Помоги проекту - поделись книгой:
– За три мили, сэр!
Три мили – это вряд ли. Ладно, пусть гордится.
– Молодец! Продолжай наблюдение. Следующие гости могут оказаться не такими безобидными.
– Есть продолжать наблюдение, сэр!
Верховые уже близко. Не узнать Джефферсона трудно: кто еще зимой и летом носит синюю армейскую шинель северян в комплекте с шапкой-конфедераткой южан[21]? У кого под шапкой лысина ото лба до темени, а на затылке кудри вьются аж до плеч? Одни скажут: лис. Другие: медведь. И будут правы, сэр! Для первых в курчавой бороде пляшет хитрая ухмылка. Острый взгляд исподлобья протыкает вторых, будто пара вертелов.
О Джефферсоне болтают всякое. Но всякое судье не предъявишь.
– Привет, Макс! Как дела?
Макс что-то бурчит в ответ.
– Слыхал, у вас пожар приключился?
Остальным Джефферсон кивает, не размениваясь на отдельные приветствия. Его спутники и вовсе молчат.
– Долго до тебя слухи доходят, Билл! – радушия в голосе Макса Сазерленда не больше, чем золота в ближайшем ручье. – Горело, потушили, к вечеру снова качать начнем. Зачем приехал?
– Дельце к тебе есть. Обмозговать надо.
– Говори.
– Не думаю, что это надо обсуждать при всех.
– У меня от братьев секретов нет!
– Я гляжу, тут много кого, помимо твоих любезных братцев.
– Ладно. Идем.
Хью как раз закончил свой вигвам – жаль, без хвоста койота! – и высокие договаривающиеся стороны скрываются в убогом жилище.
Распутав ноги Красотке, пасущейся неподалеку, Джош запрыгивает в седло и шагом объезжает котлован. Работаем, сэр! Следим за порядком. Ни драк, ни окурков, где нельзя. А что лошадь у вигвама придержал – самокрутку сворачиваем, сэр! Для чего же еще? Не подслушивать же при всем честном народе? Сазерленды за такое морду начистят, и правы будут. Вот упакуем табачок в обрывок газеты, чиркнем спичкой, затянемся разок-другой, чтобы в башке прояснилось – и дальше поедем…
– Засунь эти бумажки себе в задницу!
– В Элмер-Крик еще есть закон, Макс!
– Закон? Что-то он помалкивает, твой закон!
– А если закон молчит, так ничто не мешает честным гражданам…
Это из вигвама, сэр. Макс Сазерленд орет. Если так орать, и глухой услышит, не правда ли? И у Джефферсона голосок тот еще. Паровоз тише гудит.
Да-да, уже едем.
Дымя самокруткой, Джош трогает повод. Отъехать далеко он не успевает – из вигвама выбираются Макс и Джефферсон, черней грозовых туч. Быть грому с молнией, сэр!
– Не глупи, Макс. Долговая яма – не бордель со шлюхами…
– Яма?
– В тюрьму захотел, дуралей?
– Тюрьма?
Глаза у Макса Сазерленда налиты кровью. Кажется, что он пьянствовал неделю без просыпу. Багровый, полный бешеной ярости взгляд хлещет по котловану, работникам, добровольцам на склонах. Сейчас все вспыхнет по новой, так, что не потушить.
– Ты ослеп, Билл? Я уже в тюрьме! Под охраной!
Джош мысленно чертыхается. Вот что, значит, ты о нас думаешь! Защитники? Тюремщики! И ведь ни словом не обмолвился! В драку не полез, за оружие не схватился…
Для такого бугая, как Макс – настоящий подвиг!
Скверный поворот, однако. Джошуа Редман не подписывался быть тюремщиком, сэр. Тем паче для людей, которые закон не нарушали. Или все-таки нарушили? Джефферсон Максу долговой ямой грозился…
Что есть у братьев Сазерленд? Ничего, кроме промысла. Кто придумал собрать добровольцев? Кто им платит? Кто отправил отряд защищать нефтяников не пойми от кого?!
Мистер Киркпатрик, мэр Элмер-Крик.
А зачем сюда приехал Вильям Джефферсон? Говорят, дела на его шахте идут ни шатко ни валко. У Джефферсона есть какие-то бумаги, которые, по мнению Макса, следует засунуть в Джефферсонову задницу. Что еще есть у Джефферсона? Десятка полтора, а то и два крепких ребят. На все горазды: и уголька нарубить, и подраться, и пострелять.
Бойкие парни с шахты. Отряд городских добровольцев. Сазерленды и их дюжие работники. Еще индейцы эти, правда они или выдумка…
Тугой узел. Лопнет, мало не покажется.
2
– Что это?
Миссис Ли привстает на цыпочки. Ее кукольное личико едва выглядывает из-за прилавка. Виновато разведя руками, китаянка что-то лопочет. Жестами Рут показывает ей: не беспокойтесь, я просто так! Должно быть, жесты вышли не очень, а может, китайский язык жестов не совпадает с общепринятым, потому что миссис Ли выглядит очень, очень расстроенной.
Бакалея семьи Ли ничем не отличается от любой другой продуктовой лавки. Мешки, жестянки, коробки. Соль, сахар, перец. Кофе, крупа, мука. К потолку подвешены колбасы и два свиных окорока. Бутыли с маслом. Ящики с сушеными яблоками и грушами. Если где-то и есть запасы червей, саранчи и дохлых лягушек, о которых говорил доктор Беннинг, Рут их не видит.
Она бы тоже не рискнула выставлять такую дрянь напоказ.
Пирс с хозяином лавки уединились, чтобы поговорить наедине. Похоже, бакалейщик имеет влияние в Шанхае, раз Бенджамен Пирс счел его подходящей кандидатурой для переговоров. Оптовая скупка искр у азиатов-эмигрантов, сказал Пирс. Бакалейщик ответил поклоном и пригласил гостя в крохотный кабинет, или как там называлась эта комнатенка, где места едва хватило для двоих.
Красавчик Дэйв встал на дверях. Стрелок Арчи – у запасного выхода, ведущего к открытой площадке с десятком грубо сколоченных столов. По всей видимости, это и была харчевня, где столовались работники, вкалывающие на железной дороге. Рут сперва задумалась над явной нехваткой столов – при таком-то количестве китайцев! – а потом вспомнила слова доктора Беннинга о том, что Ли бакалею держат на Уилтон-стрит, харчевню же – в Шанхае. Сюда, в харчевню при бакалее, приходят те, у кого в кармане звенят деньжата. Остальные питаются в Шанхае или прямо на стройке, всухомятку, а может, мистер Ли привозит им тележку с продуктовыми пайками.
Саму Рут оставили в лавке, приглядывать за главным входом.
Складывалось впечатление, что Пирс встречается не с честным бакалейщиком, а с главарем банды, и вокруг не мирный законопослушный город, а дикие места, где тебя пристрелят ради твоей шляпы и глазом не моргнут. Это забавляло Рут. Она с трудом удерживалась от язвительных замечаний – и Красавчик Дэйв, чуя грозу, делал ей страшные глаза:
«Молчи!»
Она молчала. Вопрос, заданный китаянке – первые слова, произнесенные Рут за все время. По большому счету, вопрос следовало бы адресовать не фарфоровой миссис Ли, а ее горбатому папаше. Но Рут сомневается, что от старика можно добиться внятного ответа.
Старик возится с весами.
Рут впервые в жизни видит такие весы. Бронзовые чашки, числом девять штук, подвешены строго одна над другой. Опорой им служит железный штырь, вбитый в резную подставку из дерева. Штырь похож на гребенку – к зубьям крепятся цепочки, на которых, собственно, и висят чашки. Кажется, в чашках есть крошечные дырочки, похожие на проколы иглой. Рут не видит их отсюда, но все, что творится с китайскими весами, говорит о наличии таких дырочек.
В чашки насыпан древесный порошок.
В двух нижних он уже прогорел, остался только пепел. Старый мистер Ли зажег нижние чашки еще до прихода Пирса с охраной. В той чашке, что над этими двумя, порошок горит вовсю – маленький бойкий костерок. Скоро и здесь останется горка пепла. Языки огня лижут дно четвертой чашки, раскаляют металл. Дым и искры поднимаются вверх, сквозь игольные отверстия пробираются в гущу верхней кучки порошка. Вьются сизые струйки, между ними проскакивают шустрые искорки.
Еще немного, и порошок в четвертой чашке загорится.
Пятая, думает Рут. Седьмая. Девятая. Выгрести пепел, зарядить чашки по новой. И так до вечера. Народная китайская забава? Молитвенный обряд? За чудо-весами сидит, скрестив ноги, нефритовый божок с длинными ушами. Судя по безмятежному лицу божка, плевать он хотел на любые молитвы, хоть волком вой.
Родную маму, и ту не услышит!
– Мил, – внезапно произносит миссис Ли.
Палец ее указывает на нижнюю чашку. Движется вверх, задерживаясь на каждой следующей чашке:
– Мил. Мил. Мил…
– Мир? – Рут обводит руками лавку. Так очерчивают глобус, сидя внутри него. – В смысле, целый мир?
Она не уверена, что правильно поняла китаянку.
– Мил!
Миссис Ли радостно кланяется, исчезая за прилавком. Когда она выныривает наружу, ее руки выставлены вперед. Девять пальцев торчат, большой палец правой руки согнут.
– Девять пальцев?
Еще один поклон.
– Девять пальцев? Девять чашек?
Каждую фразу Рут иллюстрирует движением: топырит пальцы, указывает на весы.
– Девять… э-э… Девять миров?
Радости миссис Ли нет предела. С места, лишь чуть-чуть согнув ноги, она запрыгивает на прилавок, падает на колени и кланяется Рут так, словно мисс Шиммер – воплощенная Мадонна.
Старик не обращает на женщин внимания. Он занят делом: поет какие-то гимны. Если это, конечно, гимны, а не брань портовых грузчиков на родине старого черта.
Божку и вовсе ни до чего нет дела.
– Девять планет? Почему девять, миссис Ли? Кажется, их восемь…
Рут вспоминает жалкие уроки астрономии, полученные от отца. Семь? Восемь? Девять? Боже правый, чем мы тут занимаемся?!
Китаянка хлопает себя по лбу. Вихрем слетает с прилавка, проносится мимо Рут, хватает с туго набитого мешка клочок оберточной бумаги. В кармашке передника миссис Ли находится свинцовый карандаш. Бумага ложится на прилавок, миссис Ли рисует.
След от карандаша тусклый, но вполне различимый. Рут подходит ближе. Ага, девять чашек, одна над другой. Штрихами обозначены костерки, дымок, кучки древесного порошка. Рядом с каждой чашкой – человечек, заключенный в круг.
Нет, не человечек.
Самый нижний – кошмарный урод. Он скалит клыки и вываливает наружу длинный язык. Над ним – урод чуть менее кошмарный; над тем – просто урод. Четвертый – уже человечек. Лицо его неприятное, сердитое. Пятый – человечек обычный. Ручки, ножки, огуречик. Шестой – человечек добрый.
– Мил!
Седьмой – человечек с крылышками. Восьмой – человечек с нимбом. Ангел? Девятым, самым верхним, миссис Ли рисует длинноухого божка.
– Черт? – Рут указывает на нижнего уродца. – Бес?
Она приставляет ко лбу пальцы рожками. Корчит жуткую гримасу.
– Да! Яомо! Да!!!
Пальчик миссис Ли поочередно тычет в трех чертей. Личико миссис Ли меняется от дикого к устрашающему – и наконец принимает просто грозное выражение. Рут, как умеет, отвечает аналогичными рожами. Обе женщины счастливы, добившись взаимопонимания. Надо полагать, степень злобности чертей, населяющих три нижние чашки – три нижних мира? – вступает в противоречие с движением вверх: уровень растет, злобность падает.
– Человек?
Да, четвертый – человек. Все повторяется: гримасы миссис Ли – обычные смены человеческого настроения: раздраженность, нейтралитет, радость. Чем выше, тем добрее, понимает Рут.
– Я! Я!
Китаянка указывает на нижнего человечка. Затем на Рут, на отца:
– Я!
– Мы, – поправляет Рут. – В этой чашке живем мы.
– Мы!
Рут слегка обидно, что она живет в чашке с таким неприятным человечком. Почему не с добрым? Ладно, это уже вопрос к Господу, а не к миссис Ли. И вряд ли божий ответ будет понятней китайского.
– Ангел?
Комедия повторяется. Да, в трех верхних чашках обитают ангелы. Престолы, херувимы, серафимы. Рут не сильна в ангельских чинах. Наверняка семейство Ли зовет ангелов иначе. Но принцип один – чем выше, тем лучше.
Пальчик китаянки упирается в огонь, горящий в нижних чашах:
– Пых-пых!
– Огонь, – поясняют от дверей. – Мир гореть. Мир начать гореть снизу.
Мистер Ли вернулся. Он один.
– Ваша хозяин есть, – поясняет китаец. С непривычными звуками его рот и язык справляются не в пример лучше, чем рот и язык жены. – Есть еда в харчевня, на воздух. Хозяин и слуги. Мисс хотеть кушать? Я подам.
Поделиться книгой: