Помоги проекту - поделись книгой:
– Ваш отец, – нотариус макнул в чернильницу перьевую ручку, – составил завещание. Есть кое-что, что он оставил лично вам. Оспорить этот факт нельзя, закон не позволяет.
– Папа оставил мне что-то?!
– Да.
– Что же?
– Собранный им «мешок искр». Я имею в виду, собранный им лично для себя, а не для компании. Как успешный спарк-дилер, ваш отец мог в счет жалованья резервировать для себя искры определенного характера.
– Что это значит?!
– Какая у тебя искра? – вмешался дядя Том. – Я спрашиваю о характере.
Рут пожала плечами:
– Я могу поднять тебе температуру тела. Тебе, тете Мэг, кому угодно.
– На сколько?
– На три-четыре сотых градуса.
– У вашего покойного отца, мисс Шиммер, – нотариус помахал в воздухе исписанным листом, давая просохнуть, – была точно такая же искра. Редкий случай, обычно характер искры не передается детям от родителей. Есть люди, которые скупают искры определенного характера. Единый характер скупленных искр усиливает силу искры врожденной…
Дробовик, вспомнила Рут. Хлыстик. Когда шериф посетил хижину, где держали пленников, он нашел там три трупа: двух бандитов, которые успели окоченеть, и Роберта Шиммера, застреленного в упор.
Главарь исчез.
– Папа их убил, – голос Рут треснул. – Поджарил изнутри. Он убил их, спасая меня. Я…
Прошлое.
Его нет, оно прошло.
Его нельзя уложить в седельные сумки и привезти в другое место, другое время – ни в настоящее, ни в будущее. Впрочем, иногда оно приходит само, пешком, не спрашивая разрешения – так, будто мы живем в мире, отличном от нашего.
6
Температура его тела повышается.
Еще, еще.
Рут впервые пользуется отцовским «мешком искр», но это как дышать – если уже шлепнули по заднице, никуда не денешься, кричишь и дышишь. Это как дышать, это как толкать в гору тяжеленный камень. Камень высотой с тебя, гора высотой до неба, вершина прячется за облаками. Ты толкаешь, упираешься босыми ступнями в каменистую тропу, руками и плечами в неподъемную махину, обдирающую кожу до самых мышц – шаг за шагом, вдох за выдохом.
В детстве отец рассказывал ей сказку про древнего грека Сизифа, хитреца и обманщика, наказанного богами. «Все мы сизифы, – смеялся Роберт Шиммер, гладя дочь по волосам. – Хитрим, обманываем, тащим камень в гору. Знаем, что рано или поздно он скатится обратно, а мы следом за ним. Радуйся, что твой камешек еще лежит у подножия. Спи, маленькая, храни тебя Господь!»
У подножия? Нет, уже на полпути к вершине.
Со временем творятся маленькие злые чудеса. Время, если можно так выразиться, тахтонье – минута за год, час за жестянку леденцов, вечность по четвертаку за штуку. Умом Рут понимает, что с того момента, как ее искры подожгли
Камень ползет вверх, нагревается на солнце.
У Пирса начинается припадок, похожий на приступ падучей, но быстро прекращается. Лже-отчим делается вялым, сонным. Только глаза лихорадочно блестят, грозя вылезти из орбит. Шея закостенела, не гнется, голова словно насажена на железный флагшток. Пирса тошнит зеленой желчью, рвота стекает на грудь, пачкает одежду. Пальцы скрючиваются подобно когтям ястреба, вцепившимся в добычу.
– Нет, – говорит Рут. – Это ты добыча.
Ничего она не говорит. Губы не слушаются, язык занемел. Она думает: «Это ты добыча». Думать тяжело, мысли отвлекают от главного. Камень, гора, тропа. Зрением, отличным от человеческого, Рут видит море – далеко внизу, под горой. Черные волны, белые барашки. Берег, пристань, толпа на пристани. Там ночь, пожар, паника. Там что-то происходит, но Рут нельзя отвлекаться.
Пирса трясет. Дрожь мелкая, противная.
Как отец сделал это сразу с двумя Пирсами? Рут раньше не представляла, чего стоило отцу задержать бандитов, пока книжная девочка гнала Мэгги прочь от заброшенной хижины. Опомнись, дурочка! Какие Пирсы? Дробовик и хлыстик, негодяи без имени и чести, а на главаря отца не хватило. Мистер Джефферсон теперь почтенный бизнесмен, владелец угольной шахты, он прячется в конторе шерифа под защитой закона…
Перестань отвлекаться. Толкай камень, грей чужой котелок на своем огне. Молись, чтобы у Джошуа Редмана и
Рут не знает, чего ей ждать, если ее затея выгорит. Взгляд шансфайтера требует усилий, а силы на исходе. Наверное, «мешок искр», оставленный ей в наследство, сильно потерял в весе после того, как Роберт Шиммер превратил двоих мерзавцев в жарко́е. Огня не хватает, он вот-вот погаснет. И все-таки часть сил, необходимых для воплощения замысла, Рут отдает на то, чтобы посмотреть на мир так, как это делают стрелки́ из вероятностных револьверов.
Она не жалеет об этом поступке.
7
Рут видит тахтона. Рут стреляет.
Нет, для мисс Шиммер все происходит иначе. Сначала Рут стреляет, а только потом осознает, что видит тахтона.
Воображаемый друг, будь он проклят, ничем не отличается от Бенджамена Пирса, если не считать общей размытости очертаний. Выскочив из тела, бьющегося в агонии, он сломя голову бросается к дверям. Вряд ли тахтон нуждается в дверном проеме, чтобы выйти из кабинета, но годы, проведенные в
Это и губит беглеца.
Несчастный случай Рут всаживает ему в затылок. Вопреки ожиданиям, голова тахтона не разлетается вдребезги, а вспучивается дюжиной рыхлых горбов. Кажется, что в тахтоньем мозгу завелись кроты – всем семейством они лезут наружу. Горбы лопаются, но кротов не видать, напротив, в дыры со свистом врывается воздух, закручивается воронками, всасывается внутрь.
Все это Рут вспомнит потом. Сейчас она просто стреляет.
Две черных полосы в спину, одну за другой. Три несчастья в поясницу: пару больших, одно малое. Торопясь, Рут перезаряжает шансер: курок на полувзвод, открыть дверку барабана… Каждое действие – благодарность дяде Тому, вбившему свою науку в мисс Шиммер, как плотник вбивает гвоздь в доску: по самую шляпку.
…барабан полон. Рут поднимает револьвер.
В дальнейшей стрельбе нет нужды. Восковые пули испарились в полете, отдав тахтону всю энергию маленьких злых чудес. Хватило бы и меньшего числа выстрелов – человеку так точно! – но Рут боялась рисковать, паля, как по бизону. Перед ней – не человек и не тахтон, похожий на человека. Перед ней овсяная каша на большом огне. Каша яростно кипит, булькает, пригорает со всех сторон. Островки плотной корки чернеют, обугливаются. Пар превращается в дым, тонкие, похожие на дождевых червей струйки тянутся к потолку, стенам, мебели, всасываются в ткань обоев, беленую штукатурку, лакированное дерево, не оставляя следов.
Рут старается не дышать. Боится, что
Нагревать тело Пирса она прекратила при первом же выстреле. Но понять это еще не успела.
Все, дышим. Иначе задохнемся.
– Ты оставил тело из страха смерти?
Овсяная каша не отвечает, да это и неважно.
– А может, свои слышат тебя, только когда ты снаружи? Твоя семья, близкие? Кого ты там спасал? Водолаз тоже ничего не может сказать матросам на борту корабля. Он может лишь дергать за трос. Ты выскочил из Пирса, чтобы предупредить их? Вызволить из западни?! Даже если это не так, мне легче так думать.
Каша не отвечает. Каша сгорела, исчезла, расточилась.
– Каждый спасает своих, мистер тахтон. Мы носим разные имена, наша труха пылает в разных чашках весов. Но закон один для всех: каждый спасает своих. Сперва своих, потом уже себя. Мой отец не только убивал «мешком искр», он еще и спас мою мать от болезни. Изгнал заразу из ее тела, как я сейчас изгнала тебя…
Хорошо, что мэр не проснулся от пальбы. Даже если проснулся и упал от страха в обморок – все равно хорошо. Интересно, что подумают на улице, площади, в конторе шерифа, услышав канонаду в кабинете Фредерика Киркпатрика?
– Проклятье!
Шансер сам прыгает в руку Рут, когда она видит второго тахтона.
Его появление сопровождается таким грохотом внизу, у запертого изнутри входа в мэрию, что кажется – орел по-прежнему орел, решка все еще решка, большая неудача пожирает Элмер-Крик и все тахтоны ада явились сюда, желая сквитаться с мисс Шиммер. Вскоре, приглушенный стенами здания, гремит выстрел, другой, третий, но пальба на площади не способна в данный момент привлечь внимание Рут.
Она рада, что успела перезарядить «Молнию». Так рада, что не передать словами.
Глава двадцать пятая
Вопрос жизни и смерти. – Уголек в ботинке. – Мазурка ля минор. – Выбор Саймона Купера. – Тени на крыше.
1
Пирс. Где мистер Пирс?!
Джош в растерянности оглядывается. Пирса в лавке нет. Исчез не только он: куда-то подевались и китаец, и проповедник. Один хозяин лавки, старик Абрахам, в упор смотрит на Джошуа Редмана.
Не на Джошуа Редмана, сэр.
В оконном стекле горят небеса. Нет, какие это небеса! – всего лишь филиал банка Нортфилда. Кто-то воспользовался моментом и скрылся с денежками. Пламя освещает всю площадь: контору шерифа, мэрию, салун, дом голландца Ван дер Линдена, опрокинутую тележку, изрешеченную пулями. Слышны редкие выстрелы. Джош различает несколько темных фигур, затаившихся в укрытиях. В багровых бликах пожара детали смазываются, фигуры кажутся угловатыми, нечеловеческими, словно нерадивый плотник вырубил их из дерева.
Джош моргает.
Тахтоны? Нет, люди.
Просто люди. Просто пожар. Бывало и хуже.
Где Пирс? Где все? Мисс Шиммер сказала, что идет в мэрию. Хочет быть рядом с тахтоном, засевшим в теле Пирса. Может, и Бен там? Джош шагает к двери, намереваясь просочиться в щель между створкой и косяком, и за его бесплотной спиной раздается:
– Всего хорошего, сэр. Желаю удачи.
– Спасибо, сэр.
Джош отвечает машинально. Каменеет он уже после. Не оборачиваясь на торговца оружием, не задаваясь вопросом, что это было, Джош выбирается на улицу – и вздрагивает от истошного вопля.
Кричат со стороны мэрии:
– Мистер Киркпатрик! Откройте!
Тяжелые удары сотрясают дверь. Будь это не мэрия, построенная основательно, со знанием дела, дверь давно бы слетела с петель.
– Это я, Джошуа Редман! Откройте!
Пожаловал, гад? Мистер Киркпатрик, откройте, я гад-тахтон в краденом теле! Что тебе понадобилось от мэра, негодяй? У Джоша ёкает там, где сердце. Дурное предчувствие подгоняет его хуже плети. Со всех ног Джош бежит к мэрии, благо бежать всего ничего.
– Мисс Шиммер! Вы там?
Кто сейчас в здании? Мэр, мисс Шиммер и тахтон в теле ее отчима…
– Откройте! Скорее!
Не нужно гадать, кто срочно понадобился Джошеву тахтону на ночь глядя. Зол на конкурента, да? Винишь его в провале своей затеи? Хочешь прикончить?! Ну да, кого тебе еще винить, дуралею…
Что, если это еще не конец?
Время скачет необъезженным мустангом: встает на дыбы, козлит, дает свечку. Удача, неудача, причины, следствия, возможности, вероятности – родная стихия для адских тварей. Вдруг тахтон знает способ все переиграть?! Убьет тахтона-Пирса, заключит с ним сделку, сделает что-то еще, чего и предположить нельзя, спровоцирует бойню стократ худшую, чем намечалась – все вернется, черный ход откроется заново, лодки возвратятся к пристани, заберут на борт толпу, две толпы…
– Скорее! Это вопрос жизни и смерти!
– Это не вопрос, сукин сын!
С грохотом распахивается дверь конторы. На крыльце воздвигается шериф Дрекстон: без шляпы, волосы всклокочены. На рубашке, расстегнутой до пупа, не хватает половины пуговиц. Глаза шерифа горят парой масляных плошек, по лицу бродят отсветы пламени, превращая Дрекстона в гримасничающую обезьяну.
На щеке кровавый след – там, где воткнулась щепка. Вокруг засохло бурое пятно. Выглядит так, словно в голову шерифа и впрямь угодила пуля, выбив Дрекстону остатки его никчемных мозгов.
В руке шерифа револьвер. Рука дрожит, дергается.
– Прибежал к новому хозяину, щенок?!
Тахтон игнорирует вопли шерифа. До Дрекстона ли ему, сэр?
– Я к тебе обращаюсь, кусок дерьма!
– Мистер Киркпатрик! Мисс Шиммер! Откройте!
Дверь сотрясается. Вот-вот запоры не выдержат.
– Спрятаться решил, паршивец?! У мэра под задницей?!
Дрекстона колотит от ярости:
– Это твоя работа! Твоя!!!
Знал бы шериф, насколько он прав!
– Сладкой жизни захотел?! В мое кресло?!!
Шериф поднимает револьвер. И – чудо! – рука его перестает дрожать.
Поделиться книгой: