Помоги проекту - поделись книгой:
Авось, Освальдова родня все за них сделает.
Удивительное благоразумие! От кого – от кого, а от бешеной семейки нефтяников Джошуа Редман такого не ожидал. Похоже, когда вокруг стреляют, котелки у них варят исправно, сэр.
МакИнтайры к этому времени перевернули тележку зеленщика. Спеша покинуть опасное место, мистер Кэббидж бросил весь товар посреди улицы. Жизнь дороже! Капуста, репа, морковь раскатились во все стороны. Укрывшись за тележкой, МакИнтайры стреляют по очереди: двое палят по врагу, двое перезаряжают оружие.
Верный подход, а толку чуть. Ни раненых, ни убитых не прибавляется.
Вопли. Стоны. Проклятия. Ругательства. Лязг винтовочных затворов. Щелчки револьверных барабанов. Солнце до половины спряталось за набежавшее облако. Небесное светило щурится, глядит в прицел из укрытия, выискивает подходящую жертву.
В кабинете шерифа со звоном распахивается окно.
– Прекратить стрельбу!
Выглядывать из окна Дрекстон не спешит.
– Именем закона! Никому не стрелять!
Полностью противореча собственному требованию, шериф дважды палит из револьвера в воздух, высунув наружу одну лишь руку со «Смит-Вессоном». Кто-то не медлит с ответом, в распахнутом окне конторы вылетает стекло. Рука закона поспешно исчезает.
Кто стрелял? А, Джефферсон.
Медведем в берлоге он ворочается за бочкой. Смещается к перилам, поднимает револьвер – девятизарядный монстр-двухствольник, детище француза-эмигранта Ле Ма[43]. Теперь бочка полностью скрывает Джефферсона от МакИнтайров, сидящих за тележкой зеленщика. Впрочем, Джефферсон их тоже не видит. В кого это он стрелять собрался? Зачем ствол так задрал? На ангела охотится?!
Черт возьми, сэр! Балкон мэрии – вот что держит на прицеле Вильям Джефферсон. Кого он вздумал прикончить? Мэра? Саквояжника?! Господи, да он же…
Осевой ствол. Шестьдесят шестой калибр. Картечь…
– Берегитесь, мисс Шиммер!
Джош орет во все горло. Отчаянно размахивает руками:
– Берегитесь!
Его не слышат. Зато он прекрасно слышит, как гремит выстрел.
4
Словно что-то толкает ее под руку.
Револьвер сам выпрыгивает из кобуры. Тяжелый «Миротворец» – два с половиной фунта смерти, начиненной свинцом – кажется Рут легче пушинки. На «Молнию» с ее несчастьями нет ни времени, ни возможности. Достаточно, учил дядя Том, чтобы последствия от заряда, выпущенного из шансера, припоздали на долю секунды, и вот уже шансфайтер любуется своей меткостью с того света, надвинув нимб на самые брови.
«Хочешь жить? Помни об этом, девочка моя.»
Но даже будь у Рут и время, и возможность, и гарантия успеха, заверенная Конгрессом в полном составе, она все равно не рискнула бы сделать выстрел из «Молнии». Все эти минуты, наполненные едкой вонью порохового дыма, запахом мужского и конского пота, топотом копыт и грязной бранью, мисс Шиммер не покидает странное, можно сказать, болезненное ощущение. Кажется, что она и все, кто вокруг, стали мишенью, единым существом, размеченным на зоны удачи и неудачи, и шансфайтер-невидимка всаживает в яблочко один призрак восковой пули за другим.
Рут боится добавить к этим несчастьям свою лепту. Одна мысль о выстреле из шансера приводит ее в ужас.
Ствол, направленный на нее Джефферсоном, она чувствует так, словно дуло ткнулось ей под ребра. Думать о причинах, толкнувших медведя в шинели на этот безумный, этот бессмысленный поступок, значит позволить ему выстрелить. Думать нельзя, доискиваться нельзя. Сначала был взгляд, буравивший ей грудь, теперь взгляд стал прицелом. Еще миг, и он станет пулей.
Рут стреляет первой.
Пуля из кольта… Да-да, скачущая лошадь с близкого расстояния. Эта проклятая лошадь, которую надо остановить, преследует Рут по пятам с того дня, когда дядя Том впервые рассказал племяннице о несчастной кобыле. Гром ее копыт отдается в ушах, а может, это всего лишь толчки крови. Расстояние от балкона до бочки, за которой укрылся Джефферсон, примерно такое же, какое было от мисс Шиммер до крыши, на которой сидел в засаде покойный Красавчик Дэйв. Только сейчас все наоборот: Рут на крыше, а ее мишень – на твердой земле, нет, на дощатом полу веранды. Обычно Рут попадает туда, куда целится, даже если не слишком целится. Вот и сейчас пуля (
В рукоять, которую сжимают пальцы Джеферсона – слишком длинные, слишком тонкие, словно взятые напрокат у другого человека.
Пальцев у хозяина Коул-Хоул становится меньше. Часть их взлетает в воздух вместе с револьвером. Джефферсон ревет так, что перекрывает гвалт и пальбу. Забывшись от боли, он встает во весь рост: раненый гризли, готовый рвать и метать.
– Эта бешеная баба! Ее наняли Сазерленды!
Легче легкого пристрелить его, не откладывая благое дело на потом. Но Рут не понимает, зачем угольщику вздумалось целиться в нее. Когда Рут чего-то не понимает, она не спешит превратить живое в мертвое.
Мертвецы не отвечают на вопросы.
Вместо этого мисс Шиммер всаживает пару пуль в бочку, заставляя Джефферсона присесть. Из дыр течет вода, веранда делается скользкой. Какой-то стрелок летит вверх тормашками, проклиная свои новенькие сапоги с подошвами из бычьей кожи.
Рут тоже сыплет проклятьями, но уже в свой адрес. Последние две пули были лишними, черт бы их побрал, теперь по балкону стреляют отовсюду. Помощники шерифа, люди Джефферсона, Сазерленды, добровольцы – все, кто внизу, ничего не поняли, кроме главного: по нам палят сверху, кто-то уже пострадал, слышите, как орет, а мы сейчас как на ладони.
Дружки́ сорок пятого и тридцать восьмого, длинноствольные приятели сорок четвертого, сорок шестого и даже пятидесятого калибра, каждый стоимостью от одиннадцати до девятнадцати честных долларов за ствол – всю эту огнестрельную компанию взяли за руку, рукоять, ружейное ложе, взяли прямо сейчас и палят без разбору. Хорошо еще, балконом заняты не все, кое-кто продолжает поливать свинцом площадь, контору, салун.
– Прячьтесь!
Рут хватает за шкирку ополоумевшего Пирса. Она не знает, почему тахтон, сидящий в отчиме, застыл на месте, когда пули откалывают щепки от перил, разносят вдребезги оконные стекла и выбивают из стены облачка кирпичной крошки. Погибни один тахтон, свались вниз хладным трупом, и мисс Шиммер пальцем не пошевелила бы ради его спасения. Но тело имеет ценность, оно еще может пригодиться истинной душе Бенджамена Пирса. Во всяком случае, Рут надеется на это – и тащит, волочит тяжелое, как мешок угля, тело через балконную дверь в кабинет.
Мэра тащить не надо, мэр смылся первым.
– Ложись!
Это лишнее. Пули, пущенные снизу, в кабинет не залетают. Но пусть лежат – мэр за плюшевым диваном, Пирс под массивным столом, Рут – на полу за портьерой. Пряча револьвер в кобуру, слушая, как на улице гремят выстрелы и стрекочут пули, пытаясь улечься поудобнее, Рут Шиммер узнаёт, почему Вильям Джефферсон стрелял в нее.
Ну да, конечно. Ничего удивительного.
5
Все складывается воедино.
Седло вместо головы. Губная гармошка. Лодочник на реках Огайо. Опасный взгляд угольщика. Пастор, труп Красавчика Дэйва. Безумный коктейль обретает вкус и крепость.
Четырнадцать лет назад.
Прошлая ночь.
Что сказал Пастор преподобному Элайдже над телом Красавчика? Что он сказал, когда Рут тряслась, как влихорадке, слушая его слова?
«Вы идиот, брат мой. Человек, у которого вместо головы седло. Теперь он точно ничего не скажет. Он будет упираться до последнего. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас…»
Там, у церкви, похожей на призрак, в ночной тишине, оглушительной после грома выстрелов, Рут вздрогнула от этих слов. Она уже слышала их – в юности, сломанной пополам тремя предприимчивыми мужчинами: главарем, хлыстиком, дробовиком. Если бы не папа, не отчаянный Роберт Шиммер, чьего огня хватило на двоих и не осталось на третьего, самого быстрого и сообразительного из банды…
Хлыстик мертв. Дробовик мертв.
Главарь выжил.
Ты слепая кротиха, мисс Шиммер. Все, на что ты способна, это греться на солнышке. Джефферсон узнал тебя первым, прими и проглоти.
Четырнадцать лет прошло.
Ничего не докажешь. Теперь он честный бизнесмен и добропорядочный владелец шахты. Взял себе чужое имя – какого-нибудь знакомца из другого штата, умершего от болезни вместе с семьей. Почему знакомца? При необходимости надо суметь рассказать что-нибудь из прошлой жизни. Если что, Джефферсон с легкостью достанет из жилетного кармашка серебряные часы с дарственной гравировкой: любимому мужу от любящей жены. Перстень с вензелем, разные мелочи. Все чисто, не подкопаешься.
Бандит?
Твое слово против его слова.
А если тебя застрелить, подруга, так и твоего слова не прозвучит. Он узнал тебя, он уверен, что ты пришла по его грешную душу. Рут Шиммер по прозвищу Шеф? Сама подумай, за кем ты еще могла явиться в Элмер-Крик, если не за Вильямом Джефферсоном?
Сходи, переубеди его. У него теперь нехватка пальцев, но на левой руке остался средний, чтобы показать тебе.
Все против всех. Твой недавний конфликт с Пастором. Мэр, индейцы, Пирс. Угольщики против нефтяников. Китайцы против демонов. Горожане против любого, кто угрожает покою в городе. Красавчик Дэйв целится в проповедника. Горбатый Бизон сидит в тюрьме, шошоны придут за вождем. И вот – Вильям Джефферсон, убийца твоего отца.
Случайная встреча через годы и годы.
Слова убийцы в устах Пастора.
Это невозможно. Эти совпадения сошли бы для бульварной газетенки, но не для реальной жизни. Тем не менее, кое-кто палит по Элмер-Крик из адского шансера, нет, кое-кто и есть шансер, живое оружие, смещающее пласты вероятности, тасующее причины и следствия, как шулер тасует колоду карт, готовясь облапошить партнеров за игорным столом.
Нашествие маленьких злых чудес.
От мэра Рут ждет чего угодно. Но этот вопрос приводит ее в оторопь:
– Мисс Шиммер, сколько вы стоите?
Фредерик Киркпатрик вытирает лицо платком:
– Простите, мэм. Ради всего святого, простите! Я сегодня не в ударе. Я имею в виду, сколько стоят ваши услуги?
Глава двадцать третья
Жизнь на два фронта. – Держите порох сухим. – Банда в лавке. – Отчим и падчерица. – Ты теперь я. – Две пули.
1
Из-за угла магазина Фостера кто-то палит из винчестера. Раз за разом, как помешался. Кажется, что манекен-джентльмен решил встать на защиту манекена-дамы. Выстрел. Пауза. Выстрел. Пауза. Будь у Джоша часы, мог бы сверить. Куда стреляет? В кого? Одному Богу известно, сэр!
У него патронный завод в кармане, что ли?
По манекену, кем бы он ни был, в ответ палили все, кому не лень: МакИнтайры из-за тележки, Сазерленды из салуна, люди Джефферсона отовсюду, где попрятались, Нед с Гансом из окон конторы шерифа. Сам шериф не высовывался, помогал советами. Наконец героический манекен надоел всем до чертиков и на него перестали тратить патроны. Выцеливали другие мишени, время от времени спуская курок. Если бы не болван с винчестером, может, и утихло бы. Но винчестер не дает, напоминает.
Вот, опять!
Грохот выстрела дает неожиданный эффект: все призрачное естество Джошуа Редмана сотрясается от пяток до корней волос. Зубы, сэр! Ей-богу, Джош слышит, как у него лязгают зубы.
Грохот дробится, отдается эхом снизу, из-под ног. Стук копыт? Черт, больно! Черт, что ты делаешь?! Тело! Это правда тело? Его тело?! Тахтон, ты пустил изгнанника обратно?! Джош поднимает руку. Смотрит сквозь нее на салун. Нет, шалишь. Рука просвечивает насквозь. Джошуа Редман – блудный дух, какое тело?!
Почему его колотит? Это скачка, сэр?!
Красотка идет тряской рысью: дорога ухабистая, всю душу вынимает. Джош качается в седле. Джош стоит на площади, напротив мэрии. Это безумие, сэр. Называйте, как хотите, но Джошуа Редман торчит в Элмер-Крик, а перед ним маячит нефтепромысел Сазерлендов.
Там тахтон. Здесь Джош.
Кто здесь, кто там? Одно тело на двоих. Душа мучится в городе. Тело подъезжает к промыслу. Вот же гад! Тело забрал, не отдает, а дьявольскую ломоту в ребрах, отбитых железной пяткой миссис Ли – пожалуйста! Делится без зазрения совести, и все мили между телом и душой ему нипочем.
Прочь, мерзавец!
Возвращай тело или забирай боль себе!
Нефтепромысел пожирает мэрию. Приближается рывками, заволакивается туманом. Нет, сэр, это не туман. Это пороховой дым, сэр. Дым окутывает вход в салун. Вспышки выстрелов мелькают с такой скоростью, будто Сазерленды палят из пулемета Гатлинга.
Откуда у них пулемет?!
Поделиться книгой: