Высота

— Посадка на другом аэродроме вообще исключается, — перебил его Скала.

— Единственный путь — катапультирование! — выпалил с готовностью Власак. Он хотел любой ценой изменить мнение присутствующих о том, что в этом маленьком коллективе он фактически оказался не у дел. Поручик мысленно проклинал свою работу, связанную с капризами природы, хотя признавал, что часть ответственности за возможные последствия ложится и на него.

— Чепуха, — возразил ему второй оператор.

— Это в самом крайнем случае, — добавил Палат.

— Так что, поведем его домой? — продолжил разговор вопросом Скала, и все молча кивнули. А Палат принялся объяснять, энергично размахивая руками:

— Тут он все знает. И хотя обстановка весьма тяжелая, надежд на успех здесь гораздо больше, чем где-либо еще. А если бы у него не было температуры, то тогда нечего было бы и переживать. Он уверенно посадил бы самолет и при минимальной видимости.

— Ну и задал он нам задачу! — со вздохом проговорил Скала. Теперь дело было за ним. Выслушать и быстро взвесить предложения помощников — это одно, а принять решение — совсем другое. Принять решение как раз и должен он, оперативный офицер, начальник смены. Палат, в сущности, прав. Посылать Слезака на резервный аэродром, где нет тумана, но где пилот не чувствует себя как дома, рискованно, если учесть состояние его здоровья. Или, лучше сказать, рискованнее. Но что значит пустить его в туман? Да еще с температурой?

— До запасного аэродрома у него уже не хватит топлива, — сказал Палат и поднял голову от расчетов.

— Все ясно, — кивнул Скала. — Думаю, что ему все-таки лучше садиться дома.

Это продолжалось каких-нибудь сорок — пятьдесят секунд. Тут же зазвучал голос Слезака:

— «Колодец пятьдесят», я — Сто тридцать второй, восемьсот литров, прием.

Прежде чем ответить, Скала проворчал:

— Говорит так, будто у него дифтерит. Чертов герой! — Потом он вынес свое решение уже в форме приказа: — Сто тридцать второй, я — «Колодец пятьдесят», азимут сто семьдесят, курс сорок, время прилета десять двадцать семь, прием.

— Я — Сто тридцать второй, вас понял, — подтвердил Слезак, и чуткая радиостанция зафиксировала напряжение, с которым он говорил.

— Сообщите на аэродром. Пусть подготовят необходимую технику, пожарную машину. Врачей известите. Больше мы ничего сделать не можем, — сказал Скала и полез за сигаретами. Он закурил и представил себе больного пилота, сидящего в кабине самолета…

Слезаку в тот момент оставалось только несколько минут лету. Он смотрел на часы, и ему казалось, что минутная стрелка почти не двигается, что секунды замедлили свой бег. Каждое движение головой в герметически закрытой кабине с избыточным давлением вызывало все усиливающуюся боль. Он мысленно начал проклинать того человека, из-за которого вынужден был подняться в воздух, однако тут же осознал, что злится напрасно, потому что виновен в своих мучениях сам.

Через минуту в наушниках раздался другой голос. Слезака повел оператор посадочного локатора. Летчик начал снижение согласно поступившим данным и посмотрел вниз. Над долиной, между гор, словно было разлито серебро. Никакого просвета.

— И в такой туман я должен садиться? — задал он себе вопрос вслух. — Почему они не направили меня на другой аэродром? Наверняка у соседей обстановка лучше.

Потом он подумал, что для этого, наверное, есть основательные причины. Пожав плечами, он ниже наклонился к приборам. В голове мелькнула мысль подтянуть лямки парашюта, но его трясла такая лихорадка, что он не в состоянии был это сделать. И вообще он удивлялся, как ему удается лететь, выполнять приказы с земли.

Капельки пота, накопившиеся на лбу, над бровями, покатились мимо переносицы вниз. И снова поручик почувствовал жжение под веками. Это продолжалось несколько секунд, в течение которых он летел почти с закрытыми глазами. Неожиданно раздался голос с земли:

— Сто тридцать второй, я — «Приказ три», поправка на пять влево, расстояние пятнадцать. Как себя чувствуете? Прием…

«Черта лысого! — мысленно выругался Слезак. — Это ты наводишь меня по-дурацки. Я-то иду хорошо!»

Оператор снова попросил его исправить курс, но в воспаленном мозгу Слезака застрял вопрос оператора. Этот вопрос не имел ничего общего с наводкой его на взлетно-посадочную полосу. «Как себя чувствуете?» — спросил оператор. «Откуда они узнали, что я болен? А может, Ян сообщил на командный пункт и поднял переполох?» — думал Слезак. Мысли лихорадочно скакали в голове, сменяя одна другую.

Он убеждал себя, что ничего страшного нет, и в то же время чувствовал, что силы его на исходе. Внизу появились огни города, красные сигнальные лампы труб были слева, а не оправа, как всегда. Он ошибся. Оператор локатора оказался прав.

В этот момент последовал другой приказ:

— Сто тридцать второй, я — «Приказ три», повторите заход на посадку.

«Да, дал я маху!» — сокрушенно вздохнул Слезак. Но даже сейчас до его сознания не дошло, что у него, собственно, осталась последняя попытка, потому что, если и этот посадочный маневр не удастся, ему придется набрать высоту и катапультироваться.

Только не это! Он снова наклонился к приборам, чтобы точнее выполнить указания оператора.

«Черт, лямки не подтянул!» — подумал он опять, но на это уже не было времени. Он снова приближался к широкой туманной реке. Включил посадочную фару — никакого результата. Яркий пучок света не доставал до земли, растворялся в тумане. Он погасил фару и на секунду закрыл глаза. Движение век вызвало боль в глазах. Собрав силы, он приоткрыл их и увидел, что летит в сероватой массе, бортовые аэронавигационные огни на концах консолей теперь казались красным и зеленым пятнами.

«Как же я теперь определю высоту для возможной коррекции?» — прошептал он и по привычке посмотрел влево. Как у каждого пилота, и у него был объект, по которому он устанавливал в последней фазе полета высоту машины над полосой и определял таким образом момент, когда должен мягко потянуть ручку на себя, чтобы самолет опустился на основное шасси. Ночью он ориентировался по огням полосы, теперь этих огней не было видно.

«Страшный туман, страшный!» — пробормотал он и еще сильнее напряг зрение.

Он сражался за свою жизнь с самим собой. Инстинкт самосохранения заставлял его потянуть ручку управления на себя, чтобы уйти на безопасную высоту, потому что в любую секунду этого слепого полета он мог почувствовать роковой удар. Но выработанные навыки и воля были сильнее инстинкта самосохранения, и он продолжал снижаться. Оператор посадочного локатора уже молчал… Когда же появятся огни, которые сейчас означают для него безопасность и конец неуверенности?!

На приборной доске светилась лампочка, сигнализируя о критическом остатке топлива. Слезаку показалось, будто она светит слишком ярко. Он наклонился вперед.

«Лямки!» — опять пронеслось у него в голове. И в этот момент он увидел огни взлетно-посадочной полосы, причем только перед собой, чуть дальше их уже не было видно. Он продолжал снижаться в молочной тьме, а когда решил немного замедлить снижение, почувствовал сильный толчок спереди и глухой удар.

Какая-то непомерная сила бросила его тело вперед. Он ударился головой о прицел. В глазных впадинах разлилось тепло. Он потерял сознание, не почувствовав боли.

Хвост искр и огня, душераздирающий скрежет… Потом все стихло. Самолет остановился, его киль непривычно задрался вверх. Капли дождя, стекавшие вниз, шипели, попадая на раскаленное от трения брюхо.

Через несколько секунд к самолету подкатила «Татра-805». Потом заскрипели тормоза аварийной машины. Начальник технической группы быстро залез на фюзеляж, подобрался к кабине и с помощью отвертки быстро ее открыл. На мгновение руки его опустились. Голова пилота лежала на прицеле, в свете фар подъехавшей санитарной машины тускло блеснула кровь. Она была всюду: на прицеле, на пальцах и коленях летчика, на полу кабины.

— Ну что? — крикнул кто-то снизу.

Техник взял запястье летчика:

— Жив!

— Давайте побыстрее! — приказал врач.

К самолету приставили стремянки. Сразу несколько человек начали расстегивать лямки парашюта.

— Они были у него совсем свободны, — заворчал техник. — Как же тут не разбить голову?

Потом Слезака осторожно спустили вниз и положили на носилки. Врач попробовал пульс. Он был частый, но хорошего наполнения.

— Все будет хорошо, — успокоил он собравшихся и приказал перенести Слезака в машину.

Было двадцать две минуты первого, когда в ординаторской зазвонил телефон. Доктор Данек снял трубку, и с кем-то тихо заговорил.

Когда он положил трубку, Итка вопросительно посмотрела на него.

— Авария на аэродроме. Пилот без сознания. Его уже доставили, — объяснил он коротко.

Через несколько минут Итка Гурская впервые в жизни увидела летчика Радека Слезака.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С самого утра мать и дочь оживленно беседовали, потом Итка вдруг замолчала и задумалась. Растерянно улыбнувшись, она сказала:

— Я просто не в состоянии это выразить словами. Лучше помогу готовить тебе завтрак, а то так долго можно философствовать.

Мать, в халате, стоя у газовой плиты, подняла поседевшую голову и засмеялась:

— Боже мой, что же это за люди пошли такие! Раньше об этом говорили проще: влюбилась, и все. Хотя потом оказывалось, что никакой любви и не было. А сегодня? «Я просто не в состоянии это выразить словами»! Неужели для этого требуются какие-то необычные слова?

— Не повторять же каждую минуту: влюбилась, влюбилась, — возразила Итка, жалея теперь, что доверилась матери.

Ей вообще по утрам мать не нравилась. Глядя на нее, Итка с ужасом думала: неужели и она будет так выглядеть в ее годы, будет такой… Она даже мысленно не хотела произнести слово «бесформенной», потому что любила мать, жалела ее. Но ее сердило, что в последнее время мать никогда не завязывает пояс халата, как будто хочет показать дочери, какими становятся женщины с возрастом. Брюшные мышцы, трижды в ее жизни поддерживавшие плод, теперь стали дряблыми, на бедрах отложился толстый слой жира, и сделать с этим, очевидно, уже ничего нельзя.

Итка видела десятки, сотни женских тел, и среди них — немало красивых, хотя и принадлежали они пятидесятилетним женщинам. Очевидно, к ним природа была более благосклонной, сохранив им свежесть и избавив от болезней. Большинство этих женщин были бездетными. Но маме-то всего сорок пять лет! Итка знала о внешне почти незаметном и тем не менее глубоком семейном разладе. Отец, всегда замкнутый, хорошо относился к семье, но дома бывал редко, разъезжая по служебным командировкам. Иногда он отсутствовал по нескольку дней подряд, и Итка раньше младших братьев поняла причину этого. Это заставило ее еще теплее относиться к матери. Когда же она познала жизнь, выйдя из стен школы, перестала осуждать отца и даже была ему благодарна за то, что он не ушел совсем, к той стройной привлекательной блондинке, с которой она несколько раз его видела.

— Ты бы, конечно, хотела, чтобы я вышла замуж во что бы то ни стало? — спросила Итка у матери, когда они сели в кухне завтракать. В их большой трехкомнатной квартире нашлось бы помещение, где можно поесть, но на кухне было так уютно…

— Нет, я этого не сказала, — ответила мать, и ее красивые серые глаза стали серьезными. — Но время летит, и я не хочу, чтобы ты…

— Осталась старой девой? — договорила Итка со смехом.

— Да нет… — На лице матери отразилось смущение.

— Не бойся, мама, я многим нравлюсь. — При этом она подумала о Данеке, о котором еще ничего не говорила матери.

— Знаю я этих мужчин! — тяжело вздохнула мать.

— Хочу, чтобы у меня были дети! — выпалила Итка неожиданно.

Мать положила на стол взятый бутерброд:

— Ну вот видишь, как четко ты умеешь выражать свою мысль! Но с этим делом спешить не стоит.

— Серьезно, мама, — проговорила Итка задумчиво. — Слезак — первый мужчина, о котором я в связи с этим подумала. И знаешь, меня эта мысль совсем не удивила. Наверное, это естественно, когда любишь по-настоящему?

— Да, — кивнула мать и снова взяла бутерброд, — это естественно, но… все меняется, когда уходит любовь. Бывает, что она связывает людей на всю жизнь, до смерти, тогда эти люди — самые счастливые. А он поправится?

Такой поворот в разговоре для Итки был не совсем приятен.

— Поправится, — смущенно проговорила она. — Ему надо еще немного полежать.

— Разумеется, я в этом ничего не понимаю, а потому не хочу ни во что вмешиваться, — проговорила мать, испытывая жгучее желание выговориться. Она точно знала, что хотела сказать дочери: чтобы Итка вела себя разумно, не теряла головы, потому что, если этот парень не будет здоров, то… хорошего не жди, ибо справиться с такими трудностями может только материнская любовь. Другая — нет.

Итка хорошо знала свою мать, знала, что ради счастья дочери она готова на все. В конце концов, за ее плечами прожитые годы, жизненный опыт. Поэтому Итка поспешила опередить мать.

— Но я смогла бы с ним жить в любом случае! — сказала она упрямо.

Мать только вздохнула:

— Да, первые несколько лет. Едва ли ты можешь себе представить, сколько это несет невзгод, как это связывает, когда больной муж начинает потом безосновательно ревновать к другим мужчинам, здоровым, как постепенно он становится невыносимым.

— Откуда тебе все это известно?

Мать грустно улыбнулась:

— Я прожила немножко больше тебя, кое-что видела… — На ее лбу появились морщинки, а глаза подернулись поволокой. — Ну ничего… — Она уже овладела собой: — Возьми рогалики, во время дежурства перекусишь. Не забудь… Я думаю, что тот парень после аварии сам перестанет летать. К тому же он, как ты говоришь, окончил еще и торговое училище, так что ему не составит большого труда прекрасно устроиться на гражданке.

— Я считаю все это лишними разговорами, — встала Итка из-за стола. — Мне пора.

Мать взяла ее за руку, привлекла к себе:

— Ну ладно, ладно, не сердись!

Итка вдруг прижалась к матери всем телом, как когда-то в детстве. Это была та особенная минута, прочувствовать которую могут только мать с дочерью, открыв друг другу сердце и посетовав на свою тяжелую жизнь, виновники коей — мужчины.

Поднимаясь по холму к госпиталю, Итка подумала, что все это ненужные разговоры, поскольку о том, что в ней в последнее время выросло и окрепло, с чем она безнадежно пыталась бороться с того самого момента, как увидела Слезака, знает, собственно, только она одна. Он даже не догадывается. И вполне возможно, что он не питает к ней каких-либо чувств и ее влечение носит односторонний характер. Она твердо решила проанализировать его отношение к себе, понаблюдать за ним. Будет внимательно следить за его глазами при входе в палату. Глаза все скажут.

Проходную она пролетела как стрела и ничего не услышала о «розочках на щечках» и о том, что в другом месте «с такой красавицей» можно было бы отлично провести время.

Вбежав в кабинет дежурной сестры, она тут же повернулась и заспешила в раздевалку.

— Что с тобой? — остановила ее Здена и подняла усталые глаза. — Ты пришла на полчаса раньше. Снова идешь жаловаться?

У Итки мороз пробежал по спине.

— Чего бы это я стала жаловаться? — проговорила она с удивлением.

— А что, разве не жалуешься? — выкрикнула Здена, затрясшись от едва сдерживаемого гнева. — Мне все известно! И в той газовой гангрене, по словам Данека, виновата я. Как тебе не стыдно так поступать? Но запомни, как ты к нам, так и мы к тебе… С сегодняшнего дня!..

— Да что ты говоришь! — возмутилась Итка. — Иди спроси Данека. Я ничего не говорила. Наоборот, тогда я ему доложила, что вы передали мне дежурство, как положено. Хотя это и было неправдой. И за это ты должна просить у меня прощения!

— Чтобы я просила прощения? Никогда!

Итка склонила голову и быстро повернулась к двери. Глаза ее повлажнели от слез. Ей стало ясно, что доктор Данек, очевидно, каким-то образом дал понять Миладе и Здене, что знает об их безалаберности. Вот Здена и расходилась. Итка никогда не могла ответить на вопрос, почему она так часто вызывает у своих коллег зависть и неприязнь. А между тем она всегда стремилась найти в коллективе хорошую подругу, хотела со всеми жить в мире. Поняв, что все ее надежды напрасны, она начала искать ошибку в своих действиях. Вела себя скромно, но умела и постоять за себя. Сегодня впервые к ней отнеслись с нескрываемой ненавистью. Это вызвало жгучую обиду Итки, однако она, пока переодевалась, решила, что не будет ни с кем ссориться.

Вскоре радость заглушила все неприятные эмоции, потому что Итка сразу же из раздевалки направилась в палату номер 218, где лежал Радек. Это имя она даже прошептала.

В палате был полумрак. Через узкие высокие окна сюда пробивался утренний свет, окрашивая стены и единственную кровать бледно-розовым цветом.

— Доброе утро, — весело сказала она, переступив порог. Ее взгляд сразу остановился на широких плечах и запрокинутой голове.

— Добрый день, сестра, — ответил Радек, медленно поворачивая к ней лицо.

Ей показалось, что голос его прозвучал равнодушно. Несмотря на это, она продолжила разговор:

— Включить вам свет?

Он кивнул: