Позже, в 1940-х годах, при раке простаты стали выписывать женские гормоны эстроген и прогестерон, чтобы сократить опухоль, но и это вряд ли было особо эффективно. В результате у многих мужчин был раздутый мочевой пузырь, наполненный остаточной мочой, которая не могла выйти ни естественным путем, ни даже через катетер. В таких случаях нужна была операция с доступом через брюшную стенку и введением надлобкового катетера. Однажды, когда я исполняла всякие мелкие поручения в хирургической бригаде, в операционную привезли мужчину с бугром в нижней части живота – это выпирал его мочевой пузырь. Бедняга не мочился уже несколько недель. Ему не удавалось ввести катетер даже под анестезией из-за огромных размеров простаты. Пришлось сделать надлобковый доступ, чтобы вывести более галлона мочи. Мужчина умер от хирургического шока.
Понятно, что это был крайний случай, худший из виденных мной, но многим мужчинам приходилось неделями лежать в постели в ожидании простатэктомии – с постоянным катетером, круглосуточным дренажем, ежедневным промыванием мочевого пузыря, уремией, антисептиками и антибиотиками. Так что иногда мне думалось, что катетер за шляпной лентой и то лучше.
Все эти процедуры смущали чувствительных пациентов: ведь из-за нехватки мужского медперсонала проводили их по большей части молодые медсестры. К слову сказать, сами процедуры были достаточно примитивными. Вот пример из книги Уилсона Харлоу «Современная хирургия для медсестер» (Modern Surgery for Nurses, 1956):
«Есть множество способов закрепить постоянный катетер в мужской уретре. Один из методов заключается в присоединении четырех гибких проволочек или двух кусочков узкой ленты к катетеру. Их концы, длиной четыре – шесть дюймов, отгибаются вверх и фиксируются у основания пениса лейкопластырем или бинтом. Также фиксатор можно соорудить из кусочка листовой резины; он прикрепляется к пенису и катетеру благодаря системе отверстий и шпилек».
Я не знаю, через какие унизительные процедуры пришлось пройти мистеру Робертсу до и после простатэктомии. Но к моменту, когда он попал в Марию Кюри, рак распространился настолько, что надежды на излечение не было. И все же наш Главный назначил ему шесть сеансов радиотерапии, чтобы попытаться приостановить распространение опухоли, и еще восемь на случай, если первые сеансы приведут к обнадеживающим результатам.
В нашу больницу мистер Робертс приехал не один – его сопровождали два старших сына и жена. Она была ничем не примечательной женщиной, но при взгляде в ее доверчивые карие глаза на ум приходило слово «цельность». Женщина сказала, что вообще-то хотела бы ухаживать за мужем дома, но у них одна комната на целую семью, и туда ведет лестница из шестидесяти четырех ступенек. Главный заверил ее, что мы будем хорошо о нем заботиться и навещать его можно будет в любое время, хоть днем, хоть ночью. Доктора, по моим наблюдениям, легко раздают подобные обещания, совершенно не думая о том, как оно все получится на практике.
Мистер Робертс поблагодарил его:
– Дни мои сочтены, спасибо вам, добрый доктор. Моя жизнь уходит от меня, но она продолжится в моей семье, – он нежно сжал руку жены и продолжил, обращаясь к ней: – Господь дал, Господь и взял, на все воля Божия, да будет благословенно имя Его.
Жена прошептала в ответ:
– Благословен Господь в Его мудрости.
– Аллилуйя, – отозвались мальчики, и один из них издал горестный вопль.
Мама тут же сделала ему замечание:
– А ну, прекрати шуметь, Абрахам! Добрым сестрам в их тихой палате только криков не хватало!
Удивительно, как быстро подействовали слова, произнесенные такой крошечной женщиной!
Главный улыбнулся и, выходя, произнес:
– Я передаю его в ваши умелые руки, сестра.
Вскоре ушла и жена, поскольку две младшие дочери Робертсов должны были уже вернуться из школы, но юноши остались с отцом: они работали в ночную смену на товарном складе неподалеку и не спешили домой. А так как приближался официальный час посещений, я согласилась.
В те времена расписание посещений соблюдалось строго. На мой взгляд, даже слишком строго, но больничную дисциплину надо было поддерживать. Я с радостью смягчала правила, когда могла, но приглашение Главного заходить без стеснения и днем и ночью – это было уже слишком. Как бы то ни было, посетителей, собравшихся снаружи, впустили в больницу в три часа дня. Одному или двум нужно было поговорить со мной, но по большей части я спокойно занималась проверкой лекарств и оборудования и оформляла документы. В четыре я попросила сиделку позвонить в колокольчик, чтобы объявить об окончании времени посещений, и почти в ту же секунду послышался стук каблуков в коридоре. В палату вошли три женщины. Старшая была одета в костюм, а две девушки помоложе – в красивые платья. Все они были в шляпках и белых кружевных перчатках. Я окликнула их, и они оглянулись.
– Мы пришли навестить папу, – откликнулась одна из них.
– Но время посещений закончилось, – неубедительно ответила я.
– Доктор сказал, можно приходить всегда. И днем и ночью. Так сказал доктор.
– Да, но…
Старшая выступила вперед, скрестив руки на груди.
– Это что за «но»?! Ты вообще кто такая?
– Я старшая медсестра этой палаты, – сказала я, надеясь, что мой голос звучит уверенно.
– Ну да, как же! – презрительно хмыкнула она, – Такая молодая – и старшая медсестра? Ха! Вот в Кингстоне старшая медсестра – сильная, здоровенная, полвека прожила, знает, как с мужчинами обращаться. Не то что ты, тощая девица.
Я была совершенно уничтожена.
Посетители собрались уходить, а мы стояли в дверях и загораживали проход. Я отступила в сторону, и женщины приняли это за приглашение войти в палату. Молодые люди поднялись им навстречу. Один из них поцеловал двух юных девушек, называя их сестричкой Фэйт и сестричкой Мэрси, а второй обратился к старшей:
– О, тетя Адорация! Что это вы тут делаете, давненько вас не было видно, – и он мягко переступил с ноги на ногу.
– Нечего тут со мной шутки шутить, племянничек. Я, милый мой Захария, пришла к моему больному брату Элиасу. Так что нечего тут ухмыляться, а то я эту ухмылочку быстро сотру с твоей глупой рожи!
Юноша сел и непринужденно пожал подвижными, как вода, плечами. Посетительнице принесли стул, и она уселась почти вплотную к мистеру Робертсу.
– Брат Элиас, Господь послал тебе гостя, посланника…
– Это вас, что ли, тетя Адорация? – спросил один из сыновей.
– Да помолчи ты, дерзкий юнец! Брат Элиас, Ангел Смерти пришел к тебе, но ты твердо веруй в Господа нашего и не падай духом, аллилуйя.
– Аллилуйя, – эхом отозвались девушки.
Несколько задержавшихся посетителей уставились на них. Пора было вмешаться.
– Уже десять минут пятого, время посещений закончилось. У нас много работы, и я вынуждена просить вас уйти.
Дама поудобнее уселась на стуле и сняла перчатки, а потом ответила:
– Доктор говорит, можно приходить когда угодно. Днем и ночью. Мне жена Элиаса так сказала. Я приехала из Ноттинг-Хилла, чтобы побыть с моим братом Элиасом.
Она вытащила шпильки из шляпки, воткнула их в фетр и сняла головной убор – понятно было, что это означает.
– Ну уж нет, – пробормотала она, – эти тощие девицы… Мэрси, подай мне сумку.
И она достала из сумки две подушечки, уселась на одну из них и подложила под спину вторую, а потом победоносно взглянула на меня:
– Адорация Консолация да Сильва не собирается выслушивать указания от тощих девиц, – заявила она и жестом приказала мне убраться из палаты.
Девушки хихикали в кулачки и переглядывались. Юноши смотрели в потолок и тихо посвистывали. В некотором потрясении я пошла к сестре-хозяйке.
– Что?! Главный разрешил этим людям приходить в любое время, днем и ночью?!
– Да, это при мне было.
– Ох уж мне эти врачи! Мы бы и без них заведовали больницей, даже лучше было бы! – ворчала она по пути в палату.
Впрочем, борьба с самого начала была неравной. Матрона была старше, но она обладала мягкой натурой и не могла противостоять миссис да Сильва, которая, конечно, победила по очкам. В конце концов мы договорились, что во время необходимых процедур палата будет закрыта для посещения, а семья может ожидать в комнате для посетителей на первом этаже.
Когда все пятеро ушли вниз, я подошла к мистеру Робертсу. Он был очень плох, лицо его казалось серым и изможденным. Он еле мог двигаться, но все-таки выговорил: «Спасибо, сестра». Я проверила его мочеприемник, увидела следы крови и решила увеличить дозу цитрата калия и давать ему больше жидкости. Надлобковая рана была чистой и исправно заживала. Я спросила, больно ли ему, и он выдохнул: «Не больше обычного». Но что это означало? Боль нельзя измерить количественно, и мы не можем оценить, насколько больно другому человеку[8]. Мистер Робертс казался мне человеком очень мужественным, и с течением времени мы открывали в нем все новые прекрасные качества. Позднее Главный говорил мне, что ему редко приходилось встречать людей, ожидавших смерти с таким достоинством.
Мы закончили разносить ужин и лекарства, сменили белье и повязки, так что я решила сходить в комнату для посетителей: там ли еще родственники мистера Робертса?
В комнате оказалось уже не пять человек, а восемь. Я сказала, что двое могут подняться к мистеру Робертсу и пожелать ему спокойной ночи. Тетя Адорация тут же поднялась с места. Но в этот момент вошла миссис Робертс с двумя дочерьми, девочками тринадцати-четырнадцати лет, и я пригласила их пройти в палату. Тетя начала шуметь, что она была первая, но миссис Робертс тихо произнесла:
– Тише, сестра Адорация, не сердись. Разве ты не помнишь слов Господа нашего: «Будут первые последними, и последние первыми»? Не сердись. Идем, Даффодиль, и ты, Руби, пойдемте тихо, чтобы не нарушать вечернюю тишину.
Миссис Робертс, кажется, была единственной, кто понимал, что умирающему человеку необходимы отдых и тишина – а главное, умиротворение, чтобы встретить конец своей жизни.
Это был только первый день. В последующие три недели поток родственников был нескончаем. Одна женщина, двоюродная сестра или что-то вроде того, явилась с тремя маленькими детьми – они были милые и хорошенькие, но сущее наказание. Я не могла пустить их в палату, поэтому они носились по первому этажу. Мы выпустили их в сад, в котором обычно прогуливались амбулаторные пациенты, и они с визгом гонялись друг за другом к большой досаде садовника – он-то считал сад святилищем, куда допускаются только больные. Мы постарались сделать так, чтобы одновременно у кровати больного было не больше двух посетителей, но часто родственники приходили вчетвером или впятером. Из Бирмингема приехали братья, из Брадфорда – сестра, а сыновья и дочери, жившие рядом, приходили каждый день.
Бедного мистера Робертса совсем лишили покоя, но он никогда не жаловался и не выказывал ни малейшего раздражения. Он всегда был вежлив и, хотя еле мог двигаться и говорить, открывал глаза, улыбался и иногда шептал: «Спасибо, что вы пришли. Я рад вам», – и вновь проваливался туда, где ощущения и восприятие находятся уже вне нашего понимания.
Мы все понимали, что будет, и это действительно случилось: другие пациенты и их родные начали жаловаться.
– Почему им разрешены неограниченные посещения, а нам нет? Это несправедливо!
И да, это было несправедливо. Нам было сложно еще и потому, что у нас возникла похожая проблема с мистером Уинтертоном, пациентом-алкоголиком. В больницах спиртное запрещено, но нельзя полностью лишить алкоголика его топлива и рассчитывать, что он за одну ночь привыкнет. Он бы просто стал невменяемым. Поэтому мистеру Уинтертону на раздаче лекарств наливали дневную порцию виски. Это быстро привлекло внимание других пациентов, и некоторые стали добродушно просить: «Ну, сестра, плесните и другим чуток!»
Другие жаловались: «Если ему можно, почему нам нельзя?»
– Спиртное запрещено в больницах.
– Да, но…
Это был бесконечный спор. Мы даже закрывали глаза на то, что жена приносила ему добавку во фляжке. Она была эффектной, очень интересной женщиной – театральной актрисой, зарабатывавшей кучу денег, – и она была слепо предана ему. Мистер Уинтертон и вправду обладал удивительным мужским обаянием, и, когда он его включал, все сестры, в том числе и я, ощущали его чары.
Однажды мне позвонила какая-то женщина с вопросом о мистере Уинтертоне. Звонящим не надо давать лишней информации, поэтому я просто сообщила, что пациент чувствует себя хорошо и что у него только что была жена.
–
Я ошарашенно замолчала.
– Да, я миссис Уинтертон. А женщина, которая только что ушла, соответственно, не его жена. Она сказала вам, кто она?
– Да.
– Короче, она не его жена. А я, представьте, жена. Как она выглядит?
Я описала ее.
Поделиться книгой: