Помоги проекту - поделись книгой:
– Психиатр?
– Нет. Психиатр в этой стране должен прежде всего быть практикующим врачом, а это не мой случай. Тридцать лет назад я учился в Цюрихе у доктора Карла Густава Юнга. Мне кажется, это был величайший мыслитель нашего века и величайший толкователь человеческого разума.
– То есть в этом состояла ваша работа?
В уголках глаз снова появились морщинки, и он странно посмотрел на меня.
– Да, в этом состояла моя работа, как вы точно выразились.
– А сейчас вы ею занимаетесь? (Как же все-таки нахальна молодость!)
– Нет. И теперь вы спросите: почему? Так я вам отвечу. Честно говоря, в этой стране, при вашей новой Национальной службе здравоохранения, я вряд ли смогу зарабатывать этим себе на жизнь. Я не могу практиковать в Великобритании – нет соответствующей квалификации. Так что зарабатываю переводами.
– А что вы переводите?
– В основном психоаналитические трактаты и статьи для журналов. На французском, немецком, итальянском, голландском.
– Вы очень умны, раз говорите и пишете на стольких языках.
– В отцовском доме нам, детям, пришлось выучить основные европейские языки. Моя мать была родом из Швейцарии, с детства свободно говорила на трех языках, так что научила и детей.
Я прошлась по комнате и провела пальцами по кожаным переплетам книг, к которым было так приятно прикасаться. Видны были названия на нескольких языках, включая английский, но одно из собраний книг показалось мне непохожим ни на что.
– Что это такое? – спросила я.
Он снова бросил на меня странный взгляд, его глаза улыбались.
– Это моя греческая коллекция. Образованный человек должен быть сведущим в латыни и греческом. Это два основных языка цивилизации.
Должно быть, у меня был задумчивый вид, потому что он спросил, о чем я размышляю.
– Мне так нравятся ваши книги, ваша музыка, эти изысканные комнаты… все это.
В Уигмор-холле было полно народа. Я почувствовала, что кто-то тронул меня за плечо, и обернулась. Мне улыбался доктор Конрад Хайем.
– Какая неожиданная радость! – воскликнул он.
Я тоже была в восторге. Мы не встречались уже три месяца, потому что он неплохо контролировал свой диабет, сам себе делая уколы, и ему уже не нужны были наши посещения. Мне было жаль лишиться его чудесного общества, и я хотела продолжать встречаться с ним, но это было просто невозможно. Как медсестра я не могла посещать квартиру одинокого джентльмена, бывшего пациента, не подрывая этим свою репутацию – и, что гораздо важнее, репутацию ордена монахинь, у которых я работала. Но случайная встреча в Уигмор-холле была совсем другим делом.
Мы подошли к бару, и он предложил мне выпить.
– Пока разве что воды. Я никогда не пью спиртное до или во время концерта, потому что мне хочется быть в совершенно трезвом уме, пока я слушаю музыку. Но я выпью позже, если предложение будет все еще в силе!
– С удовольствием! Я напомню. А пока что будем пить воду! Я и сам никогда не мог понять людей, которые приходят слушать красивую музыку и при этом затуманивают свой разум алкоголем.
После концерта доктор Хайем обратился ко мне:
– Не забудьте: вы собирались выпить что-нибудь вместе со мной. А поужинать не хотите?
Я с радостью согласилась. Мы чудесно поужинали в маленьком ресторанчике на Аппер-Риджент-стрит. Он, как диабетик, аккуратно выбирал еду, но у меня никаких ограничений не было, так что я ела намного больше. Похоже, это его позабавило, потому что он опять прищурился. Затем сказал:
– Вы никогда не бывали… голодной?
– Я? Да я всегда голодна! Я съедаю огромный завтрак почти каждый день, потом по возможности пирожное или печенье в одиннадцать, на обед съедаю огромную порцию с двумя пудингами, если дадут, выпиваю еще чаю с печеньем или пирожным, затем ужинаю в семь – и я все еще голодна, и даже сейчас, в одиннадцать вечера, могу съесть второй ужин.
И как только я все это выпалила, я поняла, насколько это было бестактно – говорить такое при человеке, семья которого погибла от голода.
– Ох, – пробормотала я. – мне так жаль. Что я такое наговорила?.. Простите меня, пожалуйста.
Он улыбнулся.
– Тут нечего прощать. Естественно, молодые следуют своим инстинктам, и я в вашем возрасте тоже наверняка всегда был голоден. Хотите еще один пудинг?
Мои щеки горели от смущения, и мне показалось, что он смеется надо мной.
– Нет. Нет, правда. Но мне пора идти, уже поздно, а в восемь я должна быть уже на дежурстве.
– Тогда пойдемте.
Он заплатил по счету и галантно подал мне пальто.
В следующие полгода мы вместе побывали на множестве концертов и выступлений. Это было восхитительно. Доктор Хайем познакомил меня с утонченным миром камерной музыки. Его знания в этой области были и обширными, и глубокими, и, если он анализировал квартет перед выступлением, я получала еще больше удовольствия. Но иногда он выглядел совсем грустным, а однажды после квинтета Шуберта он просто остался сидеть на месте, уронив голову на руки. Свет уже зажегся, все двинулись к выходу. Он пробормотал:
– Идите в бар, Дженни. Я буду через минуту.
Но он не пришел, и, когда я вернулась, он все еще сидел в той же позе. Я поняла, что он думает о жене и детях. Мое сердце болело за него, но я ничего не могла сделать или сказать, поэтому я просто села рядом и взяла его за руку. Он крепко сжал мои пальцы. Бывают такие страдания и потери, которые нельзя разделить, их приходится переживать в одиночку.
В ту ночь мы с доктором Хайемом возвращались вместе на метро, а потом на автобусе, но почти не разговаривали. Он был погружен в свои мысли и воспоминания, и я не знала, что сказать. Что можно сказать человеку, который столько страдал, который все потерял? Я заснула, и меня разбудил его голос.
– Пора просыпаться. Мы уже у тоннеля Блэкуолл.
Он улыбался, наблюдая, как я пытаюсь проснуться и сориентироваться, и подал мне руку, чтобы помочь удержать равновесие. Мы вышли на тротуар, автобус с грохотом отъехал. Я посмотрела через дорогу и увидела время на церковных часах – без четверти час.
Как раз в эту секунду за шпилем расступились облака и показалась луна во всем своем серебряном великолепии. Ветер раздувал мои волосы.
– Как же это прекрасно! – сказала я. – Вы когда-нибудь видели такую красоту?
Я стояла и смотрела на луну, а он смотрел на меня. Потом я вдруг вспомнила, что в восемь утра должна быть на дежурстве.
– Мне нужно идти. Завтра длинный день.
Я протянула ему руку, чтобы попрощаться и пожелать спокойной ночи. Он взял меня за руку – и вдруг притянул к себе.
– Пойдем со мной… Не уходи. Пойдем ко мне домой.
Я застыла от удивления.
– Только ненадолго – ты мне так нужна.
Я попыталась отстраниться.
– Вы о чем?
– Ты прекрасно знаешь, о чем.
Он притянул меня ближе и попытался поцеловать, но я отвернулась.
– Не отворачивайся! Зачем ты взяла меня за руку на концерте, если собираешься отвернуться от меня сейчас?
Надо было бы сказать: «Из жалости, это была только жалость». Но я не стала. Я робко произнесла: «Не знаю».
– А я знаю, так что пойдем со мной. Просто пойдем. Я так больше не могу. Я уже пятнадцать лет не был с женщиной. Я с ума сойду.
Он обнял меня, и я почувствовала, как крепко он прижимается ко мне. Я попыталась вырваться.
– Мне нужно вернуться в монастырь. Я должна быть на работе уже через несколько часов.
– Ты маленькая монастырская ханжа, – прорычал он. – Ты не понимаешь, что́ мужчинам нужно.
– Это нечестно! – и мне не следовало этого говорить, но я добавила: – Просто вы мне не нравитесь, вот и все.
Он отскочил назад, как будто я выстрелила в него, и странный сдавленный крик вырвался из его горла. Я вывернулась, почувствовала свою силу, и у меня хватило жестокости, не говоря уже о дурном вкусе, добавить: «В любом случае вы слишком стары для меня».
И я пошла прочь не оглядываясь.
В следующий раз я увидела доктора Хайема лишь через двенадцать лет.
Джудит умерла от рака, когда ей было семнадцать. Вот как это описывает ее мать:
«В ту ночь, когда я готовилась ко сну, Джудит сказала: “Мама, почему бы тебе не зажечь свет? Становится так темно”.
– Я справлюсь, дорогая, – ответила я и, конечно, не сказала ей, что свет горит повсюду.
Я, как обычно, придвинула свою кровать к ее кровати и легла на постель, прямо в халате. Мы держались за руки, и, мягко сжав мою ладонь, она сказала: “Ты была прекрасной мамой…” Совсем скоро она погрузилась в последний сон и благословенное беспамятство.
Ночью началось дыхание Чейна – Стокса. Когда рассвело, я прокралась в комнату мужа и выключила будильник. Он пошевелился и вопросительно посмотрел на меня.
– Ты не поедешь на работу, – сказала я. – Джудит умрет сегодня.
Позже, все тем же утром, ритм ее дыхания изменился. Я быстро опустилась на колени рядом с кроватью и вложила в ее руку свою руку. Пальцы моей девочки автоматически сомкнулись вокруг моих, как у спящего младенца, и она вдруг стала маленькой и уязвимой, как бабочка, выходящая из куколки в новую жизнь. Это была такая мимолетная красота, что я затаила дыхание от изумления – и уже никто в комнате не дышал. Умирающим нужна только рука, чтобы держаться, и тишина, чтобы уйти».
1963–1964. Больница Марии Кюри
В начале 1960-х годов я была палатной медсестрой в больнице Марии Кюри, расположенной в лондонском Хэмпстеде. Это было подразделение больницы Ройал Фри, предназначенное для радиотерапии. Здание построили примерно в 1900 году, и это была совсем небольшая больничка – на тридцать коек. Она делилась на женскую и мужскую половины, в каждой из которых была одна общая палата на двенадцать человек и три маленьких боковых палаты на одного. Столько же места занимали огромные аппараты для лучевой терапии. Только ей мы и занимались в больнице, потому что все хирургические операции проводились в Ройал Фри. Еще у нас была собственная аптека. Вот, пожалуй, и все. Больницей руководила сестра-хозяйка, а я была старшей палатной медсестрой и заведовала терапией. В моем подчинении были две медсестры, пять или шесть девушек, учившихся на медсестер, две сиделки и санитарка.
Само по себе слово «рак» уже внушает страх большинству людей. Это так даже сегодня, в XXI веке, когда медики научились излечивать многие формы рака. В шестидесятых этот страх был куда более оправданным. Химиотерапия была еще на стадии исследований, лучевая терапия – грубой, хотя порой эффективной, а лекарства – настолько токсичными, что зачастую причиняли пациентам больше страданий, чем само заболевание. Самым надежным средством считался скальпель хирурга, но, хотя основную опухоль часто можно было удалить, никто не мог ничего поделать с метастазами или предотвратить распространение болезни по кровеносной, лимфатической или костной системе.
Мы с медсестрой готовили миссис Кокс к третьему сеансу радиотерапии. Никакой надежды на выздоровление быть не могло, однако мы надеялись с помощью облучения хоть немного уменьшить опухоль и подсушить выделения из изъязвленной груди, которая буквально распадалась – опухоль пожирала грудную стенку.
До начала XX века, когда стала широко практиковаться мастэктомия, тысячам женщин суждена была страшная «зловонная смерть» – так иногда называли этот вид рака. Женщины прятали болезнь под блузками и шалями и никому ничего не рассказывали. Разве что дочери можно было доверить эту тайну, но мужчины не должны были ничего слышать о «женских делах». Даже муж часто ничего не знал, пока запах от черных липких выделений не становился слишком сильным – и тогда или он догадывался, или жена признавалась. Слово «признавалась» тут не случайно: в то время женщины чаще всего стыдились своего тела, особенно если с ним что-то было не так. Я видела многих женщин с выпадением матки: от них не слышно было ни единой жалобы, хотя матка болталась у них между ног. Выпадение матки нередко встречалось в те времена у многократно рожавших женщин – одна, по ее собственным рассказам, затыкала отверстие яблоком, чтобы удержать матку внутри, пока наконец не решилась сделать операцию по восстановлению тазового дна.
Миссис Кокс была типичной женщиной своего поколения: терпеливая, не склонная к жалобам, она смиренно переносила все выпадавшие на ее долю страдания. Она лежала в одиночной палате, где окна были постоянно открыты, а вентилятор гнал воздух из коридора через палату в окно. Но зловоние все равно проникало в коридор. Миссис Кокс почти не разговаривала, а ее потускневшие глаза останавливались то на одной груди, которая была вся занята огромной, размером с тарелку, опухолью, то на другой, где уже появились и начали кровоточить несколько язвочек. Как и многие женщины ее возраста, в ожидании смерти она просто отдалилась от семьи и друзей. Однако ее дочь настояла на вызове врача и позвала пожилого специалиста, который уже сталкивался с подобным и не слишком удивился. Посоветовались с онкологом: он сказал, что операция невозможна, но облучение может подсушить выделения и, если повезет, уменьшить опухоль.
Если в больнице Марии Кюри мы могли облегчить последние недели миссис Кокс, значит, лечение уже имело смысл. К тому же у нас были болеутоляющие. Каждые четыре часа мы давали ей бромптонский коктейль – смесь из морфина, кокаина, джина и белладонны. И миссис Кокс благодарно его выпивала. Она была благодарна за все: за стакан воды, за чистую простыню, за то, что мы мыли ей лицо и расчесывали ее спутанные седые волосы. Она не произносила слов благодарности, но за нее говорили ее глаза. Я часто сама выполняла небольшие обязанности по уходу за ней, потому что видела, насколько она близка к смерти, и знала, что молодые медсестры, принадлежавшие к другому поколению и никогда не видевшие ничего похожего на изъязвленную опухоль, боятся подходить к миссис Кокс. Мы не могли накладывать повязки на пораженную грудь, потому что их надо было менять, как только они пропитывались выделениями. Это происходило очень быстро, и каждый раз при снятии повязки кусочки опухоли и разлагающихся тканей прилипали к бинтам, отрывались от тела и причиняли боль. Неудивительно, что медсестрам страшно, думала я, и пыталась себе представить, как два радиолога, молодые и здоровые мужчины, относятся к этой несчастной женщине.
– Лечение помогает, правда, миссис Кокс? – спросила я, протягивая ей бромптонский коктейль.
Я специально не сказала слов «вам уже лучше», хотя нас учили именно так – поддерживать ложное представление о том, что от современного лечения всем становится лучше.
Она кивнула.
– У вас будет еще один сеанс в пятницу, – продолжала я, – то есть уже четвертый. Я уверена, что после шести сеансов вам станет гораздо легче.
Она опять устало кивнула.
– Ваша дочь сказала, что придет навестить вас завтра.
Она шевельнула губами, но слов нельзя было разобрать. Я не хотела больше упоминать дочь, которая могла прийти, а могла и не прийти, и я подозревала, что сыновья не придут вообще никогда. Похоже было, что миссис Кокс оставили умирать в одиночестве.
Но хотя бы это я могла изменить. Не в моей власти было повлиять на неизбежный ход болезни, на терапию, на сыновей и дочерей, которых она родила и воспитала и которые теперь бросили ее, но я точно знала, что не оставлю ее одну в момент смерти. В те времена быть рядом с умирающим человеком, особенно в сам момент смерти, было долгом медсестры. И если пациент умирал в одиночестве, для старшей или дежурной медсестры это считалось позором.
Я подготовила миссис Кокс к третьему сеансу лучевой терапии. Пришли два санитара, положили ее на каталку, я помогла им и пошла вместе с ними в отделение радиотерапии, придерживая простыню над ее грудью так, чтобы мужчинам не пришлось на нее смотреть.
Полчаса спустя я сопровождала ее обратно в палату. Радиолог сообщил мне, что кровяное давление упало во время сеанса. Кожа миссис Кокс стала совсем землистого цвета, пульс еле прощупывался, давление действительно было критически низким. В ее глазах что-то проглядывало, когда я к ней обращалась, и она тихо стонала, но, кажется, была уже без сознания. Санитары привезли ее в палату и переложили на кровать.
Мы так и не узнали, стало ли ей легче от лучевой терапии, потому что в тот же вечер миссис Кокс тихо ушла из жизни. Она приняла смерть так же безропотно, как принимала жизнь.
– Обед готов, сестра.
Глэдис, наша незаменимая санитарка, стояла в дверях, скрестив руки на груди и расставив ноги. Ее лицо ничего не выражало. Она знала про больницу и ее жизнь больше всех, но никогда не совалась не в свои дела, не ворчала и, главное, не сплетничала. На ее тактичность можно было положиться – а ведь это необходимое качество в онкологической больнице, где большинству пациентов предстоит умереть. Необдуманные замечания и намеки легко провоцируют атмосферу тревожности, а она, нарастая, причиняет много боли пациентам и их семьям.
Утро, как обычно, было суматошным, времени и рук не хватало, и казалось, что список дел никогда не закончится: сменить повязку, поставить капельницу, взять кровь на анализ, подготовить пациентов к сеансу лучевой терапии, отвезти их туда и привезти обратно, раздать лекарства, проверить документы на опасные лекарства, принять двух новых пациентов, выписать одну пациентку, объяснить ее дочери все про лекарства и режим лечения, принять чистое белье из прачечной, установить катетер, помыть пациента, который не мог сам с этим справиться. О том, чтобы спокойно выпить утренний кофе, не было и речи: трех или четырех пациентов рвало из-за последствий лучевой терапии, а потом позвонили из аптеки: пришло лекарство, не могла бы сестра зайти за ним? «Но почему аптека не может прислать лекарство в палату?» – разозлилась я. «Ах, мы так заняты», – сообщила фармацевт. А что, никому не приходит в голову, что в палате медсестры тоже заняты? Но, поскольку лекарство было уже два дня как очень нужно, я послала за ним одну из сестер. В самый разгар этой неразберихи пришел онколог, которого мы называли между собой просто «Главный», – пришел, чтобы осмотреть нового пациента.
Он застал меня в одиночной палате, где я мыла матрац больного, умершего этой ночью.
– Вот это сюрприз, сестра. Неужели тут нет санитарки или сиделки, которая могла бы сделать это вместо вас?
– Все сиделки заняты, а одна из санитарок заболела. В любом случае медсестра не такая важная персона, чтобы гнушаться черной работой. Я хочу поместить в эту палату мистера Уотерса: не надо бы, чтобы он умирал в общей палате, если этого можно избежать. Другие пациенты будут беспокоиться. Они не представляют, что сами могут оказаться в таком состоянии, – я отмыла бока матраца и сказала: – Ну вот и все, я готова, пойдемте.
И мы вместе пошли к новому пациенту. По уставу больницы я должна была оставаться в палате все время, пока там находится медицинский консультант. Но в дверях появилась Глэдис с тяжелым лицом, повелительным взглядом и словами «Обед готов, сестра».
– Пожалуй, тогда не стану вас задерживать, – отозвался Главный. – Завтра утром в любом случае обход всех палат.
Я быстро прошла на кухню, где уже находилась санитарка в розовом и полукругом стояли сестрички в голубом, все с подносами в руках. Электрическая тележка с едой, включенная в розетку на стене, ждала, чтобы я принялась за дело. Меня всегда поражало, что раздача еды пациентам занимала такое важное место среди обязанностей медсестры (в общей сложности на это уходил почти час!) и, главное, что весь медперсонал требовал, чтобы процессом руководила именно сестра. Это был пережиток старых времен, когда хирургия и лекарственная терапия были в зачаточном состоянии и многие люди попадали в больницу просто с хроническим недоеданием, так что их пищевые потребности действительно имели первостепенное значение.
Я заправила кухонное полотенце за пояс, чтобы уберечь медицинскую форму от брызг подливки, и сняла алюминиевые крышки с контейнеров с едой. Каждому пациенту подавался полный обед; сестры уносили порции и через несколько минут возвращались с пустыми подносами.
– Отнесите это миссис Д. и проверьте, сможет ли она сама справиться. Если будет необходимо, помогите ей.
– Да, сестра.
– Мистер П. не ест морковь, так что отнесите ему вот это.
Поделиться книгой: