Высота

Собравшиеся на командном пункте переглянулись: все идет нормально. Скала потянулся и произнес довольно:

— Теперь меня интересует только погода. Тот к нам уже не пойдет. Они видят друг друга по бортовым аэронавигационным огням.

Майор посмотрел на часы. С момента старта прошло всего несколько минут. Бросил взгляд на пачку «Спарты» и мысленно пересчитал оставшиеся сигареты. Надо подождать, а то ночь впереди еще длинная, к утру сигарет будет так недоставать. Да не дай бог, что-нибудь приключится необычное, как тогда без сигарет? Скала обдумывал дальнейшие действия. Слезак будет «пасти» чужой истребитель до тех пор, пока в баках у него останется восемьсот литров топлива, потом он посадит его. Ну а если иностранец будет продолжать барражирование, Скала поднимет в воздух и поручика Владара. Майор подождал еще несколько секунд, потом отдал приказ:

— Сто тридцать второй, я — «Колодец пятьдесят», сообщите, когда топлива останется восемьсот литров, прием.

— Я — Сто тридцать второй, вас понял, — подтвердил Слезак.

Только поручик Владар в эту минуту по голосу определил бы, что состояние Слезака ухудшилось. Но сам Радек этого еще не осознавал. Над серебристыми волнами верхнего слоя облаков было ясно и морозно. Яркий полный диск луны затмевал своим светом самые большие звезды. Поручик летел вдоль воображаемой границы своей родины и поглядывал на бортовые огни самолета противника, за которым следил вот уже четверть часа. Через какое-то время они сблизились так, что Слезак в свете луны увидел веретенообразный вытянутый фюзеляж с большим килем. «Супер-Сейбр»! Он был совсем рядом. Потом американский самолет-истребитель резко отвернул влево и заскользил вниз, к волнистым облакам. Через несколько секунд он исчез. Слезак нажал на кнопку радиостанции:

— «Колодец пятьдесят», я — Сто тридцать второй, истребитель отвернул в свою сторону, пошел на снижение, азимут два сто восемьдесят, прием.

— Сто тридцать второй, я — «Колодец пятьдесят», — продолжайте барражирование, при остатке горючего восемьсот литров сообщите, прием.

— Вас понял, — подтвердил Слезак.

Ему отдали приказ остаться в воздухе над этим участком границы. «Супер-Сейбр» может вернуться, может появиться и второй самолет и предпринять новую попытку. Вполне вероятно, что сегодня они уже ничего не предпримут, но это установят невидимые лучи локаторов, которые тщательно ощупывают воздушное пространство над границей. Когда на командном пункте убедятся в том, что никакой угрозы нарушения границы нет, его посадят, в противном случае вместо него в воздух поднимут другого.

Следующие секунды прошли спокойно. И вот тут-то поручик снова почувствовал себя плохо, даже хуже, чем раньше. Сначала резко накатилась головная боль, которую чрезвычайным усилием воли ему удалось подавить. Он чувствовал, как покрывается потом, крупные капли стекали по лбу и щекам, попадали в глаза.

Слезак снова посмотрел на топливомер. «Скоро кончится это испытание, — подумал он. — Задание выполнено. После посадки у меня будет три часа отдыха. Бодрствовать будет Ян, если его, конечно, не поднимут в воздух».

Он еще раз осмотрелся. Холодное, удивительно красивое сияние окрашивало облака. Кругом было пусто.

«Уже не вернется», — подумал Слезак и представил себе, с каким блаженством накроется одеялом. За три часа он хорошо отдохнет, а если опять что-нибудь случится, ему будет уже лучше. Он посмотрел на топливомер — количество топлива быстро уменьшалось.

Итка каждую минуту поглядывала на часы, несколько раз звонила в предоперационную, но ответ был один и тот же: еще оперируют. Девушке казалось, что операции конца не будет, хотя продолжалась она всего сорок пять минут. Итке было очень досадно, что все это случилось, когда дежурили они — она и Данек.

Они подружились примерно года два назад, когда она поступила в медицинский институт на заочное отделение. Данек ей помогал. С того времени она стремилась быть в работе еще прилежнее, чтобы в госпитале ни у кого не создалось впечатления, что она пользуется протекцией. Тогда и начались нападки на нее медсестер — коллег по отделению. Это ее беспокоило. Возможно, они завидовали ей. Самой же Итке льстило, что такой замечательный человек оказывает внимание именно ей.

Она знала о неудачном браке доктора Данека, о его переживаниях. Сама того не желая, она стала его доверенным лицом, кому он изливал свои печали. Его жена, женщина привлекательная, с изысканным вкусом, была поверхностной и холодной. Итка знала ее, когда-то они вместе учились в школе. Дагмар была чуть старше Итки, занималась спортом. Работа была у нее интересной — архитектор. Она выглядела всегда великолепно, любила мужское общество. Из-за этого между супругами вскоре и начался разлад, потому что спокойный, вдумчивый доктор Данек, наоборот, любил уединение, тишину и свои книги. Случилось так, что со временем он перестал сопровождать жену на увеселительные мероприятия, и Дагмар, смешливую и легкомысленную, теперь часто видели с разными мужчинами, которые с иронией говорили, что они боятся одного — попасть под скальпель ее мужа.

Итка все это знала и не могла простить Данеку, что он мирится с таким положением, хотя понимала: в жизни часто бывает так — интеллигентные, мягкие, умные люди на долгое время попадают, словно в крепкие сети, во власть натур равнодушных, поверхностных, злых.

Итка ни в коем случае не хотела, чтобы из-за нее в жизни доктора Данека произошли кардинальные изменения. Думая о своем к нему отношении, она пришла к выводу, что, кроме восхищения его знаниями и работой как хирурга, его кругозором и мягкостью, с которой он обращается с людьми, она, как женщина, не чувствует ничего. Однако неоднократно она ловила себя на мысли о том, что жизнь с ним была бы спокойной и удобной. Без сомнения, его ожидает блестящая карьера. Он готовился к защите кандидатской диссертации, потом предполагал специализироваться в кардиологии. Итка была почти уверена: он сохраняет свой странный брак только потому, что не хочет менять размеренный ритм жизни, чтобы не помешать ходу научной работы.

Ей казалось нечестным жить в таких условиях. По ее мнению, он не должен был тянуть с разводом, расчетливо подбирая для этого подходящий момент. Поэтому она не стала для Данека чем-то большим, нежели человеком, с которым он мог делиться всеми своими переживаниями. Вместе с тем она понимала, что между Данеком и его женой все еще может измениться. Вполне вероятно, что их связывает большая страсть, которая может быть слабой стороной тихого, скромного человека, каким она знала доктора Данека.

Сама Итка ожидала от жизни гораздо большего и не переставала надеяться, что найдет человека, которого полюбит. Ничего другого она не хотела. Она умела логически мыслить и анализировать, она приобрела уже некоторый опыт самостоятельной жизни и испытала горькие разочарования, но еще не испытала настоящей любви. Ее мучили одиночество и неустроенность, мучили насмешки медсестер и страх перед тем, что она увянет и останется в конце концов одна. Иногда ее раздражала и мать, которая со временем все больше боялась, что ее чуткая красивая дочь никогда не выйдет замуж. А потом Итка поступила в институт, на заочное отделение, но при этом она не хотела признаться, что это, в определенном смысле, ее первое бегство от самой себя.

Она часто думала о своей судьбе. Обычно такие мысли приходили ей в голову, когда она оставалась одна. Девушка не могла избавиться от них даже сейчас, ожидая результата операции.

Было уже почти четверть двенадцатого, а Данек все не выходил. Ей очень хотелось знать, что же случилось, хотелось еще раз извиниться перед ним, хотя и так было ясно, что рана больного воспалилась не по ее вине. Это произошло до того, как она приняла дежурство. Оставалось только ждать. Стрелка часов на стене перескочила на одно деление. Итка вдруг вспомнила, что ей надо сделать инъекцию пенициллина больному из палаты номер 200, и быстро встала с кресла.

В этот момент дверь резко распахнулась и в комнату ввалился Йоунек — больной из палаты номер 200. Итка с отвращением посмотрела на его голубой, в полоску халат и грязную рубашку, из-под которой выпирал большой живот. Но она овладела собой и спокойным голосом с улыбкой спросила:

— Что вам надо? Что случилось?

Йоунек ухмыльнулся:

— Вы должны сделать мне укольчик, не так ли?

Она кивнула:

— Верно, но я сделаю вам его в палате.

Солдат нерешительно остановился посреди комнаты, потом прогудел:

— Раз уж я пришел сюда, сестричка…

Она стиснула зубы. Слова «сестричка» она терпеть не могла. Каждый, кто к ней так обращался, как правило, оказывался подхалимом, ожидавшим своего случая. Среди них попадались и грубияны.

— Как хотите, — пожала она плечами. — Идите за перегородку, сейчас я вас уколю.

Готовя инъекцию пенициллина, Итка заметила, что у нее слегка трясутся руки. Она догадывалась, что Йоунек пришел не просто так. Наверняка будет приставать. Итка умела вести себя в подобных случаях. Помогала шутка или ирония, а иногда приходилось прибегать к угрозе доложить начальству. За пять лет работы она многое узнала. Ей пришлось видеть сотни мужских тел, изуродованных и ослабленных болезнью, худых или крепких, как ствол дерева, но с какими-нибудь ранами. Пациенты были для нее всегда только людьми, которых требовалось вылечить и вернуть здоровыми в танки, самолеты, к орудиям и пулеметам. Безотносительно к конкретному человеку все эти мышцы, грудные клетки, крепкие руки и ноги молодых мужчин не означали для нее ровным счетом ничего. Иногда она испытывала удовольствие, видя, как красивый высокий мужчина краснеет, покрывается потом от смущения, оказавшись обнаженным перед женщинами. Она пришла к выводу, что мужчины при всей своей агрессивности часто остаются целомудренны до тех пор, пока женщина не сделает им шаг навстречу. Только после этого они становятся покорителями. Неуклюжими, симпатичными, грубыми, но покорителями. Сама она никогда такого шага не делала.

Итка приподняла шприц вверх, чтобы лучше было видно, — из иглы брызнул фонтанчик. Потом отодвинула белую ширму и вошла за перегородку. Ее едва не разобрал смех, когда она увидела Йоунека со спущенными штанами. Она наклонилась, сжала мышцу в пальцах и резко вогнала иглу. Йоунек завопил.

— Тоже мне герой! — сказала она насмешливо, нажимая на поршень шприца. Потом выдернула иглу, выпрямилась и посмотрела на шприц, проверяя, не осталась ли в нем жидкость.

И в эту минуту на ее грудь легли тяжелые, ищущие руки. «Ну вот, началось», — подумала она почти спокойно и тряхнула плечами:

— Пустите меня, слышите? Немедленно пустите!

— Сестричка… сес… тричка, — бормотал солдат, все сильнее прижимая к себе девушку.

— Я сейчас закричу, вам будет плохо!

В этот момент он прикрыл ей рот большой, липкой от пота ладонью. Итке нечем стало дышать. Дело принимало серьезный оборот. Она не могла ни кричать, ни дышать. Его бессмысленная грубость привела Итку в ярость. Она направила иглу на ногу Йоунека и хотела уже уколоть его, но тут ширма отлетела в сторону и в ярком свете показался доктор Данек. Руки солдата сразу ослабли. Итка быстро выбежала из-за перегородки и открыла окно. Высунувшись наружу, она глубоко вдыхала свежий ночной воздух. Обернулась она только спустя минуту. Лицо Данека было удивленным.

— Из какой вы палаты? — спросил он негромко и, когда Йоунек, застывший от страха, ответил сдавленным голосом, проговорил: — Если вас уже на подвиги потянуло, то мы отправим вас в часть. Завтра соберите свои манатки — и шагом марш отсюда. Но прежде чем вас посадят на гауптвахту, подумайте хорошенько, не лучше ли было бы вести себя подобающим образом.

— Товарищ майор… — начал было Йоунек, заикаясь, но Данек остановил его резким движением руки.

Итка уже пришла в себя настолько, что могла участвовать в разговоре. Она хорошо знала Данека и поэтому вмешалась:

— Простите, товарищ доктор, я думаю, что рядовой Йоунек мог бы извиниться… И все будет в порядке.

Данек в удивлении приподнял брови. Йоунек тут же схватился за протянутую ему руку помощи:

— Простите меня, сестричка, я не знаю… как это со мной произошло…

— Проваливайте в свою палату! — оборвал его Данек и повернулся к толстяку спиной.

— А… вы не сообщите об этом командиру части?

— Идите! — махнул рукой доктор.

Когда солдат ушел, Данек обернулся к Итке, положил руку на ее плечо:

— У вас все в порядке? Ничего не произошло?

— Нет, спасибо. Я даже не очень испугалась, — ответила она.

— Почему вы за него заступились? — проговорил он тихо, явно разочарованный тем, что она не позволила ему наказать солдата.

— Почему? — повторила она задумчиво и легким, едва заметным движением стряхнула со своего плеча его горячую руку. — Потому что это, собственно, не его вина.

— Защитница слабых! — поддел ее Данек и сел на белый стул у рабочего стола.

Он не обращал внимания на влажную крышку и стоящие в беспорядке пузырьки и мензурки, его глаза неотрывно смотрели на Итку. Она знала этот взгляд. Он выражал решительность. Свою слабость Данек всегда прикрывал шутками или грустью. Теперь он был уверен в своей правоте. Итка оперлась о стол, чтобы хоть немного заслонить от его взгляда беспорядок.

— Это несложно… войти в его положение, — проговорила она медленно. — Долгие месяцы службы где-нибудь в лесу, до ближайшей деревни несколько километров, да и девчат там раз, два и обчелся. Служба, учения, казарма. Что здесь удивительного?

— Пусть тискает дамочек на танцах где-нибудь в Горнидолни, но здесь он должен вести себя учтиво! — зло выпалил доктор.

Итка догадывалась, почему вдруг Данек так разошелся. Толстый неотесанный парень минуту назад прикоснулся к тому, что доктор считал уже своим. Чтобы избежать возможного неприятного разговора и отвлечь Данека, Итка решила предложить ему кофе.

— Крепкий? — спросила она.

— Лучше крепкий. Бог знает, что еще может приключиться этой ночью.

Минуту спустя она поставила две чашки на маленький квадратный столик и тоже села. Она не сразу набралась смелости задать доктору важный для себя вопрос:

— Простите, как прошла операция?

Данек вздохнул:

— Весьма интересный случай. И очень редкий. Газовая гангрена, но это еще должен подтвердить анализ. Причиной ее были бактерии, которым для размножения не требуется кислород. Они могли попасть в рану при перевозке, а может, и здесь — кто знает! Пришлось удалить еще пятнадцать сантиметров. Надеюсь, что теперь все будет в порядке, хотя… — Данек замолчал и нахмурился. — В каком там порядке, ведь парню всего двадцать лет…

— А выживет ли он вообще? — робко спросила Итка.

— Выживет. Он молодой, организм у него крепкий… В данном случае это имеет большое значение. Напичкали его антибиотиками. Сейчас я вам продиктую, что будете ему колоть. И следить, Итка! Следить за ним всю ночь!

— А что главный врач? — спросила она осторожно, понимающе кивнув в ответ на его слова. Данек улыбнулся:

— Конечно, он не был доволен. Но такое может случиться в любой момент. В сущности, это не зависит от хирурга.

— Да, — сказала Итка задумчиво, размышляя, как бы повести разговор, чтобы выяснить все до конца. Однако она чувствовала, что Данек утомлен и сейчас отреагирует на безответственность сестер еще резче, чем раньше. Она только настроит его против своих коллег. А так он может забыть о них.

— Как у вас с дипломом, Итка? — неожиданно спросил он.

Она немного растерялась:

— Все никак не выберу тему.

— У вас нет здесь, случайно, перечня тем? Что там они вам предлагают?

— Есть… если вас это не затруднит…

— Конечно, давайте вместе посмотрим. Надеюсь, за это время ничего не произойдет.

Когда Итка шла за сумкой, в которой лежал перечень тем, над госпиталем раздался рев реактивного самолета. Здание, которое строили еще солдаты Марии Терезии, сотряслось до самого фундамента. В шкафах зазвенели хромированные инструменты.

Данек сердито посмотрел на потолок:

— Непременно надо летать над нами! Чертовы фрайеры!

Майор Скала бросал на оператора недовольные взгляды. Он не терпел длинных телефонных разговоров, а теперь на них просто не было времени. Однако поручик продолжал свою затяжную беседу, не замечая выражения лица начальника.

— Что у вас там за беседа? — строго спросил майор, не выдержав.

Поручик Широкий, с необычным именем Хуго, прикрыл микрофон ладонью и объяснил:

— Поручик Владар сообщил, что над аэродромом появился туман. Высота его примерно пять метров, но он будто бы очень плотный.

— Кончайте разговор, позвоните на КДП и уточните обстановку! — приказал Скала.

— А еще он сказал, — продолжал Широкий глубоким твердым голосом, который, наверное, идеально подошел бы для звукозаписи, — что Сто тридцать второй, то есть поручик Слезак, болен.

Все подняли на него глаза.

— Как болен? — спросил Скала непонимающе.

— Будто Слезак поднялся в воздух с температурой, и достаточно высокой. Владар уже хотел сообщить, что он заболел, но в этот момент поступил приказ…

— Поблагодарите его за информацию и кладите трубку, — проговорил майор спокойно. Потом повернулся к метеорологу: — Власак, узнайте на КДП метеорологическую обстановку. Быстро, черт вас подери! Сейчас это очень важно.

С минуту они ждали. Власак стоял у телефона почти по стойке «смирно» и все время только повторял:

— Да, понимаю. Понимаю, да! — Затем с несчастным видом положил трубку.

— Ну? — спросил Скала, хотя уже заранее знал, что ответит поручик.

— В районе аэродрома образовался туман, товарищ майор. Они как раз сами хотели об этом сообщить нам.

Скала только махнул рукой. У него было горячее желание послать Власака и его коллег ко всем чертям, но сейчас было не до того. На него ложилась огромная ответственность за пилота, который через минуту доложит, что горючего осталось восемьсот литров, и будет ждать дальнейших приказаний.

— Что будем делать, ребята? — повернулся он к операторам, сидевшим у экрана.

Старший из них, надпоручик Палат, способный офицер, ответил:

— Поймите, товарищ майор, туман, а у Слезака температура. Если бы у него было больше топлива…