Помоги проекту - поделись книгой:
«
– Не твое собачье дело!
Темнеет в глазах. Нет, это не в глазах. Солнце коснулось горизонта, город тонет в вечерних тенях. Вечер, сэр. Когда и успел наступить, а?
У вас мало времени, мистер Редман.
На другом конце площади, возле оружейной лавки стоял Пастор. Глаза его были сощурены: проповедник смотрел на мир взглядом шансфайтера.
Он поднял руку и поманил Джоша к себе.
2
– Три несчастья, Абрахам.
– Больших или малых, мисс Шиммер?
– Шутишь? Тридцать три несчастья, и я говорю не о патронах.
– Я так и думал, мэм. Хотите чаю?
– Не откажусь.
– Сейчас принесу.
Лавка просторная, хоть танцы устраивай. В окнах маячат сумерки, забираются внутрь, водят хоровод вокруг горящего фитилька лампы. Скромные, едва заметные отблески играют на застекленных дверцах шкафа. В шкафу больше нет револьверов – грозных федеральных маршалов. Нет на стене и кожаных патронташей с пряжками из стали и латуни. В стойке отсутствуют магазинные карабины, исчез длинноствольный «ремингтон». Ничего нет, все вынесли, забрали, растащили.
Элмер-Крик готов стрелять.
Здесь, с лавки Зинника, начался визит Рут Шиммер в город. Тут он, похоже, и закончится, и не так, как планировала Рут вначале. Нет, черт возьми, совсем не так.
Идея собраться в оружейной лавке принадлежала Пастору. Он упирал на то, что все торговцы патронами для шансеров – его возлюбленная паства, а значит, предоставят ему приют без колебаний. Услышав внизу, под мэрией, возглас проповедника, Рут сунулась на балкон, радуясь, что мэр с Пирсом, боявшиеся шальной пули, не последовали за ней – вышла и узнала, что ее через полчаса ждут у Абрахама Зинника.
Спорить не было ни желания, ни возможности.
Сказать по правде, мисс Шиммер сомневалась, что хозяин лавки придет в восторг, когда к нему нагрянет более чем странная компания. Но Пастор заверил ее, что местный Зинник видал виды – и не соврал. К гостям старик отнесся философски, с радушным стоицизмом Диогена, предоставившего свою бочку для заседания Конгресса. Временами, боясь обидеть Абрахама, Рут с трудом сдерживала улыбку: ее забавлял вид старика – вероятностной зебры, мишени, расчерченной на зоны поражения и безопасности. Увы, хотела она того или нет, но и Рут, и Пастор сейчас были вынуждены смотреть на мир взглядом шансфайтера.
Иначе кое-кто из собравшихся в лавке остался бы для них невидимкой.
Взгляд шансфайтера – пустяки. Куда сложнее оказалось сбежать из мэрии, и не потому, что город стал чертовски опасен для прогулок одинокой леди. Бенджамен Пирс, кто бы ни сидел в теле отчима, и Фредерик Киркпатрик, какие бы мотивы ни двигали мэром, нашли тему, которая объединила их – достойные джентльмены грудью встали поперек двери, требуя от Рут остаться в кабинете, рядом с ними, и защищать их до последней капли крови.
Пирс упирал на контракт и семейный долг. В его представлении это сливалось воедино, цепями сковывало Рут по рукам и ногам. Мэр орудовал подкупом и угрозами. Гонорар мисс Шиммер вырос в два с половиной раза, кроме этого, ей обещалась тюрьма за пальцы, потерянные Джефферсоном.
«Ваш охранник, – кричал мэр на Пирса, плохо понимая, что ссора сейчас не в его интересах, – покушался на преподобного Элайджу! Ваша падчерица встала на защиту священника, что зачтется в ее пользу, но она отстрелила руку уважаемому владельцу шахты! Искалечила мистера Джефферсона! На моих глазах! Если вы не убедите ее искупить свою вину, послужив охраной не только преподобному, но и мне, я буду вынужден…»
«Что? – насмехался Пирс. – Что вы сделаете?»
«Я велю посадить ее за решетку! Ее и вас!»
«Меня-то за что? И потом, у вас камеры забиты индейцами…»
«Одна свободна!»
«По закону вы не можете посадить мужчину и женщину в одну камеру!»
«Ничего, я найду для вас свободное местечко! По закону!»
«И кого вы пошлете нас арестовать? Шерифа? Да он скорее засунет вам в задницу яблочный пирог, чем высунет нос из конторы! Или может, вы сами возьмете нас под арест? Препроводите в тюрьму?! Валяйте, беритесь за оружие…»
Когда Рут выскользнула в коридор, перепалка еще длилась. Спустившись вниз, выйдя на улицу и хорошенько оглядевшись по сторонам, Рут внезапно подумала, что Пирс сейчас был вовсе не так смешон, как могло бы показаться. Мэр – да, но не Пирс. Требуя от Рут защиты, лже-отчим праздновал труса, тут нет сомнений, но делал он это так, как актер следует рисунку роли. Роль убедительна, зал рукоплещет, актер ломает комедию, произносит заученные слова, а в душе мечтает о тарелке мясного рагу с подливкой, ломте хлеба и стакане виски.
Чем занят твой разум, ложный Пирс? Что ты видишь, о чем мечтаешь?!
– Ваш чай, мэм!
Голос Абрахама возвращает мисс Шиммер к действительности. Чай, заваренный хозяином лавки, крепок и душист, что отмечает и Пастор. Бакалейщик Ли – он тоже приглашен на встречу – рассыпается в благодарностях, но к своей чашке даже не прикасается. Должно быть, у китайцев особые представления об искусстве заваривания чая. Китаец один, без жены. Миссис Ли осталась дома: ей стало хуже, сказал бакалейщик, я запретил супруге покидать постель.
«С Мэйли сидит ее отец, не извольте беспокоиться! Досточтимый Ван – известный мастер
Надо бы спросить, мастером
Лицо Пастора бесстрастно, глаза – две льдинки. Пребывание на острове Блэквелла укрепило натуру проповедника. Похоже, душевнобольные люди и души в угнетенном состоянии имеют много общего.
– Ты устала? – спрашивает Пирс-душа. – Садись, вот стул!
Рут стоит.
Два человека, думает она, глядя на отчима. Два материка, разделенные морем. Тела, ставшие обителью для тахтонов, выглядят моложе своих лет. Возможно, они и живут дольше обычного.
Тела, но не души.
– Эллен скучает, – Пирс-душа разводит руками.
Он не настаивает, не требует, чтобы Рут села. В воображении мисс Шиммер он бы обязательно это сделал. Тот Пирс, что прячется в гостинице, больше соответствует представлениям Рут об отчиме, чем этот.
– Скучала, – исправляется Пирс-душа. – Раньше.
Грустная улыбка едва заметна:
– Славные деньки, а? Я тогда был настоящим человеком, а не этим огрызком. Эллен хотела, чтобы ты переехала к нам, осела на одном месте. Спрашивала, когда же ты наконец остепенишься.
– Кого спрашивала? Тебя? Меня?!
– Должно быть, небеса. Ты бы все равно не ответила.
Где-то стреляют. Кажется, на Ривер-роуд.
3
Он слово в слово повторяет все то, что сказал во время их первой встречи в Гранд-Отеле. Тогда Рут была готова пустить ему пулю в лоб. Сейчас она отдала бы правую руку, лишь бы к Пирсу-душе вернулся лоб, настоящий лоб, в который можно пустить пулю.
Два материка, разделенные морем. Тахтонам не пересечь такую преграду. А людям – запросто.
– Я умираю, – голос Пирса тих и ясен. – Не знаю, доживу ли до утра. Я уже почти
Он долго молчит, прежде чем продолжить:
– Хорошо, что мы повидались. Девочка, я знаю, ты меня недолюбливаешь. Видит бог, я ни разу в жизни не давал тебе повода к этому. Но сердцу не прикажешь. Ты не можешь простить мне, что я женился на твоей матери. Извини, это было выше моих сил. При всем уважении к моему другу, твоему покойному отцу…
Рут ищет в себе злобу и не находит.
– Я виноват, дитя мое. Виноват перед тобой, но во стократ больше я виноват перед самим собой. Знаешь, что я сказал бы себе, будь я тахтон?
– Знаю, – вместо мисс Шиммер отвечает Джош. – Я бы сказал себе: «Мистер Редман, сэр! Без твоего согласия я бы остался пустым местом. Ты сам отдавал себя в мое распоряжение. Кто позволял мне перекраивать тебя? Выступать от твоего имени? Разрывать связь между душой и телом? Ты наделял меня все бо́льшими правами, считая, что тебе так будет лучше. Почему же ты удивляешься, выяснив, что ты – не человек, а дом, участок, рудник? Что права на тебя отныне принадлежат мне? Я подал заявку, оплатил ее по прейскуранту. Ты теперь я. Хочешь жаловаться? Найди суд, который возьмется рассмотреть наш спор! И не удивляйся, мой драгоценный, мой пустоголовый мистер Редман, если судья вынесет решение не в твою пользу.»
– Ты теперь я, – повторяет Рут. – Я уже почти он.
Она выстраивает слова, как патроны на прилавке, пулями кверху:
– Чего хочет ваш тахтон, мистер Редман…
– Джош. Просто Джош, умоляю.
– Чего хочет ваш тахтон, мы знаем. Чего хочет тахтон моего отчима, мы тоже знаем. Черный ход вот-вот откроется, это нам тоже известно…
С улицы долетают выстрелы. Стихают.
Люстра висит над Элмер-Крик – пленником, связанным по рукам и ногам чужой злой волей. В любую секунду она готова рухнуть, умертвить беднягу, как секира в рассказе про колодец и маятник. Джош не знает этого рассказа, не знает и автора, душевнобольного пьяницу, но та история уже написана, а новая пишется сейчас.
– Вопрос в другом:
Она ждет ответа. Но не этого:
– Черти? Бесы? Налет?
Пирс смотрит на чашку чая, нетронутую китайцем. Это не жажда, это неисполнимая мечта.
– Девочка моя, это слишком по-человечески. Время течет из прошлого в будущее, причина рождает следствие… Мы имеем дело с чудесами, а чудеса мыслят иначе.
– Как же?
– Тахтон мистера Редмана собрал семью у черного хода. Мой тахтон сделал то же самое. Для тебя одно произошло раньше, другое позже. Для тебя, но не для этих сукиных детей! Моему тахтону достаточно сыграть со временем краплеными картами: подменить туза причин, исказить масть следствий…
Смех Пирса – клохтанье курицы:
– И вот уже моя семья пришла первой!
Моя семья, вздрагивает Рут. Он говорит:
– Ход открыт, но чужая семья отныне – вторая, она опаздывает. Одна вероятность наслоилась на другую, вытеснила ее, и вот вторые пришли первыми, теперь они первые, они на подходе к спасению, а бывшие первые еще только приближаются… Скажешь, я рехнулся? Правильно скажешь, я уже он. Я мыслю, как он, как чудо, я не могу это внятно объяснить…
– На подходе к спасению?
Задав вопрос, Пастор подносит к губам гармошку, играет короткий пассаж. Заметив, что его не поняли, поясняет для слушателей:
– Многие же будут первые последними, и последние первыми[44]. На подходе к спасению, да. Мистер Пирс, я не думаю, что вы рехнулись. Никто не объяснил бы ситуацию лучше вас. Я думаю о другом: как нам помешать этому замыслу?
Китаец и хозяин лавки молчат. Для них слышны только реплики Рут и Пастора, а этого мало, слишком мало. Рут задумывается, не пересказать ли им слова Пирса, и гонит эту идею прочь. Она не уверена, что сумеет.
Вместо пересказа мисс Шиммер подбрасывает монету:
– Орел и решка. Большая удача и большая неудача. В сущности, одно и то же, только для разных игроков.
– Это не игра, мэм, – прямой и строгий, Саймон Купер сейчас как никогда похож на настоящего священника. Впрочем, он и есть священник, только с двумя револьверами на поясе. – Ставки слишком высоки. А наши враги искушеннее нас.
– Значит, в нашем распоряжении только один ход. Один выстрел. Два патрона, один выстрел дуплетом. Улавливаете мою мысль, преподобный?
– Нет, мэм.
– Ты теперь я. Я уже почти он. Джош и Бен, – впервые Рут называет отчима по имени, – они, считай, тахтоны. А значит, они – их замыслы. Два замысла, противоречащих друг другу. Орел и решка, удача и неудача. Что станет, если свести их вместе? Сделать один выстрел двумя пулями? Орел когтями хватает решку, удача обнимается с неудачей…
– Отплатить демонам их же монетой? – голос Пирса легко принять за звук губной гармоники. – Припалить хвосты адским отродьям? И умереть с чистой душой?! Я готов, девочка моя. Я понимаю, о чем ты говоришь.
– Я тоже, – соглашается Джош. – Мы теперь вроде как шансфайтеры?
– Нет, Джошуа. Вы не шансфайтеры.
– Это еще почему?
– Вы с Беном не стрелки́, а выстрелы.
Рут подводит итог:
– Вы пули.
Лавка доверху набита не людьми – тишиной. Всем известно, что происходит после выстрела с восковой пулей из шансера. Она испаряется, расточается без следа. Но заряд – проклятие, несчастье, черная полоса – поражает цель.
– Вы оба, – повторяет Рут. – Один выстрел, две пули.
– Преподобный, – внезапно просит Пирс, – исповедуйте меня. Я католик, вы методист, но я не думаю, что сейчас это имеет значение. Вы священник, я заблудшая душа. Вы же не откажете пуле в отпущении грехов?
Глава двадцать четвертая
Добрые друзья. – Вторые и первые. – Мешок искр. – Все мы сизифы. – Каждый спасает своих.
1
Поделиться книгой: