Посреди жизни

– Сестра, я не могу больше этого выносить. Сделайте хоть что-нибудь, еще один укол.

Палатная медсестра успокаивала ее:

– Не сейчас, дорогая. Прошло слишком мало времени после предыдущего укола. Постарайтесь продержаться, пока ночные медсестры не придут на дежурство. Тогда можно будет сделать укол на ночь.

В безмолвном страдании она кивала, глаза ее стекленели от ужаса, и потом она шептала:

– Я постараюсь, сестра, постараюсь. Сколько еще ждать?

– Всего пару часов, дорогая. Вот что: я могу дать вам пару таблеток кодеина. Будет чуть полегче до укола.

Дежурная сестра не была ни глупой, ни бессердечной; это было не лучше и не хуже нормы. Так было принято.

Уже в 1963 году, когда я была палатной медсестрой в больнице Марии Кюри в Хэмпстеде, о таком не могло идти и речи. Мы вводили обезболивающие каждые четыре часа, днем и ночью, каждая доза рассчитывалась индивидуально, в зависимости от потребностей пациента и уровня боли. Исследования доктора Сондерс были настолько успешными, а ее учение распространилось настолько широко, что неконтролируемая боль вскоре стала лишь страшным воспоминанием.

Однако доктор Сондерс не почивала на лаврах. С великими людьми всегда так: сколько бы ни было сделано, надо сделать еще больше. Она чувствовала, что ее призвание – создать хоспис, который стал бы одновременно и рабочим, и обучающим центром для медиков. Речь шла о новом смелом подходе, который должен был обеспечить не только облегчение боли и тщательный уход, но и сохранение самоуважения и достоинства пациентов, повышение качества жизни, пусть даже от нее осталось совсем немного.

В 1960-х годах хоспис для умирающих людей был чем-то совершенно неизвестным и неприемлемым для чиновников из британской Национальной службы здравоохранения. Поддержки от них нечего было и ждать – значит, требовалось найти частных благотворителей. Это было масштабной задачей. Нужно было собрать миллионы, найти и выкупить место для строительства, дать указания архитекторам, получить разрешение на проектирование. У доктора Сондерс было много помощников и почитателей, которые знали о том, в каком положении находятся умирающие, и которых вдохновляли ее устремленность в будущее и неиссякаемая энергия. В конце концов необходимая сумма была собрана, все препятствия преодолены, и в 1967 году – спустя почти тридцать лет после того, как молодая медсестра впервые поняла свое призвание, – в Сиденхеме, графство Кент, открылся хоспис Святого Христофора.

Но планирование, строительство, сбор средств – все это оказалось не самым сложным. Даже научные исследования обезболивания были простой задачей по сравнению с тем, что предстояло сделать. Необходимо было изменить отношение медиков и общества к смерти.

И раньше, и сейчас главная цель хосписного движения – показать миру, что умирание не обязательно должно превращаться в бесконечное страдание, но может стать временем завершения, временем реализации. Это не значит, что речь идет о торжественном окончании блестящей жизни. Чаще всего перед нами предстают тихие, невоспетые жизни обычных людей, прожитые совсем просто, в тесном кругу, людей, которые делали все возможное и даже прекрасное спокойно и незаметно. Такой была моя свекровь. В ее жизни не было ничего эффектного, но она была замечательным человеком, а в том, что касалось понимания, – одной из самых мудрых женщин, каких я знала. Она умерла на руках дочери, тихо и мирно, как и жила. Вот что я подразумеваю под завершением.

И хосписное движение направлено именно на это – на достижение умственного, физического, духовного и эмоционального благополучия каждого пациента по мере его приближения к концу.

Самая важная часть заботы об умирающих – внимательный, квалифицированный сестринский уход, и поэтому именно медсестра становится важнейшей фигурой в жизни пациента. Доктор Сондерс прекрасно знала это – разве она сама раньше не была медсестрой? Большинство медсестер по природе добры и сострадательны, но им нужна специальная подготовка. Цикл из шести обучающих статей Сисли Сондерс, посвященных уходу за умирающими, был опубликован в журнале Nursing Times в 1959–1961 годах и сыграл основополагающую роль в развитии профессии паллиативной медсестры. Более того, оказалось, что сотрудники, работающие в области паллиативной помощи, ощущают такую отдачу от своего труда, что не хотят возвращаться в обычную медицину.

Смерть – дело семейное. По крайней мере, так должно быть: ведь она, как и новое рождение, затрагивает всю семью. Однако человек, умирающий дома, часто нуждается в профессиональной медицинской помощи. И это было еще одной революционной идеей доктора Сондерс – как можно больше посещать пациентов на дому. В хосписе Святого Христофора сестер учили работать именно так, и сегодня практически во всех хосписах страны есть свои выездные бригады и медсестры, которые посещают пациентов на дому, так что умирающих не обязательно отвозить в больницу или хосписный стационар. Кроме того, в Великобритании есть более трех тысяч макмиллановских медсестер[6], которые прошли пятилетнюю подготовку и работают исключительно с онкологическими больными и с теми, кто хочет умереть дома. Их работа финансируется в основном за счет благотворительных пожертвований, а на двадцать процентов – благодаря Национальной службе здравоохранения.

Доктору Сондерс удалось достичь почти невозможного. Сейчас фразу «уход за умирающими» можно услышать повсюду, и большинство не осознает, что паллиативная помощь – относительно молодая отрасль медицины. Паллиатив требует особой подготовки специалистов, своих исследований, своих практик. По всей Великобритании сегодня насчитывается более двухсот пятидесяти хосписов для ухода за умирающими, и это не считая специализированных паллиативных отделений в большинстве больниц общего профиля. Движение стало международным: хосписный уход сейчас существует более чем в ста странах, и, когда люди обдумывают принципы его организации и функционирования, они обращаются к наработкам Сисли Сондерс.

Дама Сисли Сондерс – ибо она получила титул дамы, женский аналог рыцарского титула, – умерла от рака в 2005 году, в возрасте восьмидесяти семи лет. Это произошло в хосписе Святого Христофора.

Интересно сравнить жизни Сисли Сондерс и Элизабет Кюблер-Росс. Они были примерно одного возраста – Сисли была старше на восемь лет – и умерли с разницей в год. У обеих был опыт жизни в годы войны, когда смерть была повсюду. Ни о каком личном общении между ними неизвестно, но в послевоенную эпоху их обеих волновали нужды и страдания тех, кто умирал в английских и американских больницах. Они обе видели корень проблемы в отрицании смерти, которое было так распространено среди медиков и общества в целом. И работа обеих привела к настоящему прорыву.

В истории бывают такие поразительные примеры, когда два человека с блестящим, проницательным умом одновременно формулируют одну и ту же проблему и работают над разными, но взаимодополняющими решениями. Сисли основала хосписное движение в 1967 году – это был год открытия хосписа Святого Христофора. Элизабет опубликовала книгу «Смерть и умирание» в 1969 году. И обе эти женщины всерьез изменили медицину и общество.

1957. Доктор Конрад Хайем

В тот год я работала в Попларе, районе Восточного Лондона, при ордене сестер милосердия. Мне поручили посетить некоего мистера Хайема, который жил в одном из многоквартирных домов, почему-то называвшихся канадскими зданиями. Они были плотно заселены и считались чем-то вроде трущоб.

Я поднялась по каменной лестнице, прошла по балкончику к нужной квартире и с удивлением увидела маленькую медную табличку на двери: «Конрад Хайем, доктор философии и психологии». В журнале медицинских записей значилось «мистер Хайем», так что я предположила, что «доктор» на табличке – это шутка какого-то местного остроумца, чтобы посмеяться с товарищами. Я протянула руку к дверному молоточку, но в эту секунду изнутри донеслись прекрасные звуки скрипки. Я стояла, затаив дыхание, и недоверчиво глядела на дверь. Меня окликнула женщина:

– Ничего-ничего. Эт’ просто наш док. Он тут играет. Вы постучите, он перестанет сразу.

Я покачала головой, поднесла палец к губам, выдохнула «ш-ш-ш» и наклонилась ближе к двери. Музыка была прекрасной, насыщенной, полной той жалобной тоски, которую совершеннее всего передает именно скрипка.

– Ага, иногда плакать хочется, ага, – женщина шмыгнула носом. – Да стучите вы, эт’ ничего, он остановится.

Я снова покачала головой. Как могла я потревожить такого музыканта, прервать поток его мыслей и эмоций? Вдруг такой момент для него никогда не повторится? Прозвучала последняя каденция, растаяла последняя нота, и тогда я постучала.

Дверь открыл высокий седовласый джентльмен. Он был хорошо сложен и крепок, но совсем не толст. Он улыбнулся мне, и золотые пломбы сверкнули на солнце. На нем были хорошо скроенные брюки, простой джемпер с высоким воротом и толстые очки в роговой оправе, а когда он улыбался, в уголках его глаз появлялись очаровательные морщинки. Руки у него были красивые, белые и гладкие, с отполированными ногтями – явно не руки портового рабочего. И он не был тем шутником-кокни, которого я было вообразила. Я сразу поняла, что он действительно доктор – только не поняла какой.

– Вы, должно быть, та самая медсестра, которую мне велели ждать?

Он говорил на прекрасном английском с мягким гортанным акцентом – мне показалось, что немецким.

– Небольшой вопрос по поводу моего диабета.

Он открыл дверь шире и с легким поклоном сказал:

– Входите, прошу вас.

Удивительно было обнаружить талантливого музыканта и ученого джентльмена в убогой обстановке канадских зданий. Но, войдя в его комнату, я удивилась гораздо сильнее. Его библиотека могла принадлежать профессору из Оксфорда. Все стены, от пола до потолка, были заставлены книгами – тысячи книг, большей частью в кожаных переплетах, некоторые с золотым тиснением на корешках. Перед окном стоял письменный стол на двух тумбах – с виду старинный, – сверху покрытый красной кожей, тоже с золотым тиснением. Перед столом – красное кожаное рабочее кресло. И все – никакой другой мебели, кроме пюпитра из розового дерева. Все полки были сделаны из красного дерева, и приятный запах древесины и кожи наполнял комнату. Доктор Хайем заметил мое потрясение, и в уголках его глаз появились морщинки.

– Вижу, вам нравится? Это мой приют. Здесь можно жить очень удобно и спокойно.

За окном корабельный гудок издал длинную, низкую ноту, и сирена послала пронзительный предупреждающий сигнал. Закричали рабочие, открылись ворота шлюза, и огромный океанский грузовой пароход двинулся от Темзы к причалу в Ост-Индских доках. Только тогда я заговорила:

– В этой квартире очень хорошо. Просто замечательно! Но я бы не назвала это место тихим.

– Наверное, вы правы. Но в спокойствии больше смысла, когда вокруг шумит жизнь. Из окна спальни я смотрю на причал и вижу торговые суда со всего мира, которые приходят и уходят. Я вижу тысячи людей, которые хлопочут там каждый день, и размышляю, как много рабочих сил способна поглотить торговля. Сидя за столом, я смотрю на внутренний двор соседнего дома и вижу мир женщин: он меньше, но столь же важен. Я наблюдаю за детьми и размышляю о бесконечных задачах воспитания детей и ведения хозяйства. Все это жизнь, она меня окружает. И здесь я могу работать. «Нам нужно лучше понимать человеческую природу, потому что единственная реально существующая опасность – это сам человек». Знаете, кто это сказал, сестра?

Я покачала головой.

– Карл Юнг, мой друг и наставник.

– Боюсь, я не слышала о таком. Это кто?

– Юнг называл себя психологом, но я считаю его философом. Тридцать лет назад, в Цюрихе, я был его скромным учеником и последователем.

Я пробормотала, что действительно ничего о Юнге не знаю. Но, по правде говоря, не очень-то и заинтересовалась. Когда тебе двадцать два, «тридцать лет назад» кажется седой древностью, и, как большинство молодых людей, я была убеждена, что до момента моего рождения ничего особенно интересного или важного не могло произойти!

У меня было еще много утренней работы, и пришлось резко напомнить себе о том, что времени мало, а доктор Хайем – лишь один из длинного списка пациентов. Так что нужно было переходить к делу. Я расспросила доктора Хайема о том, как он питается, сколько пьет воды, какой ведет образ жизни и какие у него симптомы. В его бумагах я нашла упоминания о потере веса, повышенном выделении мочи и глюкозурии (сахаре в моче), так что он не зря обратился к медикам. Нас, медсестер, попросили посещать его дважды в день в течение двух недель, чтобы проверять его мочу на сахар и кетоны и подобрать дозу инсулина с учетом количества сахара, углеводов и жиров в ежедневном рационе.

Я спросила, сохранил ли он утреннюю мочу для анализа. И он провел меня через крошечную кухню в уборную, которая была еще меньше.

– Лучшая часть моей квартиры, – не без удовольствия сказал он. – Собственный туалет. Роскошь уединения здесь стоит дороже всего золота Аравии. Туалет уже был, когда я въехал. Видимо, его установили в предыдущем десятилетии, тогда же провели и воду на кухню. Как только я увидел туалет, сразу же снял эту квартиру.

Я проверила образец мочи.

– Да, сахар есть. Придется проследить за вашим рационом.

Мы сели рядышком за стол, чтобы обсудить диету. Я провела пальцами по кожаной поверхности стола и ощутила приятную шероховатость золотого тиснения вдоль каждого края. В центре стола стояла небольшая фотография в серебряной рамке: миловидная молодая женщина и четверо маленьких детей. Мы обсуждали калорийность, необходимость взвешивать все продукты, ежедневные инъекции инсулина – а книги с заключенной в них вековой премудростью наблюдали за нами с книжных полок. В маленькой квартирке было красиво и уютно, и мне совсем не хотелось уходить, но меня ждала другая работа.

Я вышла из канадских зданий на шумную улицу, залитую ярким светом, и вдруг пущенный кем-то футбольный мяч ударил меня по ногам, чуть не сбив. Доктор Хайем схватил меня за руку, чтобы не дать упасть, какая-то женщина закричала на непослушного ребенка, тот заорал в ответ, а она стала бить его по ушам, пока он не взвыл.

Доктор Хайем подавил смех, чтобы не обидеть соседей – их он приветствовал учтиво и любезно, обращаясь ко всем по имени. Казалось, все его знали, и какая-то женщина крикнула: «Что сл’чилось, док? Гем’рой, нарывы или мозоли?»

– Похоже, у меня развился диабет, мэм, – серьезно ответил он, – и с помощью этой доброй девушки, я уверен, его можно будет контролировать.

И он слегка поклонился женщине, которая громко захихикала. Его официальность и классический английский казались настолько неуместными в этом окружении, что я тоже захихикала, а когда повернулась, чтобы пожать ему руку, то увидела, что и его глаза смеются. Похоже, визиты к доктору Хайему дважды в день в течение двух недель принесут немало радости!..

Ежевечерне, составляя расписание посещений, я ставила доктора Хайема последним в списке, чтобы от него мне не приходилось мчаться к кому-то еще и можно было задержаться. Что скрывать, я искренне надеялась вновь услышать его скрипку.

Я ехала на велосипеде. Стоял прекрасный летний вечер, ветра не было, только несколько облаков лениво плыли по небу. Лестница была хорошо освещена и потому радовала глаз. Я поднялась на четвертый этаж и вышла на балкон, освещенный закатным солнцем. Почти у каждой двери сидела женщина: кто-то кормил младенца, кто-то нянчил двухлетку, кто-то обреза́л кустики помидоров, чистил картошку или нарезал фасоль, а большинство просто тихо вязало на спицах. Я прошла по балкону мимо них и очень удивилась, увидев снаружи и доктора Хайема. Он сидел на своем единственном запасном стуле и увлеченно беседовал с какой-то женщиной: внимательно слушал ее, глядя в пол и кивая головой, как будто все понимал. Время от времени он поднимал глаза и смотрел ей в лицо, вставлял свою реплику, после чего она продолжала говорить. Я увидела, что ее крепкие руки теребят фартук. Солнечный свет падал на них обоих, как и на всех остальных, но у других это успокаивающее тепло пробуждало хорошее настроение и общительность, а эти двое, казалось, находятся в замкнутом мире тревог и бед. Мне не хотелось вмешиваться.

Женщина, с которой я говорила утром, заметила мою нерешительность:

– Чего вам стоять! Прост’ подойдите! Док не будет ругаться. Он милашка, говорю. А этой бедняжке придется подождать. У нее тут всякие н’приятности, а у вас работа. Прост’ подойдите.

Я подошла и кашлянула, доктор Хайем поднял голову.

– Добрый вечер, сестра. Я ждал вас. Миссис Робинс, простите, мы продолжим наш разговор позже.

Он встал и открыл дверь своей квартиры. Штора была опущена, и после яркого солнечного света, озарявшего двор, здесь казалось совсем темно.

– Приходится опускать штору, – сказал он. – А то солнечный свет может нанести вред моим книгам.

Я проверила образец мочи, и уровень сахара снова был высоким. Кроме того, в том образце, который я относила в лабораторию, были и следы кетонов. Так что надо было выяснить точный вес пациента и сразу начать колоть инсулин. Он пообещал прийти в больницу на следующий день.

Скрипка и смычок лежали в неосвещенном углу, а на пюпитре покоились открытые ноты. Я не удержалась:

– Я люблю музыку с самого детства. Вы не сыграете для меня что-нибудь?

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением, но просто сказал, что будет очень рад.

Он приподнял угол шторы, чтобы впустить немного света, взял скрипку и смычок и стал перелистывать ноты.

– Это павана Сезара Франка. Думаю, вам понравится.

Затем он начал играть. Он был прекрасным скрипачом – глубина звука, фразировка… и вдруг по моим щекам покатились слезы. Мне пришлось взять себя в руки, но было уже поздно: он обернулся и увидел, что я плачу.

– А ведь вы действительно любите музыку…

Я едва могла говорить и выдавила из себя надтреснутое «да».

– Знаете, музыка спасла мне жизнь. Без нее я, наверное, сошел бы с ума или покончил с собой.

Я не стала спрашивать, как музыка спасла ему жизнь: это был бы слишком личный и бестактный вопрос. Но мне хотелось знать. В результате я спросила его совсем о другом:

– Значит, вы играли всю жизнь?

– Да, с раннего детства. Мы все играли: родители, братья, сестры. От нас этого ожидали, потому что такова была жизнь хорошей еврейской семьи в Вене на рубеже веков. Моя сестра Фрейя была самой талантливой. Она играла на скрипке лучше всех.

– Получается, теперь это ее профессия? Она выступает?

– Нет, – он остановился, повернулся ко мне спиной, открыл футляр для скрипки, ослабил смычок и убрал инструмент, затем закрыл ноты и только потом произнес: – Она мертва. Так что она больше не играет.

– Мне очень жаль. Это была… болезнь?

Он поколебался, потом переставил пюпитр в угол комнаты.

– Наверное. Тело может выдержать многое, но не больше того, что может выдержать. Не знаю точно. А теперь давайте выйдем? В этот прекрасный вечер я собираюсь удобно усесться у своей двери и смотреть, как течет жизнь.

– Мне тоже пора, я должна вернуться в монастырь.

На прощание мы пожали друг другу руки, и я быстро и застенчиво спросила, сыграет ли он для меня еще когда-нибудь.

– С радостью. Даже более того: это будет честь для меня.

На следующее утро, когда мы просматривали список пациентов, я спросила сестру Жюльенну – главу женского монашеского ордена, с которым работала, – знает ли она что-нибудь о докторе Хайеме. Она ответила:

– Знаю только, что он австрийский еврей и приехал сюда вскоре после войны. Тогда евреи со всей Европы искали, где бы им поселиться.

И я тотчас вспомнила фотографию молодой женщины с четырьмя маленькими детьми и его слова «Не знаю точно, как они умерли».

– Как вы думаете, он или его семья могли пройти через концентрационные лагеря? – спросила я сестру Жюльенну, которая, казалось, знала все.

– Не знаю, но очень похоже на то. Ведь погибло более шести миллионов евреев. Вряд ли сегодня в Европе есть евреи, которые не потеряли бы родственников. Мы должны молиться об их утешении.

Позже я узнала, что жена и дети доктора Хайема погибли, когда он совершил безнадежную попытку вернуться в Вену, чтобы спасти свою сестру Фрейю.

Визиты к доктору Хайему стали для меня настоящей радостью. Контролировать его диабет было нетрудно, и мы всегда находили время поговорить о других вещах, интересных нам обоим. Однажды у меня хватило смелости задать вопрос:

– Почему вы живете в таком месте? Вы культурный человек и наверняка могли бы найти что-то получше.

В уголках его глаз появились эти трогательные морщинки:

– Вот тут вы, сестра, ошибаетесь. Вряд ли на свете существует лучшее место для меня. У меня есть две комнаты, потолки не протекают, есть крыша над головой. У меня есть мой собственный туалет! Чего еще может желать человек? И, уверяю вас, платить за все это приходится совсем немного.

– Но эта среда, люди… Они просто не вашего круга.

– И снова, дорогая юная леди, вы ошибаетесь. Из своего гнезда я смотрю на доки – раньше я даже не знал, как это завораживает. Свет по-разному падает на воду в разное время дня и показывает мне тысячи красот, которые никогда не повторяются. Грузовые суда приходят и уходят. Мужчины выполняют свою тяжелую работу, женщины свою. И люди мне нравятся. Наш квартал – как микрокосм всей жизни, а ведь я изучаю род людской.

Однажды, когда я показывала ему, как колоть себе инсулин, и наблюдала за его неловкими попытками ввести иглу, я спросила:

– Получается, вы все-таки не настоящий врач?

– Если вы имеете в виду доктора медицины, то нет. Я доктор аналитической психологии.