Помоги проекту - поделись книгой:
– Это ты верно сказал, Малыш. Мы все тут не в настроении…
Это Макс, старший из Сазерлендов. В руках у Макса – старая кавалерийская сабля. Он на ходу драит клинок потертой суконкой.
– Где ты откопал этот хлам?
– Здесь, Малыш! Когда мы промысел закладывали, много добра отрыли. Пуговицы от мундиров. Ремни, пряжки. Черепа. Кости. Наконечники от стрел. Парочка ржавых мушкетов. Монеты. Саблю я себе оставил. Хорошая штука! Сколько в земле пролежала, а не сгнила!
– А сколько пролежала?
Макс пожимает плечами:
– Лет тридцать или около того. Думаю, со времен Граттанова побоища. Может, самого Джона Граттана сабелька. И пожар пережила, красавица. Целехонька! Отчистим, заблестит…
Суконка возобновляет движение по клинку.
– Ты, Малыш, хороший парень. Я на тебя зуб не точу. А за лоботрясами своими приглядывай. Мои ребята нынче злые, ясно? Если что не так, могут и ребра кое-кому пересчитать.
– За твоими тоже глаз да глаз нужен. Мне мордобой ни к чему. Мы вас охранять приехали, а не драться. Ты своим за работу платишь, город моим – за охрану.
– Охра-а-ана, – издевательски тянет Макс. – Ну, все, теперь засну спокойно. За пригоршню долларов меня от самого дьявола защитят! Ура мистеру Киркпатрику!
Это да, отмечает Джош. Фредерик Киркпатрик – не тот человек, который станет бросать деньги на ветер! В открытое нападение индейцев Джош не верит. Верит ли в это Макс? Напомнить ему, что ли, как его братья дружно орали: «Это краснокожие! Точно, краснокожие! Пусть только сунутся!»?
Открыть рот Джош не успевает. Над котлованом разносится звонкий голос МакИнтайра-младшего:
– Сэр! Трое верховых, сэр!
4
Он едет по Мэйн-стрит – бледный всадник на сивом коне.
Рут следит за ним с веранды Гранд-отеля. Перед ней с Пирсом только что поставили напитки: отчиму – пиво, Рут – кофе. С кухни несется одуряющий запах: там жарят рыбу. Рот полон слюны. Еду скоро подадут: свежую форель, сбрызнутую лимонным соком.
Заказ сделал Пирс. Рут не возражала.
Она удивлена своей покладистостью. Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Она даже не стала перечить отчиму, когда тот начал сыпать проклятиями. Молчала, смотрела поверх перил. Молчит и сейчас, вдыхает кофейный аромат. Глядит на всадника, который минутой раньше въехал в город. Что ей в этом всаднике? Сейчас он скроется за домами – или свернет на Ривер-роуд, и тогда Рут не потеряет его из виду.
Надо же чем-то занять себя? Пусть будет всадник. Все лучше, чем грызть ногти. Дурная привычка приводила маму в бешенство. Отец, напротив, относился к этому снисходительно. Дядя Том сам грыз, бывало.
Рут, милочка, о чем ты думаешь?!
Ночью ей снились китайцы. Расположившись внутри бумажного фонаря, сделанного в виде двухэтажной усадьбы, семейство Ли музицировало. Бакалейщик с женой играли на рояле Шопена в четыре руки. Рут точно знала, что это Шопен, хотя Шопен никогда не писал регтаймы. Горбатый тесть – Рут уже выяснила у доктора Беннинга, что старик является отцом миссис Ли – солировал на банджо. В обычной жизни занятия такого рода вряд ли были свойственны китайцам, но сон есть сон. Рут слушала, принимая все как должное. Четвертым в этом азиатском квартете был демон Мо-Гуй – слепец, похожий на тапера из «Белой лошади». Виртуоз, он водил смычком по струнам виолончели. Когда Рут поняла, что корпусом виолончели служит живая женщина без рук и ног, а струнами – набухшие от крови вены, Шопен превратился в какофонию.
Проснулась Рут с головной болью.
– Безответственность! Скажу больше, преступная халатность…
Отчим бушует. Судя по убитому виду Красавчика Дэйва – хрупкий слоняется по улице туда-сюда – Красавчику уже досталось на орехи. Похоже, Дэйв уволен, но еще не до конца поверил в это. Стрелок с такими рекомендациями, какие Пирс даст своей безответственной – преступно халатной! – охране, может забыть про выгодные контракты.
Зря я вообще согласилась, вздыхает Рут.
Ей-богу, зря.
– Миг промедления мог стоить мне жизни! Уверен, они собирались меня пытать! Краснокожие славятся своими ужасными пытками! Хорошо, родственные узы для тебя ничего не значат. Хорошо! Но обязанности, определенные договором с работодателем?!
Приносят рыбу. Рут отламывает плавничок, сует в рот. Родственные узы, думает она. Моя беда, мой крест. Не будь ты вторым мужем моей матери, ты бы просто разорвал контракт, и все. Мне бы не пришлось выслушивать твои бездарные монологи. А так я получу сполна: и монолог, и разорванный контракт. Надеюсь, второе утешит меня после первого?
Она чувствует себя виноватой. Иначе давно встала бы и ушла.
– Есть люди, для которых это – дело чести. К сожалению, ты не входишь в их число…
Всадник сворачивает на Ривер-роуд. Подъезжает к Гранд-Отелю, спешивается, захлестывает повод вокруг столба. Столб безуспешно притворяется колонной – у владельца гостиницы большие запросы и скверный вкус. Когда всадник делает шаг к перилам, за которыми расположились Пирс и Рут, становится ясно, что он действительно очень бледен. Это, должно быть, от природы. В остальном всадник напоминает ремень из дубленой кожи.
Очень длинный ремень. Футов шесть, если не больше.
– Прошу прощения, мэм. Прошу прощения, сэр. Вы позволите задать вам один вопрос?
Пирс привстает:
– Разумеется, ваше преподобие. Не хотите ли присесть?
– Спасибо, я постою.
Монологи отчима сыграли с Рут дурную шутку. Отрешившись от их назойливого жужжания, она не сразу замечает то, что первым бросилось Пирсу в глаза – черная рубашка и белый воротничок проповедника. В остальном всадник одет так же, как и сама Рут. Даже пыльник вышел из той же портняжной мастерской. Даже грязь и пятна на пыльнике.
Даже две кобуры с кольтами. Только висят иначе.
– Скажите, этот отель заслуживает похвалы?
– Да, ваше преподобие.
– Цены разумные?
– Не скажу, что здесь низкие цены. Но белье чистое и клопов нет.
Проповедник смотрит на Пирса и только на Пирса. Рут он игнорирует. Опасается женщин? Считает их сосудом греха? За спиной проповедника маячит Красавчик Дэйв. Подбирается, словно волк перед прыжком, кладет руку на револьвер. Какая опасность может грозить Пирсу в присутствии этого человека? Средь бела дня, в центре города? Но Красавчик из кожи вон лезет, стараясь продемонстрировать бывшему нанимателю свою бдительность и преданность.
Разорванный контракт может быть восстановлен, не так ли?
– Клопов, значит, нет?
– Ни в малейшей степени, ваше преподобие.
– Вы уверены, сэр?
– Проверил на собственном опыте.
– Тогда я отрину всяческие сомнения. Это место подходит для усталого путника.
Усталость требует отдыха, но проповедник не спешит уйти. Он роется в кармане пыльника, достает «оловянный сэндвич» – губную гармошку «Hohner». Подносит ко рту, о чем-то размышляет. Когда бледный всадник начинает играть, Рут узнает музыку.
Псалом двадцатый, кто бы мог подумать?
«Ты дал ему то, чего желало сердце его, – гнусаво поет гармоника, – и прошения уст его не отринул…»
Пирс кивает:
– Ибо Ты встретил его благословениями. Браво, ваше преподобие! Если вы захотите прочесть проповедь в здешней церкви, я обязательно приду. Не знаю, правда, согласится ли на это преподобный Элайджа. Будем надеяться на его благоразумие и любовь к ближнему.
– Будем надеяться, – кивает проповедник. – На благоразумие и любовь. Ибо мы тоже встречаем братьев своих благословениями.
Он не отрывает взгляда от Пирса. Взгляд этот знаком Рут. Так смотрят шансфайтеры, подыскивая цель для выстрела. Что у него в кобурах? Когда Рут понимает, чему явилась свидетельницей, у нее холодеют руки.
Два кольта проповедника – два шансера. Патроны, которыми заряжены эти шансеры, неизвестны мисс Шиммер. В лавках Зинника она никогда не встречала такого товара.
«Был у меня приятель, свихнулся на этом деле, – голос дяди Тома звучит с глухой хрипотцой. Так и полагается звучать голосам с того света. – Ездил с парой шансеров, стрелял по призракам чёрти чем, с двух рук. Патроны сам себе делал, казенными брезговал. Псалмы играл на губной гармошке. Давно его не видел, может, по сей день ездит, если не сослали на остров Блэквелла…»
– Простите, преподобный! Вам не довелось бывать на острове Блэквелла?
Вопрос застает всадника врасплох.
– Бывал, мэм. И замечу, это не место для леди.
Цель достигнута: взгляд отрывается от Пирса, упирается в Рут:
– Мы знакомы? Извините, не припомню.
– Нет, мы не знакомы. Возможно, вы знали моего дядю. Томас Эллиот Шиммер, помните такого?
– Томми-Шутник? Ну конечно… На вас его пыльник, мэм.
– У вас зоркий глаз. Подарок дяди, память. Кстати, эти револьверы – тоже его подарок.
– Если так, мэм, я не сомневаюсь, что вы умеете ими пользоваться. Что Томми, жив?
– К сожалению, нет.
– Кто его застрелил?
– Пневмония. Эта стерва бьет без промаха.
«Если я пойду долиной смертной тени, – поет гармоника, – не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»
– Жаль, очень жаль, – проповедник прячет инструмент в карман. Кончиками пальцев трогает край шляпы: – Всего доброго, мэм. Всех благ, сэр. С вашего позволения, я пойду. Иначе, боюсь, на мою долю не останется свободных комнат. Так говорите, клопов здесь нет?
Он скрывается в отеле. Минута, другая, и на улицу выбегает мальчишка. Отвязывает коня проповедника, уводит в конюшню. Можно быть уверенным, что свободная комната нашлась.
– Так о чем это я? – спрашивает Пирс.
Вид у отчима потерянный. Взяв кружку двумя руками, Пирс выпивает все пиво в один присест. Вытирает губы рукавом, громко отрыгивает. Для прежнего Бенджамена Пирса это все равно что опростаться прилюдно на городской площади.
– О безответственности, – напоминает Красачик Дэйв. Он стоит у самых перил, целиком готовый к услугам. – О нашей преступной халатности.
– О людях чести, – присоединяется Рут. – Мы, как выяснилось, не входим в их число.
Пирс отмахивается:
– Это чепуха. Это все дырявого цента не стоит. Рут, дитя мое, сегодня ты переезжаешь в отель. Комната рядом с моей, столуешься в ресторане. Все расходы за мой счет. Наши комнаты рядом, поняла? Когда я у себя, прислушивайся. Мало ли кто ходит по коридору?
– Я остановилась у Беннинга, – напоминает Рут.
– У этого пьяницы? В его помойке?! Это отвратительно, я не могу этого позволить. Сегодня же ты переезжаешь в отель. Я задержусь в Элмер-Крик, у меня дела. Я хочу, чтобы ты меня сопровождала. Я настаиваю! Дэйв, ты тоже далеко не отходи. Скажи Арчибальду, пусть будет начеку. Возможно, я займусь скупкой искр у китайцев. Уверен, там есть чем поживиться…
– Да, сэр! – Дэйв сияет. – Не беспокойтесь, сэр!
Рыба Пирса стынет. У отчима пропал аппетит.
Глава двенадцатая
Гость из угольной дыры. – Тугой узел. – Бакалея семьи Ли. – Девять чашек. – Погибель начинается снизу. – Самозванец. – Кусок чертова дерьма.
1
– Это Джефферсон. С ним еще двое.
– Который Джефферсон? С фермы над рекой?
– Нет, из Коул-Хоул. Владелец шахты.
– На кой черт он из своей Дыры[20] вылез?
– Твоей дырой интересуется!
– Уголька нарубить желает!
– Заткнитесь, лоботрясы! Сейчас все узнаем.
И правда: с чего бы Вильяму Джефферсону, владельцу угольной шахты, заявляться на нефтяной промысел братьев Сазерленд? Нельзя сказать, что этот вопрос так уж сильно тревожит Джошуа Редмана. Мало ли какие дела у Джефферсона с Сазерлендами? Но все же любопытно, сэр!
Тем паче, сами братья в недоумении.
Добровольцы успели вернуться к своим делам, вернее, к прерванному безделью. Нефтяники тоже вернулись – к работе. Один юный Освальд кипит от разочарования. Надежды рухнули: индейцев или бандитов сам бог велел доблестно перестрелять и выйти в герои! А тут какой-то угольщик…
– Освальд!
– Да, сэр!
– У тебя зоркий глаз. Ты их за пару миль заметил, так?
Поделиться книгой: