Помоги проекту - поделись книгой:
– Не бойтесь, компаньон! Я ведь сказал, что это мой город? Пули здесь летают только туда, куда укажет Фредерик Киркпатрик. А на этот балкон они даже носу не кажут!
– Будь начеку, – повторил Пирс, обращаясь к Рут. Похоже, он не слышал слов мэра, а может, не придал им значения. – Сегодня не тот день, чтобы спать на ходу.
Его лицо, подумала Рут. Я уже видела такое лицо.
Отец, увлекавшийся шахматами, возил Рут, восьмилетнюю девочку, в Бирмингем, город в штате Алабама. Она отлично помнила всю поездку – истинный праздник для ребенка, папиной любимицы. Но еще лучше Рут запомнилось лицо Пола Морфи, шахматного гения, дававшего в Бирмингеме сеанс одновременной игры вслепую на восьми досках. Тонкий нос, красиво очерченные дуги бровей, волосы небрежно падают на уши… Все это мисс Шиммер восстановила в памяти лишь потом. А тогда она видела ожившую сосредоточенность, выходящую далеко за рамки человеческого внимания. Какие-то процессы происходили, невидимые детскому глазу, и Морфи следил за каждой песчинкой, каждым дуновением воздуха, каждой каплей, складывая их в невероятные комбинации. Рут еще сказала отцу, что так, наверное, выглядел Господь Бог в момент творения мира. Отец засмеялся, потом начал журить дочь: скорее в шутку, чем всерьез. Вряд ли святые отцы одобрили бы тебя, сказал он…
Святые отцы еще меньше одобрили бы Рут, узнай они, о чем умолчала мисс Шиммер. В тот момент она думала не только о Боге. Дьявол, замышляя мятеж против Создателя, пожалуй, тоже был похож на тогдашнего Морфи.
Став взрослой, Рут узнала, что Пол Морфи замкнулся в кругу родных и близких, одержим тяжелейшей манией преследования. Гений превратился в безумца, если, конечно, Морфи не был безумцем с самого начала…
– Здесь этот безумец. Видишь?
Кивком головы Пирс указал вниз.
Сумасшедших внизу хватало, причем вооруженных. Но отчима интересовал один – долговязый стрелок с воротничком священника. Пастор подошел в разгар суматохи, незамеченный остальными. Сейчас он стоял возле проулка, где ранее скрылся Хвост Оленя, и играл на губной гармошке.
Рут задумалась, какой псалом лучше прочих подходит к ситуации, и не смогла выбрать. Смотреть вниз взглядом шансфайтера она опасалась, не желая привлечь внимание лже-отчима, чувствительного к таким вещам, но была уверена, что Джошуа Редман тоже где-то там, на площади, в гуще событий.
А может, не только Джошуа Редман.
Чего боится ложный Пирс? В переделанном теле, белей крыла ангела, он неуязвим для шансера. А даже если и уязвим, Пастор не станет стрелять по балкону на глазах у толпы разъяренных мужчин. Это верная гибель от дюжины пуль, выпущенных по негодяю, покусившемуся на мэра. Так чего же ты боишься, ложный Пирс? Того, что внизу бродит душа истинного Пирса, изгнанная тобой – и проповедник может безнаказанно расстрелять ее? Это тоже опасно. Не исключено, что выстрел спровоцирует шерифа, нефтяников, людей Джефферсона. Но Пастор безумен, с точки зрения ложного Пирса он мог бы рискнуть.
Кто-то ведь должен начать этот танец?
Песня, откуда ты взялась?
Рут услышала ее словно наяву, в гнусавом исполнении губной гармошки. Вряд ли песню играл Пастор, помешанный на церковной музыке, но даже если и так, звук его гармоники на балконе, с такого расстояния, среди гомона и выкриков, был бы слышен еле-еле, а не ясно и отчетливо.
Какой вред тахтону, захватившему тело, может причинить безвременная гибель души-изгнанницы? Джошуа Редман сказал, что тахтон обещал время от времени пускать его в тело погостить. Еще мистер Редман сказал, что душа Пирса выглядела ужасно, краше в гроб кладут.
Какую работу выполняет душа для тела?
Душа одухотворяет плотскую обитель. Делает тело живым в своем присутствии – и мертвым, если уходит вон. Таков закон божий и человеческий. Живая душа, слоняющаяся рядом с живым, мыслящим, действующим телом – чудо из чудес. Что делает она для плоти, которая еще вчера принадлежала ей по закону?
Да все, что угодно!
Что ни придумай, это может быть правдой.
Неужели ворованное тело по-прежнему нуждается в своей истинной душе? Зависит от нее до последнего, до того дня, когда душа окончательно расточится? Допустим, если она расточится раньше положенного срока, погибнет злой смертью – тело выживет, но ослабеет, лишится каких-то сил, жизненно важных для тахтона…
Чутье стрелка вырвало Рут из размышлений.
Чужой взгляд буравил ей грудь. Медведь в шинели – Вильям Джефферсон, вспомнила мисс Шиммер, владелец угольной шахты – стоял на крыльце рядом с шерифом. Любой другой на его месте неотрывно смотрел бы на Сазерлендов, каждую секунду ожидая пули, выпущенной ему в голову. Любой другой, но только не Джефферсон. Не имея к этому ни малейшей причины, он уставился на балкон мэрии, на Рут, частично закрытую плечом мистера Киркпатрика – и пальцы медведя, слишком длинные и тонкие для такой туши, подрагивали над рукоятью револьвера. Нервозность пальцев была естественной в сложившейся ситуации, револьвер – тоже.
Неестественной была цель, выбранная взглядом.
Рут демонстративно сделала шаг в сторону, выходя из-под прикрытия мэра. Взгляд Джефферсона последовал за ней, словно приклеенный. Мэр не интересовал медведя, ложный Пирс – тоже. Впору было решить, что состоятельного угольщика охватило пламя страсти к заезжей красотке, но всего воображения Рут не хватало, чтобы поверить в подобный поворот событий.
Сцена на балконе?
Нет, Шекспир в Элмер-Крик смотрелся так же, как и во множестве других провинциальных городков – натужным балаганом.
«Гамлет» имел больший успех. «Что я тебе? – мысленно спросила Рут у медведя в шинели. – Кто я тебе? Потому что мне ты никто…»
2
Вильям Джефферсон не отвечает. Вместо него реплику подает Фредерик Киркпатрик:
– Мистер Редман?
Мэр наклоняется над перилами, рискуя упасть:
– Как я рад вас видеть! Ну, теперь у нас точно будет порядок. Сами видите, Дрекстон давно мышей не ловит. Что он натворил, это же уму непостижимо…
Голос мэра срывается на визг:
– Мистер Редман! Вы ужасно выглядите, что случилось?
Кобыла гарцует под ложным Редманом. Всадник сдерживает ее с большим трудом. Рут ясно видит, скольких сил стоит лже-Джошуа удержаться в седле. Тело, пострадавшее от рук китаянки, подводит нового хозяина. Лишь железная воля захватчика заставляет это тело подчиняться – так же, как ложный Редман принуждает к повиновению кобылу. Лицо заместителя шерифа знавало лучшие времена. Синяки, ссадины, левая бровь рассечена, глаз заплыл – не лицо, тыквенный фонарь ко Дню всех святых.
Тем не менее, это лицо Пола Морфи, шахматиста и параноика, дающего сеанс одновременной игры вслепую. Поставь ложного Редмана рядом с ложным Пирсом – братья-близнецы, если понимать, о чем речь.
– На меня напали, сэр! – кричит ложный Редман.
– Когда? По дороге сюда?
– Нет, дома. Ночью, сэр!
– Кто?
– Не могу знать, сэр! Преступник скрылся.
Все замирают, от конторы до салуна.
– Но одно я знаю точно, сэр…
Все слушают.
– Это был индеец, сэр! Он хотел зарезать меня, вот нож…
Лже-Джошуа высоко поднимает нож. Это «Green River Dadley Universe» – обычный мясницкий нож с деревянной рукояткой. Таких полно в любой лавке – и в любом индейском племени отсюда до Техаса. Ножи «Green River» популярней охотничьих, в год продается не менее пяти тысяч клинков.
– Индеец? Вы подтверждаете, Сэм?
В отличие от своего приятеля Сэмюель Грэйв пришел пешком. Рут ждет, что чернокожий блюститель закона возразит, но нет, Сэм кивает:
– Да, сэр!
В конце концов, если Джош говорит «индеец» – пусть будет индеец. Зачем Джошу врать? Признаться в том, что сам он мерзавца не разглядел, Сэму не позволяет гордость.
– Так точно, сэр! Вот и мисс Шиммер подтвердит, и преподобный…
У Рут спирает дыхание. Еще минута, и она нашпиговала бы подлеца свинцом. К счастью, ее свидетельством никто не интересуется. Мэр что-то лихорадочно соображает, чуть ли не подсчитывает на пальцах. Где-то маячит выгода, понять бы, где и сколько.
– Он дрался как дьявол! – аккомпанирует лже-Джошуа размышлениям мистера Киркпатрика. – Нож я у него выбил, но он вцепился в меня, будто сокол в кролика, сэр! Стыдно признаться, но я спасовал перед этим дикарем. Если бы Сэм не добрался до револьвера, он бы прикончил меня! Даю вам слово, сэр, я жив лишь благодаря Сэму…
– Индеец мертв?
– Нет, сэр! Он прыгнул в окошко и удрал. Только пятки засверкали, сэр…
– Это был он! Уверяю вас, он!
– Кто, сэр?
– Беглец! Молодой дикарь, спутник Горбатого Бизона!
– Ну, не знаю, сэр. Если вы так говорите…
– Да! Говорю! На вас напал он и никто другой!
– Не стану спорить, сэр…
– И после этого у них хватило наглости явиться ко мне? Отказаться от сделки? От всех договоренностей?! Шериф, вы меня слышите? К мошенничеству добавьте покушение на вашего заместителя! На заместителя и помощника!
Мэр счастлив. Он уже видит эшафот и виселицу. Нет сомнений, мистер Киркпатрик позаботится, чтобы виселицу увидели и Горбатый Бизон с Серой Совой. Если выбирать между петлей и подписью на купчей – дураку ясно, что выберет разумный человек.
Даже если он дикарь.
3
– Вильям Джефферсон!
Что? Кто? Откуда?!
На площади объявляется новое действующее лицо. Простите, сэр, не лицо – лица. К лицам прилагаются руки, ноги, скверные характеры и чертова уйма огнестрельного оружия. Впереди идет МакИнтайр-старший – владелец скобяной лавки, отец погибшего Освальда. В руках лавочник держит винтовку Спрингфилда сорок пятого калибра. Не сказать, чтобы с винтовкой он выглядел грозней обычного, но вслед за лавочником валит целая армия: двоюродный брат Джейк со взрослым сыном, еще какие-то мужчины – родственники, друзья семьи. Пара дробовиков, четыре револьвера, винтовка Генри…
– Вильям Джефферсон! Ты убийца!
– Мистер МакИнтайр, при всем уважении…
– Ты убил моего мальчика!
– Мистер, придержите язык!
Джефферсон хватается за кобуру. Но дуло «спрингфилда» уже смотрит ему в лоб.
– Я приговариваю тебя к смерти!
Грохочет выстрел. Просвистев у виска Джефферсона, пуля ударяет в резной столбик веранды. Брызжут острые щепки. Одна вонзается в щеку шерифа Дрекстона. Хорошо еще, не в глаз. Шериф хватается за лицо, визжит свиньей под ножом:
– Убили! Меня убили!
Всем хороша винтовка Спрингфилда. Жаль только, однозарядка. Зато армейская, и штык примкнут по всем правилам: швейная игла портнихи Смерти.
– Умри! – рычит лавочник.
И бежит прямо на Джефферсона с винтовкой наперевес.
Пятьдесят ярдов. Нет, не добежит, сэр.
Пальба начинается, как любая неприятность: сразу и везде. Грохочут дробовики и револьверы, гулко ахает винтовка Генри. Люди Джефферсона бросаются врассыпную, спеша найти укрытия. Револьвер самого Джефферсона трижды плюет свинцом. Первый выстрел – промах, зато вторая и третья пули находят цель. Из пятидесяти ярдов МакИнтайр успевает выбрать едва ли половину – спотыкается, падает ничком, выронив оружие.
Убит? Ранен?
МакИнтайр слабо шевелится. Стонет. В этом он не одинок: стоны раненых и вопли стрелков сливаются в душераздирающий хор. На само́м Джефферсоне – ни царапины.
– Заговоренный! – вопит Джош.
Его никто не слышит, но возбуждение требует выхода:
– Богом клянусь, заговоренный!
Заговоренный или нет, Джефферсон укрывается за бочкой для дождевой воды, которая стоит в углу веранды. Как для него выставили, ей-богу! Такого медведя не за всякой пустяковиной спрячешь.
Шерифа, захлебывающегося от визга – позорище, сэр! – Нед с Гансом силой заталкивают в контору. Одурев от страха, не понимая, что с ним делают, шериф отбивается как может, но силы неравны. К конторе через площадь бежит Сэм Грэйв. Спотыкается, не успевает: дверь уже захлопнулась, слышно, как лязгает засов.
Чертыхаясь, Сэм прячется за углом здания.
Добровольцы тоже попрятались кто где. Сидят тише мыши, не высовываются. Ну и правильно: приказов нет, в кого стрелять – загадка. Чего зря патроны тратить?
– Я за подмогой!
И только пыль из-под копыт Красотки.
Тахтон, мерзавец эдакий, уносится прочь едва ли не резвее, чем до него – молодой индеец. За какой еще подмогой, бесовское семя?! Джош подозревает, за какой. На суде спросите, под присягой – так прямо и скажет.
Братья Сазерленды ныряют в салун. Кому охота торчать под пулями на открытом месте? Ушлый Эйб – чай, не дурак! – успевает под шумок пару раз пальнуть в Джефферсона, но без видимого результата. Лезть в перестрелку по серьезному Сазерленды не торопятся.
Поделиться книгой: