Помоги проекту - поделись книгой:
Тень роняет винтовку. Перевернувшись в воздухе на манер заправского акробата, оружие летит вниз, прямо на коновязь, поставленную у входа в контору. И зрители, и участники этого представления слышат глухой треск: от удара шейка приклада ломается. Приклад падает на землю, все остальное – на ступени крыльца. Какое-то время тень балансирует на краю крыши, как если бы пули не попали в нее, а только испугали, нарушили равновесие, заставили разжать пальцы. Вот сейчас крыша опустеет, тень пустится в бега…
Кто бы ни был на крыше, он повторяет трюк собственной винтовки.
Сальто-мортале, короткий полет, падение спиной на коновязь. Треск – так под грузом снега ломается ветка сосны. Запоздало вскрикивает преподобный Элайджа. Должно быть, священник ждет, что часть упавшей тени подобно отломившемуся прикладу упадет наземь, а другая часть – на крыльцо.
Этого не происходит. Тень превращается в человека, человек всхрапывает, будто загнанный конь, и падает на крыльцо весь, как был. Он был живой, он и сейчас живой, но долго это не продлится.
Мягкий свинец, если он выпущен из сорок пятого кольта, который держит твердая рука, с близкого расстояния останавливает скачущую лошадь. Большинство стрелков заряжало барабан «Миротворца» не шестью, а пятью патронами, оставляя гнездо под курком пустым – боялись случайного выстрела.
Большинство, но не мисс Шиммер.
Расстояние между Рут и крышей конторы близким не назовешь. Впрочем, далеким – тоже. Зато рука тверда, спасибо суровой школе Томаса Эллиота Шиммера, глаз верен, а ночную тень с ее хрупким телосложением вряд ли можно сравнить с лошадью.
«Рука тверда, – мысленно произносит Рут, чувствуя, как балаган превращается в театр, и опять в балаган, – дух черен, крепок яд. Удобен миг, ничей не видит взгляд…»
И слышит голос матери:
«Книжное дитя. Я тоже читала «Гамлета». Бумажная ярость, чернильное бешенство. Чужие слова кажутся тебе ярче?»
Мисс Шиммер давно не слышала этого голоса, даже в воображении. Слова матери больше не кажутся ей обидными. Книжное дитя? Нет, никакой обиды. Одно сожаление, что в прошлое нельзя вернуться.
Больше не прячась от священников, Рут подходит к крыльцу. Опускается на корточки, слушает чужой хрип. Первая пуля угодила тени в плечо, вторая – в грудь. Падение сломало тени спину. Тем не менее, тень еще жива.
– Деньги, – говорит Рут. – Ты так нуждался в деньгах?
Она сдергивает с лица умирающего шейный платок.
Перед ней Красавчик Дэйв. Луна красит лицо хрупкого стрелка свинцовыми белилами, подготавливая к роли трупа. Третий звонок, зал полон, скоро на сцену. Интрига длится, почтенная публика! Вы хотите знать, кто подбил Красавчика совершить покушение на Пастора? Кто предложил за это куш, достаточный, чтобы купить честь и совесть, оптом и в розницу? Зачем Бенджамен Пирс выставил из отеля свою падчерицу, желая остаться с Дэйвом наедине?!
Публика, может быть, и хочет знать. Публика в лице двух преподобных топчется за спиной мисс Шиммер. Публика – да, но не Рут. Она и так все знает. Это чертовски скучно: знать, не имея возможности покинуть зрительный зал.
– Он, – выдыхает Дэйв так, словно это последний вздох Красавчика. – Он…
– Что – он? Кто?
– Элайджа. Преподобный Элайджа.
– Ты чего-то хочешь от его преподобия? Молитвы? Отпущения грехов?
– Элайджа. Я хотел убить его.
Когда тебе мнится, что ты знаешь все, под ногами разверзается пропасть.
– Ты покушался на жизнь местного священника? Зачем?!
– Счеты. Личные счеты.
Красавчик удерживает поводья жизни из последних сил. Сейчас этот жеребец понесет, взбрыкнет, выкинет седока в грязь. Но не раньше, чем Дэйв скажет все, что решил сказать. Хрупкость Красавчика – хрупкость закаленной стали.
– Вы лжете!
Это преподобный Элайджа. Хмель, страх, возбуждение – дикая смесь. Она ударяет преподобному в голову:
– С чего бы вам покушаться на меня?
– Личные…
– Какие счеты? Мы даже незнакомы!
– Личные счеты…
– Опомнитесь, подумайте о своей душе! Мало того, что вы убийца, так вы еще и лгун! Ложь на пороге смерти? Это прямая дорога в ад!
Пастор кладет руку на плечо преподобного. Сжимает пальцы – сильно, так сильно, что у Элайджи перехватывает дыхание.
– Вы идиот, брат мой.
Охотник на воображаемых друзей сейчас не в духе, поэтому он не стесняется в выражениях:
– Вы идиот дважды и трижды. Не сочтите за оскорбление, это святая правда. Только идиот станет терзать допросом умирающего. Человек, у которого вместо головы седло.
– Что вы себе позволяете?!
– Теперь он точно ничего не скажет. Ни вам, ни мне. Он будет упираться до последнего, – Пастор говорит со священником, но смотрит на Рут. – Спасать нанимателя, исполнять свой долг. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас. Выполнить контракт до конца? Для таких, как он, это дело чести.
– Я вас не понимаю!
– И не надо. Достаточно, что меня понимает мисс Шиммер. Я прав, мэм?
Рут молчит. Вы правы, молчит она. Если конфликт между вами и моим отчимом выплывет наружу, никто не свяжет с ним это покушение. Умирающий в присутствии трех свидетелей заявил, что у него были свои мотивы стрелять в преподобного Элайджу. Какие мотивы? Неважно. Важно, что для всех это останется между Красавчиком Дэйвом и священником методистской церкви в Элмер-Крик.
Ложь во благо. Ложь во исполнение долга.
Я вся дрожу, отмечает Рут. Почему? Меня так встревожил поступок Дэйва? Нет. Я возмущена действиями отчима? Нет. Удивлена проницательностью Пастора? Тоже нет. Его словами?
«Вы идиот, брат мой. Только идиот может терзать допросом умирающего. Человек, у которого вместо головы седло. Теперь он точно ничего не скажет. Ни вам, ни мне. Он будет упираться до последнего. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас. Исполнить контракт до конца? Для таких, как он, это дело чести…»
Дрожь усиливается. Рут повторяет сказанное Пастором, вертит в голове так и этак, и чувствует, как ее трясет, будто от приступа лихорадки.
Что происходит?!
– Его нельзя оставлять здесь, – Рут встает. – Преподобный Элайджа, у вас есть повозка? Лошадь?
Она пытается скрыть от чужих взглядов свое состояние. Так прячут деньги от спутников, вызывающих подозрение. Получается или нет, не ей судить. Еще труднее избавиться от навязчивой мелодии, всплывшей из темных глубин памяти. «Танец веселого лодочника» в обработке для губной гармоники. Пастор никогда не исполнял эту песню, да еще так фальшиво. Во всяком случае, он никогда этого не делал в присутствии Рут.
– Этого человека, живого или мертвого, надо доставить к шерифу. Сделать заявление…
– Шериф? Это к Дрекстону, что ли?!
Элайджа истерически хохочет:
– Шериф пьет больше моего. Мы его не добудимся, мисс. Шериф – пустое место, и даже на этом месте он долго не просидит. К тому же он ночует у вдовы Махони. Привезти труп к ней – стопроцентная гарантия, что вдова поднимет на ноги весь город.
Священник назвал еще живого человека трупом? В присутствии умирающего?! Упрек застывает в горле мисс Шиммер. Если Элайджа сгоряча и позволил себе лишнего, то все упреки мира опоздали. Красавчик Дэйв все еще человек, но вне сомнений, он больше не живой.
Пастор берется за гармонику:
«Я есмь воскресение и жизнь, – звучит благая весть, – и всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек…»
А Рут слышит:
– Если хотите сделать заявление, мисс, – Элайджа перебивает напев, – обратитесь к помощникам шерифа. Двое живут неподалеку, на Кладбищенской: Джошуа Редман и Сэмюель Грэйв. Подходящее название для улицы, не находите? Дом с черепичной крышей, дальше пустырь и кладбище. Парни бойкие, им проснуться – что мне до ветру сходить! Простите, мисс, я сегодня несдержан на язык…
– Черепичная крыша, – повторяет Рут. – Дальше пустырь и кладбище.
– В яблочко, мисс! – похоже, священник не в силах остановиться. Мелет и мелет, и речь преподобного Элайджи звучит так, словно рот его набит хлебным мякишем. – А я разбужу мальчиков Руперта Формана – и мы доставим тело гробовщику Ходжесу. Врач этому вралю уже не нужен, а у гробовщика есть холодный погреб. Там Ходжес за полдоллара красит мертвецам щеки и подвязывает челюсти. Если утром шериф захочет осмотреть тело, труп будет к их услугам. Не беспокойтесь, мисс, я засвидетельствую, что вы стреляли, защищая меня от неминуемой смерти. Ни один суд в мире, даже неправедный судия, который Бога не боится и людей не стыдится, не сможет придраться к вам…
Когда за станцией дилижансов раздается выстрел, Элайджа подпрыгивает на месте. Журчит дурно пахнущая струйка, стекает по брючинам на землю – преподобный обмочился от страха.
– Где это? – быстро спрашивает Пастор.
– К-к-к-кажется, на К-к-к-кладбищенской…
«Двое живут неподалеку, на Кладбищенской: Джошуа Редман и Сэмюель Грэйв…»
Рут срывается с места. Пастор обгоняет ее, но мисс Шиммер прибавляет ходу, вырываясь вперед. Зачем ей это надо, Рут не знает, но бежит со всех ног.
3
Что может дух? Бесплотный, мать его, дух?!
Только вопить во всю мочь:
– Давай! Врежь ему! Бей промеж глаз!
Думаете, это Джошуа Редман поддерживает своего закадычного друга Сэмюеля Грэйва? Советы дает? Неправильно думаете, сэр!
Сэму не до кулачного боя. Сэм сидит на полу, вытянув ноги, кровь в два ручья течет из носа на грудь, а знаменитые на весь Элмер-Крик кувалды висят самым позорным образом. Малое дитя сейчас надерет Сэму его черную, как вакса, задницу, а он и ухом не поведет.
Какие уши, если тебя вырубили?
– Давай! Бей! Расквась ему рожу!
И в страшном сне Джошу не привиделось бы, что он станет поддерживать – да что там! – болеть всей душой за сволочного тахтона. А что делать? За кого болеть, если тахтон, как ни крути, свой, а незваный гость – чужой? Черти кто с железными пятками?!
– Сади в ухо! В ухо, говорю!
Сразу после выстрела, как раз когда Сэм получил по морде, Джошево тело подорвалось с кровати, словно его змея между ног укусила – и кинулось в драку. Да так, что Джош сам себе обзавидовался. Гость тоже не сплоховал: бьет, пинает, тычет. В комнате теснотища. Кровати, шкаф, подоконник. Стулья, зеркало на стене. Тумбочка с кувшином воды. Кто иной уже сцепился бы грудь в грудь, запнулся обо что-нибудь – и покатился в угол.
Нет, не катятся. Машутся почем зря. Как и помещаются-то? Не иначе, в юности с цирком ездили – прятались в ящик, а их там пилой распиливали.
– Дери с него шкуру! Свежуй!
Крутится карусель, летают стулья. Зеркало упало, разбилось. Кувшин вдребезги, вода вытекла. Тумбочка перевернулась, но вроде цела.
– Кончай с ним!
Будь в комнате светло как днем, и то бы Джош немного разглядел. Одно ясно: тахтон бьет выродка, как бил на площади Майкла Росса, земля пухом Большому Майку. Смысла в ударах с гулькин нос, только Джош уже знает, чем это дело кончается.
Незваный гость вертится, юлит. Бережется, словно стеклянный. Если случай подворачивается, лупит тахтона в хвост и в гриву.
– Что ж ты творишь, сукин сын!
Жалко, сэр. Видели, как в лоб прилетело? Это же мой лоб, сэр, и ребра мои, и вся шкура целиком. Другой такой шкуры не купить – ни в Элмер-Крик, ни в самом Майн-Сити. Каждый удар, доставшийся тахтону, рвет сердце на части. Аж дух захватывает, сэр! Что еще у духа захватывать, если не дух?
– Вали его! Насмерть бей!
Были бы руки, схватился бы за револьвер. Палить в суматохе – дело гиблое, можно себя подстрелить. Кого себя, сэр? Того себя, который дерется. Но можно и блефануть: «Стоять! Не двигаться! Руки вверх!» Испугались бы, подчинились. Вон он, Сэмов «ремингтон», под кровать улетел. Есть ствол, да взять нечем. Есть чем крикнуть, да никто не услышит.
Вот ведь счастья привалило, а?!
– Стоять! Не двигаться!
Кто это? Что это?!
– Руки вверх!
Еще один револьвер летит в стену, выбит вертлявой пяткой ночного гостя. Это занятие уже входит у гостя в привычку. От стены откалывается кусок сухой штукатурки – и вместе с оружием валится на башку бесчувственного Сэмюеля Грэйва. Штукатурка рассыпается, припорошив курчавую шевелюру сединой. Револьвер со стуком падает на пол, меж Сэмовых коленок.
Хорошо еще, не стреляет.
Все-таки у духа есть свои преимущества. Будь Джош во плоти́, со скудным человеческим зрением, он бы вряд ли что-нибудь разобрал в темноте и давке. Кутерьма, сэр, вавилонское столпотворение. А так он доподлинно узнаёт не только тридцать восьмой кольт, но и хозяйку кольта – за миг до того, как мисс Шиммер получает такой пинок в живот, словно ее лягнул необъезженный жеребец.
4
Рут так не били никогда в жизни.
Сперва ей кажется, что это пуля. Мягкая свинцовая пуля, которая застревает в теле, отдавая ему всю сокрушительную энергию полета. Рут задыхается. Мышцы содрогаются в диких спазмах, не пропуская в легкие и малой толики воздуха.
Утопленница, Рут идет на глубину, пуская пузыри.
Она не замечает, что бьется затылком о стену. Не замечает падения. Дышать! Дышать любой ценой! Это все, что сейчас имеет значение. Мисс Шиммер, ты тряпка. Ты – мокрое полотенце. Тебя выкручивает над лоханью здоровенная прачка.
Поделиться книгой: