Помоги проекту - поделись книгой:
Ни один шансфайтер в мире, пожалуй, не смотрел на мертвеца так, словно решил пальнуть в него из шансера. Бессмысленное дело, еще бессмысленней, чем стрельба по «призрачным друзьям»; пустая трата времени и патронов. Я первая, думает Рут, кто решился на это. Точно, первая. Где еще сыщется такая придурочная мисс, как я?
Разметка покойного на уязвимые и неуязвимые зоны выглядит такой же, как у живого. За одним исключением: она блеклая, еле заметная глазу. И она продолжает бледнеть, уходя в синеватый отлив, словно кожа трупа. Час, другой, и разметка вовсе исчезнет, станет воспоминанием, эхом, отголоском.
Но сейчас она еще существует.
Свет и тьма. Песок и пепел, роза и пурпур, вечер и ночь. Намеки на все перечисленное. Рут мысленно накладывает созвездие синяков и ушибов на разметку, словно на карту звездного неба, тускнеющую с рассветом. Вывод напрашивается сам собой. Он не нравится Рут; он так ей не нравится, что она подносит ладонь ко рту, с трудом удерживаясь от крика.
От таких побоев человек не должен был умереть.
Нет, должен.
Несчастного Майкла Росса бил шансфайтер. Рут впервые слышит о шансфайтере, который орудовал бы не восковыми пулями, а кулаками. Но мало ли о чем она слышит впервые?! Несчастье. Большое несчастье. Несчастный случай. Цепочка пятен: «черная полоса». Стрелок отправил бы Росса к праотцам со второго выстрела; верней, сочетанием первого и третьего. Никакой «черной полосы» не понадобилось бы. Несчастье и несчастный случай: оба в яблочко, кучно, без разброса. Росс умер бы от разрыва сердца, ударился бы виском о край телеги; кто-то из зрителей случайно пальнул бы в воздух от восторга – пуля угодила бы в стальной кронштейн балкона, срикошетила и пробила бы шею Большому Майку.
Большое несчастье и «черную полосу» добавили для верности; чтобы у жертвы не было и шанса. Слетись все ангелы из рая, встань стеной на защиту – нет, ни тени шанса. Ну, или следует допустить, что кулак не равноценен выстрелу. Там, где хватит двух пуль из воска, потребуется семь-восемь тычков и пинков. Занимательная, черт бы ее побрал, арифметика.
Шансфайтер-рукопашник? Мистер Редман, кто вы такой?!
Кем бы ни был помощник шерифа, он нравится Рут все меньше. Если учесть, что он с самого начала не нравился мисс Шиммер ни на вот столечко (
– Значит, демон? – вслух спрашивает Рут.
Никто ее не слышит, кроме старика-китайца. Горбун прижимает подбородок к впалой груди, точно горб его налился свинцом. Блестит глазками исподлобья; кивает, как если бы понимал английский.
Что-то пищит на воробьином языке.
– Резня, – переводит китаец-бакалейщик. – Резня над резня.
– Что?!
Чирикает воробышек, посвистывает.
– Мо-Гуй приходить там, где резня. Черный ход, он выбираться наружу.
– Сюда? К нам?
– Да, мэм. Если резня над резня, новый поверх старый, давний… Еще лучше. Черный ход шире, больше. Мо-Гуй искать такой ход. Если нашел, вышел – делать здесь новый ход. Для жена, дети, друг. Пусть тоже приходить, спасаться, одеваться.
– Одеваться?
Этот вопрос китаец игнорирует.
– Черный ход, – повторяет он. – Для себя. Жена, дети, друг. Пусть тоже. Бедный, мертвый, несчастный Мо-Гуй! Любить семья, страдать, спасать.
Рут всегда полагала себя человеком с воображением. Но представить мертвого, бедного, несчастного демона, прекрасного семьянина, который хочет спастись и одеться… Этот парадокс ей не по зубам. Вместо демона воображение подбрасывает мисс Шиммер воспоминание о кошмаре, навеянном индейским табачком. Горит усадьба, к выходу не прорваться. Дверь черного хода заколочена крест-накрест. Папа, мама, дядя Том, тетя Мэг, Бенджамен Пирс – все они снаружи, за этой дверью. Надо открыть, чтобы они вошли в дом, в пожар. Как только они войдут – все спасутся, найдут убежище.
И эхом – слова китайца:
– Резня над резней, – повторяет Рут. – Новая поверх старой.
Она повторит эти слова еще раз, когда все, кроме доктора Беннинга, уйдут. Труп тоже унесут к этому времени. Коронер вызовет подмогу: ему с китайцами не поднять тело Большого Майка, даже и пробовать глупо. Захватив кухню в единоличное пользование, Рут будет жарить яичницу с беконом, а доктор встанет в дверях, опершись о косяк, и продолжит пить, закусывая запахом скворчащего сала.
– Резня над резней. Новая поверх старой?
Доктор хрипит, перхает. Смеется:
– Нефтепромысел Сазерлендов! Если кому-то нужна новая резня поверх старой… Клянусь остатками моей печени, лучшего места в окру́ге не найти! За новой, как я вижу, дело не станет. Все к тому идет, мэм. Бежит, катится! Что же до старой… Вы слыхали про Гратта́ново побоище?
– Нет, док.
– Четверть века, мэм! Двадцать пять лет, как один день. Сазерленды слишком молоды, чтобы помнить такие вещи, в отличие от вашего покорного слуги. Я был тогда молодым и красивым. Верите? Правильно, я уже и сам в это не верю. Хорошо, скажу иначе: невзрачный и не то чтобы очень молодой, я был армейским врачом в форте Ларами. Лейтенант Флеминг, мир его праху, ценил мои знания, да-с! Если бы не эта чертова корова…
2
Гратта́ново побоище
Троянскую войну развязала Елена Прекрасная. Граттаново побоище – хромая корова. Обоз мормонов двигался в Юту по Орегонской тропе. Каждый человек в обозе – мужчина, женщина или ребенок – молился Господу, прося о разном. Но в первую очередь люди умоляли небеса избавить их от гнева краснокожих дьяволов. Для такой просьбы имелись все резоны – у реки Норт-Платт в те дни собралось три тысячи индейцев племенного союза лакота. Они ждали подвоза товаров, назначенных им правительством в компенсацию за разрешение строительства дорог и фортов на индейских землях.
Три тысячи, сэр!
Товары задерживались, индейцы голодали.
А тут на тебе! – корова. Видя, что скотина отстала от обоза, хозяин коровы хотел было задержаться, подстегнуть охромевшее животное, да побоялся. Уже издалека он увидел, как к его движимому парнокопытному имуществу скачет молодой индеец в раскраске племени миннеконжу. Грянул выстрел, имущество из движимого превратилось в натуральную недвижимость, а там и в мясную похлебку для соплеменников удачливого охотника.
Вопреки завету прощать обидчиков, мормон оказался злопамятным. Когда обоз прибыл в форт Ларами, он явился к лейтенанту Флемингу и пожаловался на обиду, нанесенную ему проклятыми безбожниками. Гибель коровы в его изложении превратилась в трагедию, достойную пера Шекспира. К счастью, лейтенант Флеминг мыслил здраво и не стал торопиться с возмездием.
Война из-за двух рогов и четырех копыт?
Лейтенант оказался прав. К вечеру в форт прибыл Нападающий Медведь, верховный вождь лакота. Он предлагал за корову любую лошадь из своего табуна, на выбор. Флеминг готов был согласиться, но упрямый мормон требовал суда над убийцей коровы. Сперва арест и суд, сэр, а уже потом, когда закон восторжествует – лошадь и чувство глубокого удовлетворения.
– Кто поедет к лакота? – спросил Флеминг.
Вызвался молодой офицер Джон Граттан. Выпускник Военной Академии, он жаждал славы, а также мечтал продвинуться по службе как можно быстрее. Взяв три десятка добровольцев, две горных гаубицы и метиса Огюста Люсьена в качестве переводчика, Граттан выступил к лагерю индейцев.
Как уже было сказано, Граттан жаждал славы. Люсьен же пил без просыпу и драл глотку, проклиная мерзких трусливых воров, под которыми подразумевал лакота. В сочетании это стало гремучей смесью. А где порох, там и взрыв.
– Лошадь, – предложил Нападающий Медведь. – Вот.
– Убийцу, – потребовал Граттан. – Немедленно!
Еще в форте, уговаривая начальство отправить его в поход, он называл убийцу коровы просто убийцей. Так Граттану нравилось больше. Лейтенант тогда не обратил внимания на эту причуду, а зря.
– Плен? – Высокий Лоб, убийца коровы, вышел вперед. – Ни за что.
– Чего ты хочешь? – спросил у него вождь.
– Уйдите, – велел Высокий Лоб. – Уйдите вверх по реке. Оставьте меня с бледнолицыми. Я погибну как воин, в схватке. Племя не разделит мою вину. В форте Ларами был подписан мирный договор, вас не тронут.
– Ворюга! – заорал переводчик Люсьен, размахивая револьвером. – Тупой дикарь! Все вы здесь тупые дикари!
Напоминание о мирном договоре взбесило метиса. Он и в трезвом-то виде считал, что краснокожих чертей необходимо штыками загнать в пустыню без всяких послаблений, а после бутылки виски его не удовлетворяла и пустыня. Айова по матери, Люсьен старался быть белым человеком вдвое больше, чем его француз-отец. Даже жена-сиу и две дочери не примиряли метиса с бедой его происхождения.
– Бабы! Мы сожрем вашу печень сырой! Офицер, и вы стерпите это?
Граттан не стерпел.
– Огонь! – скомандовал он.
Пехота открыла огонь. Затем последовал залп из пушек.
Упали раненые, в том числе и Нападающий Медведь. Ответом послужила туча стрел. Граттан погиб одним из первых. Тело его пронзили двадцать четыре стрелы, одна попала в голову. Добровольцы закрепились на холме, но не выдержали и получаса боя. Все они полегли до единого, кроме Джона Кадди, спрятавшегося в кустах. Впрочем, Кадди скончался от ран через несколько дней.
Разгоряченные битвой индейцы хотели напасть на форт, но передумали. Вместо этого они разграбили торговый склад «Домов Гратиота» и почтовую станцию «Макгроу-энд-Риверсайд», уведя более трех десятков лошадей и мулов. В воздухе пахло большой войной.
Про корову давно забыли.
3
– Куда с куревом?!
– Вон отсюда, бездельник!
– Пожар устроишь – живьем тебя спалю!
Эдгар Паттерсон при исполнении. Эдгар Паттерсон служит городу. С Эдгаром Паттерсоном еще четырнадцать добровольцев и доблестный заместитель шерифа, способный кулаком убить быка. У Эдгара Паттерсона револьвер в кобуре и дробовик за плечом.
И последнее: в зубах у Эдгара Паттерсона дымится самокрутка.
Навстречу ему поднимаются черти, как есть черти, сэр! Злые, все в нефти, мазуте и саже. Только рогов с хвостами не хватает. Это Джек Сазерленд и двое работников. Они чинят обгорелый насос, и настроение у них – хуже некуда.
– Ковыряетесь в своем дерьме? – Паттерсон не остается в долгу. – Вот и ковыряйтесь!
Эдгар Паттерсон хорошо известен всем в Элмер-Крик. Чем? Истинно христианским смирением, сэр, и ангельским всепрощением. Ради ближнего он способен на все – например, сдать чуток назад, делая вид, что и так намеревался обойти закопченную железяку.
– Эй, Малыш! Где ты набрал этих кретинов?
– Остынь, Эйб.
– Нет, где ты их набрал? В приюте для умалишенных?!
– Ваши тоже окурками швырялись. Помнишь?
Миролюбие дается Джошу с трудом. Миролюбие и Сазерленды? Это как доктор Беннинг и трезвый образ жизни!
– Эй, парни! Я вам что сказал?!
– А что ты нам сказал?
– Курить – в ста ярдах от ближайшей нефтяной лужи! Окурки затаптывать. И за ветром следить. Паттерсон, тебя это тоже касается!
Бранясь сквозь зубы, Паттерсон нога за ногу бредет прочь от насоса. Доброволец окутан облаками дыма, словно бродячий вулкан. Некоторое время Джош наблюдает, как четверка работников тянет к насосу новые тросы. Блестящие масляные змеи выползают из прорезей в дощатой стене хибары. Там установлена паровая машина. Хибара стоит на отшибе, машина не пострадала, но с ней все равно возится механик Тедди: отлаживает, регулирует.
Из хибары доносится глухой лязг.
Вспомнив Кузнеца из сна, Джош мотает головой. Гонит непрошеное воспоминание, как лошадь – докучливого слепня. Куда приятней думать о хорошем! Заключение, выданное коронером, полностью обелило Джошуа Редмана в глазах закона. Смерть Майкла Росса не явилась результатом побоев. Большого Майка хватила обычная кондрашка. Отличное заключение, сэр! Лучшего и желать нельзя. Вы удовлетворены, шериф? Дрекстон, разумеется, удовлетворен не был. Но с коронером и доктором Беннингом, подкрепленными с тыла тремя десятками свидетелей, включая такую тяжелую артиллерию, как мэр города – с этим воинством он ничего поделать не мог.
Возглавить охрану нефтепромысла? Есть, сэр! С удовольствием, сэр! Работа – не бей лежачего. Между нами, Джошуа Редман заслужил денек-другой отдыха. Индейцы? Не смешите, сэр! Плевать они хотели на ваш промысел. Бандиты? Банда в окру́ге имелась, завелась по весне. Что за округа без банды, даже неприлично! В город не совались, опасались: то переселенцев ограбят, то на ферму за дармовым харчем наведаются. Никого пока не убили, но грозились – когда на фермах отпор давали. Но на кой бандитам нефть? Им деньги нужны, золото, еда, виски…
Короче, Джош рассчитывал беззаботно провести у Сазерлендов время – и просчитался.
Нефтяники заняты делом. Чинят, латают, расчищают завалы головешек, возводят новые времянки. Стук молотков, вжиканье ножовок, скрежет железа. А кто это у нас бездельничает? Ах, да это же героический отряд самообороны из Элмер-Крик! Живая легенда Дикого Запада! А что переполняет честных работяг при виде бездельников? Раздражение, которое встает поперек горла – дело естественное и взрывоопасное. А что делают бездельники при виде работяг? Совершенно верно, подшучивают и подкалывают, не стесняясь в выражениях.
Теперь примем во внимание, что и работяги, и бездельники вооружены до зубов…
Окурок? Да тут здоровенный фитиль горит, сэр!
Джош окидывает взглядом своих бойцов. Паттерсон убрел прочь от насоса и нефтяных луж, остальные расположились по краям котлована. Кое-кто уже режется в карты. Лишь Освальд МакИнтайр-младший, честный и старательный по младости лет, объезжает территорию на мышастом Чемпионе. Время от времени парень встает на стременах и оглядывает даль из-под руки.
С таким дозорным сам черт не страшен. Лишь бы палить не начал почем зря. Ха! А что это Хью Сазерленд удумал?
Похоже, Хью перестала устраивать времянка из занозистых досок – и он решил возвести себе индейский вигвам. Все честь по чести: воткнул в землю кру́гом десяток гибких стволиков, связал концы веревкой – каркас-купол готов. Сейчас Хью деловито натягивает на каркас бизоньи шкуры. Где и разжился? Бизонов в Осмаке по большей части выбили. Шкуры еще можно купить у индейцев и охотников, но Хью не тот человек, который платит за товар.
– Знатно у тебя выходит, Хью, – рядом останавливается Джереми Стокс. – Ты, главное, сверху хвост койота прицепи.
Хью заглатывает наживку:
– Зачем?
– Краснокожие за своего примут! Скажешь: так и так, я из рода Облезлого Койота…
– А ну, прекратить!
В последний момент Джошуа успевает вклиниться между мужчинами. И чуть не получает по физиономии вместо Стокса.
– Хью, остынь!
– Да я его…
– Джереми, хочешь зубы сохранить? Следи за языком, понял!
– Уже и пошутить нельзя…
– Видишь, Хью не в настроении.
Поделиться книгой: