Помоги проекту - поделись книгой:
– …аминь.
Джош не слушает. Грех подслушивать чужую исповедь. Мисс Шиммер, и та не смотрит на мир взглядом шансфайтера. А значит, голос Пирса для женщины не громче колыхания летнего зноя.
– Я ухожу, – мисс Шиммер делает шаг к дверям. – Здесь я все равно ничем не смогу помочь. Я буду в мэрии. Там я полезнее.
Брови Пастора взлетают на лоб:
– Полезнее?
– Я буду рядом с Пирсом. Рядом с тахтоном в теле Бенджамена Пирса. Возможно, его реакция на происходящее скажет мне больше, чем наблюдение за полетом наших пуль.
Не дожидаясь согласия проповедника, она выходит на улицу.
– Мистер Редман, вы готовы?
В лавке остаются люди: китаец, торговец, преподобный. Последний способен видеть неприкаянные души, слышать их диалог, но это уже не имеет никакого значения. Для Джоша существует только мистер Пирс, один на всем белом, на всем черном свете. Кажется, что не они с Пирсом, а все вокруг превратились в бесплотных призраков, заметных лишь для взгляда шансфайтера.
«Готов к чему?» – хочет спросить Джош. Это глупый вопрос, сэр. Это пустая трата времени. Поэтому Джош задает другой вопрос:
– С чего начнем, сэр?
Пирс подходит ближе:
– Ну, для начала пожмем друг другу руки. Неплохое начало, вы согласны?
– Просто отличное!
Как со стороны выглядит улыбка Джошуа Редмана? Нет, лучше этого не знать. Джош протягивает руку – и ощущает внезапное сопротивление. Воздух между его ладонью и ладонью мистера Пирса превратился в упругий пудинг из хурмы. Честное слово, пудинг, сэр! Такой Джошу доводилось пробовать в штате Индиана – с гарниром из взбитых сливок.
– Да, – соглашается Пирс. – Это будет непросто, уверяю вас.
Голос Пирса едва различим. Не голос, шелест ветра в листве. Похоже, сил у старика маловато, он больше храбрится, чем что-то может на самом деле. Джош предпринимает новую попытку, Пирс отвечает тем же. Пирсову руку уводит в сторону, но старик перехватывает локоть правой руки ладонью левой, возвращает строптивицу на заданный курс.
Пять дюймов. Четыре.
Сопротивление растет. Чертов пудинг уплотняется, превращается в натуральный каучук. Джош давит, Пирс тоже давит. Первое впечатление было обманчивым, вряд ли напор Пирса уступает напору его партнера.
«Вы почти мы. Мы почти вы. Я и Пирс – пара орлов. Хорошо, пара жалких решек. Два одинаковых полюса магнита. Но мы еще и люди, верно, сэр? Хотя бы чуточку, а? Как вам монета с двумя орлами, леди и джентльмены из пекла?! Да, это ваше казино, игорный дом злых чудес. У заведения не выиграть, как ни удваивай ставку. Но кто сказал, что мы станем играть честно? По вашим правилам?!»
С рычанием, качнувшись вперед, словно подрубленное дерево, и подперев правую руку левой по примеру мистера Пирса, Джош продавливает оставшиеся дюймы. В жилах Джошуа Редмана, если у призрака есть жилы, течет не кровь – крепчайший самогон доктора Беннинга. Хмель бьет в голову, пьянит злобой, настоянной на упрямстве.
Сколько ни пей, все будет мало.
Пудинг, каучук, оружейная сталь – как его ни назови, пространство плещет во все стороны, не выдержав напора. Ладонь накрепко влипает в ладонь. Клещами сжимаются пальцы. Двое стоят, судорожно вцепившись друг в друга, переводят дух.
Ду́хи переводят дух. Животики от смеха надорвешь, сэр.
– А теперь, мистер Редман, обнимемся, как добрые друзья.
– Джош, просто Джош.
Шелестят листья под ветром:
– Очень приятно, Джош. Я Бенджамен, для вас Бен.
– Обнимемся, Бен?
– Как добрые друзья. Не забыли?
– А мы и есть друзья.
Пальцы левой, свободной руки Джоша вцепляются в старческое предплечье. Так оно и есть, или это шалит воображение, но предплечье костлявое, хрупкое, настоящее. На своем собственном предплечье Джош ощущает хватку чужих пальцев, сухих и крепких. Две руки, два каната, брошенные тонущим морякам с корабля. Язвы? гной? короста?! Все это проделки адского переводчика. Обман, мираж. Брезгливость? Отвращение? Призраку ли брезговать другим призраком?!
Воздух исчезает. Возвращается пудинг, каучук, оружейная сталь. Руки переплелись: держатся, тянут, подтягивают. Левую ладонь жжет огнем, когда Джош, преодолев сопротивление, рывком бросает ее на плечо Бена. Мигом позже на плечо Джоша ложится Пирсова ладонь. Она дрожит – воображаемая плоть Джошуа Редмана горячей раскаленной сковороды.
Вы обнимались с костром, сэр?
Дюйм. Еще дюйм.
Джош что-то видит. Лавку? Пирса? Нет, образы чужие, незнакомые. Какие-то люди, дома, города. Женщина. Постаревшая мисс Шиммер? Вряд ли; наверное, это ее мать. Смеется мальчик в шляпе, сдвинутой на затылок. В прихожей стоят сапоги. Это сапоги разъездного агента. Скачет лошадь. Звучит рояль. Обнимаются двое мужчин. Один хлопает другого по спине.
Почему бы и нет?
Пустые шкафы. Стойки для винтовок. Гвозди, вбитые в стены. Прилавок, исцарапанный оружием. Коптящее пламя керосиновой лампы. Чашки с остатками холодного чая. Тени на стенах. Далекие хлопки выстрелов. Отблески в окнах. Все делается зыбким, тонет в дыму.
Кажется, что отчаянная пальба сбежала с улиц Элмер-Крик и беззвучно явилась собственной персоной, воняя порохом и кровью, в лавку Абрахама Зинника.
Клубы дыма плывут, меняют форму. Теперь это пряди тумана, слоистого и плотного, как сырой войлок. Войлок обугливается, истончается; туман редеет, словно под лучами утреннего солнца.
Солнце в аду? Нет, не бывает.
2
Солнце в аду?
Багровое зарево.
Оно пожрало треть небес, перечеркнутых исполинскими дугами, поглотило землю у горизонта. Зарево надвигалось, пускало дымную слюну, распахивало жадную пасть. Сгрудившись на пристани из черных досок, беженцы старались не оглядываться. Приближение гибели пугало всех. Взгляды устремлялись на смоляное море, на тяжелые, фосфоресцирующие, готовые в любую секунду вспыхнуть волны. За ними, за пенной полосой прибоя, качались на пологой зыби, направляясь к пристани, три…
Четыре? Пять?
…шесть лодок с низкой осадкой. В лодках не было ни души: ни гребцов, ни кормчего. Тем не менее, весла посудин слаженно двигались сами собой, направляя лодки к берегу. Шесть неуклюжих водомерок, шесть ореховых скорлупок упрямо стремились к цели.
Вторым именем пристани был ужас. Третьим – отчаяние. Но по мере приближения лодок пристань становилась безымянной, делалась основой для множества вероятностей. Темное облако горя, окутывавшее толпу, просветлело. Обгорелый настил укрепился, обрел прочность фундамента для будущего. Взмахом волшебной палочки призрак спасения переменил настроение несчастных беженцев. Будто струи гейзеров, из них хлестало иное, едва ли не видимое глазом чувство.
Надежда.
Каждый знал, верил: о нас не забыли. Помощь на подходе. Спасительный выход из мира, обреченного на гибель, вот-вот откроется. Родной дом вспыхнет, станет огненной могилой, исполинской гекатомбой, но уже без нас!
Пространство над волнами исказилось, смялось гармошкой. Горизонт, пылавший заревом, остался на месте; горизонт, соединявший море с небом, приблизился единым рывком. Воздух над водой затвердел до звонкой хрупкости стекла. По его поверхности ринулась во все стороны паутинка тонких трещин.
Лодки приближались.
Трудно сказать, в какой момент толпа на пристани увеличилась. У дальнего ее края, того, что ближе к наступавшему фронту огня, из дрожи и трепетания соткались новые фигуры. Внешне они мало чем отличались от других беженцев, но оказались напористей, нетерпеливей. Сбившись в плотный отряд, новоприбывшие сразу принялись проталкиваться сквозь толпу с сосредоточенной целеустремленностью насекомых.
Беженцы, до того стоявшие смирно, пришли в движение. Толпа забурлила, превращаясь в живое подобие штормового моря. Шторм набирал силу, все новые и новые эмигранты объявлялись на краю пристани – и немедля присоединялись к тем, кто спешил пробиться к темной неспокойной воде.
К лодкам.
К спасению.
Раздались первые крики гнева и отчаяния. Взвился к небу жалобный детский плач, следом – яростная ругань. Уже нельзя было разобрать, где новые беженцы, где старые, те, кто ждал с самого начала. Все смешалось, все стремились к лодкам: обгоняя старых, отталкивая слабых, спотыкаясь о брошенные пожитки. Кто-то упал, попытался встать, но десятки ног прошли по нему, топча, пиная, калеча. Последние уже шли по кровавому месиву. Толпа разбухала, как на дрожжах, вспучивалась, не в силах вместить в себя всех прибывающих.
Задние напирали, рвались вперед.
Вопль, всплеск: бедняга не удержался на краю, рухнул в воду. Другие, не дожидаясь, пока их постигнет судьба несчастного, прыгали в лодку, подошедшую ближе других. Двоим удалось допрыгнуть: они упали на мокрое дно суденышка, больно ударяясь о твердые поперечные скамьи и не обращая на это внимания. Остальных поглотило море. Взлетел и оборвался пронзительный крик ребенка.
Пальцы, облепленные водорослями, ухватились за борт…
Третий счастливчик ухнул в самую середину лодки, победно воздев руки над головой. Дно проломилось с громким треском, внутрь хлынула черная вода. Весла остальных лодок замерли, как по команде. Толпа, беснующаяся на пристани, окаменела. Казалось, застыло само время. Мгновение превратилось в липкую тянучку: оно истончалось и удлинялось, пока не лопнуло что-то важное, скрепляющее волокна времени в единое полотно.
Весла лодок пришли в движение. Суда разворачивались, спешили прочь. Стекло, назвавшееся пространством, плавилось в пламени невидимой горелки. Трещины затягивались, твердь превращалась в жидкость, зыбкое марево…
В ничто.
Со всхлипом, в котором слышалось явственное облегчение, пространство – искаженное, смятое чужой волей – распрямилось. Горизонт отшатнулся, возвращаясь на прежнее место. К нему, к воображаемой границе, уходили все лодки, кроме потопленной.
Горестный стон исторгся из множества глоток. Усиливаясь, закручиваясь спиралью, он превратился в вой стаи волков, гибнущих в тисках облавы. Мечта о спасении таяла в тумане, наползавшем на пристань. Надежда? Нет, только ужас и безысходность.
Пламя приближалось.
3
«Большая неудача! Большая неудача!»
Это единственная мысль Джошуа Редмана. Она жужжит мухой в кулаке, бьется в тенетах рассудка, содрогающегося в спазмах:
«Большая неудача!»
Беженцы, пристань, лодки еще стоят у него перед глазами. Уши, словно пробками, забиты воплями, криками, оглушительным стоном. Вот значит, каков ты, выстрел из шансера? Дуплет из двух стволов, маленькое злое чудо. Впрочем, не такое уж маленькое. Объятия мистера Редмана и мистера Пирса. Две семьи тахтонов, жаждущих спасения. Слишком много в одном месте, слишком. Избыток давления в паровом котле. Уходят лодки. Подступает огонь.
Вот как ты выглядишь, большая неудача.
Это тахтоны! Демоны, бесы, адские твари! Мы для них – одежда, костюмы, защита водолаза. Они нуждаются в наших страданиях, чтобы открыть черный ход, вырваться на свободу из своего ада.
Мы – или они!
Джош старается. Он очень старается себя убедить. В конце концов, он справляется с поставленной задачей, не правда ли? Да, сэр, справляется.
Ну, почти.
Надо думать о другом. Долой пристань, беженцев, черную воду. У нас получилось? Не у беженцев, с этими все ясно. У нас – Джоша, Пирса, Рут, Пастора, китайца, лавочника?! Выпавшая решка перевернулась орлом вверх? Большая неудача внизу – большая удача наверху. Значит, в Элмер-Крик все уляжется? Не в гроб, сэр, что вы, это всего лишь фигура речи…
И еще: Пирс. Где мистер Пирс?!
4
Рут разочарована.
Нет, она не ждала, что по возвращении в мэрию ее встретят ликованием и аплодисментами. Но хоть что-нибудь? Хоть какая-то реакция, а?
Мэр прячется под столом. Под зеленым игорным столом, словно механизм рулетки нуждается в починке, а мистер Киркпатрик – ремонтник, вызванный хозяином казино. Звуки, которые несутся из-под стола, тоже сродни механическим: так скрежещет поврежденная пружина.
Наружу торчат ноги в лаковых туфлях.
Невозможно поверить, но мистер Киркпатрик забылся тревожным сном. Мистер Киркпатрик храпит. Слишком много потрясений, слишком тонкая натура, разум нуждается в отдыхе. Это, пожалуй, хорошо.
Рулетка, да. Неподалеку отсюда черное пытается стать красным, красное – черным, да так, что шарик и не различит, куда попал. Весь выигрыш заведению; кстати, где владелец заведения?
Пирс –
В застекленную дверь балкона рвется пламя. Нет, не пламя – отблески. Горит филиал банка. Пробираясь в мэрию из оружейной лавки, Рут видела пожар. Еще она видела, как от банка отъезжают трое всадников с мешками, притороченными к седлам. Кто это был? Жив ли сторож? Остался ли в банке хоть ломаный доллар? Этим пусть занимается шериф Дрекстон, если у шерифа дойдут до этого его жирные руки.
Отсвет пожара ложится на лицо ложного Пирса. Превращает в трагическую маску. Можно поверить, что тахтон лезет наружу, сочится из пор кожи.
Рут отходит назад. Кладет левую ладонь на рукоять шансера. Если она права, если сейчас произойдет то, что произойдет – Рут Шиммер, тебе придется делать такое, чего ты никогда в жизни не делала.
Ты готова? Спросите что-нибудь полегче.
Пирс открывает глаза. В них нет ничего человеческого – две дырки от пуль. Если заглянуть в них, увидишь преисподнюю. Что там творится, а? Что бы ни творилось,
Кажется, у двух изгнанников получается.
Когда ложный Пирс вскакивает, собираясь бежать со всех ног туда, где рушится его замысел… Нет, он не вскакивает. Он только собирается это сделать – и остается на месте, на полу у стены, потому что Рут его останавливает.
Останавливает, не вынимая шансер из кобуры.
5
Поделиться книгой: