Помоги проекту - поделись книгой:
– И карцер, – согласился Саймон. – И вокруг этого персиковый сад на тысячу деревьев, яблоневый намного поскромнее – на полторы сотни, шесть амбаров, пять коптилен, винокурня, магазин, дома для рабов, поля, огороды, конюшни, скотный двор, кузня, мельница, да еще под боком миссия моравских братьев. Миссия, само собой, поскромнее дома Ванна была: когда президент Монро в тех краях путешествовал, ему предложили в миссии остановиться, но он предпочел у Джо Ванна погостевать.
– Хорошее хозяйство, – позавидовал Джемми.
– Неплохое, – поддакнул Саймон. – Ну, на самом деле, при жизни Джеймса оно малость поскромнее было, он ведь всего пять лет в новом доме пожил, однако было что оставлять в наследство, было. Только Джеймс стал уж очень много пить, и семью это очень беспокоило. Ну и я, пожалуй, в это не верю… – заявил Саймон дипломатично, – но ходили слухи, что его сестра позаботилась, чтобы он побыстрее помер, пока все не пропил да не проиграл. Да и с мужем другой сестры у Джеймса нехорошо получилось: дуэль у них была, и Джеймс зятя убил. Джон Фоллинг или Фаулинг? – задумался Саймон. – Не помню точно, как зятя звали, детей у них с Нэнни Ванн вроде не было… Так что, кто убил Джеймса – непонятно. А скорее всего, кто-то из недругов постарался: врагов у Джеймса было много, и пристрелить его в той таверне у Баффингтона много кто мог захотеть… да хотя бы Александр Сандерс, который за пару лет до того собирался вместе с Ванном и Майором Риджем убить Даблхэда, а потом Ванн с ним рассорился… Джеймс ведь очень несдержан был, и на язык, и на руку, врагов себе создавал легко. Там ведь и чисто личные счеты могли быть, и политические.
– И вот его пристрелили… – проговорил Квинта.
– Ага, – согласился Саймон. – Сидел он в таверне, в одной руке бутылка, в другой – стакан, вдруг приоткрывается дверь, просунулось ружье – бах! Кто выстрелил, никто и не заметил. Сыну его любимому в ту пору только одиннадцать исполнилось, но он его всюду с собой таскал, вот и в тот день Джо был там же, в таверне. Негр Джеймса, как увидел, что хозяина застрелили, мигом подобрал бумажник хозяина, подхватил сына – и бегом домой. А Джеймса там недалеко от таверны и похоронили.
– И все денежки перешли к Джо?
– Не сразу. Джеймс написал завещание, что все оставляет сыну Джозефу: и дом, и имущество, да только завещания – это всё придумки белых, а по нашим обычаям дом, в котором жена жила – остается жене, а прочее имущество делится между детьми. А жен у Джеймса много было – я о пяти знаю, и детей тоже хватало. По обычаю, вот этот дом Джеймса, о котором я рассказывал – он должен был Пегги Скотт достаться, она в нем жила. А матерью Джо была Нэнси Энн Браун, она Пегги сводной сестрой приходилась. Вот тут тоже чуть было гражданская война не началась – ну еще бы, такие деньжищи на кону. Но совет племени подумал, чью сторону держать выгоднее – и отдал основное наследство Джо, а прочим детям так, небольшие доли. Вот так он и стал – Богатеньким Джо Ванном («Rich Joe» Vann). Потом, уже много позже, как наследство поделили, из Теннесси еще одного парнишку привезли, тоже вроде как сын Джеймса, но ему ничего не досталось.
– Да, неплохое наследство, – согласился Квинта. – Сотня рабов, торговые посты, земля – кстати, сколько акров?
– Две тысячи, – ответил Саймон. – И еще в банке двести тысяч долларов.
Квинта присвистнул:
– Ого! Полвека назад это были хорошие деньги!
– Они и сейчас хорошие, – возразил Джемми.
– В свои одиннадцать лет, конечно, Ричи Джо не хозяйствовал, но как подрос – так взялся, – продолжил Саймон. – Дом немножко переоборудовал. Лестницу сделал… чудо, а не лестница, говорили: в воздухе висела, ни на что не опираясь. На самом-то деле, конечно, не висела, на консоль опиралась, но кого это волновало? Главное, ни у кого такого чуда не было. И комнат Джо больше понадобилось. У Джеймса на чердаке кладовые были, а Джо в детские комнаты переделал: чтобы, значит, для мальчиков большая комната была и для девочек поменьше.
– Детей много? – спросил Джемми.
– Одиннадцать. Не помню, кто из них в Джорджии родился, но и там много ребят уже было.
– А жен? – спросил я.
– Две, – ответил Саймон. – В большом доме Дженни Спрингстон жила, а за полем, в домике поменьше – Полли Блэкфут.
– Он разве не христианин был? – спросил Джемми.
– Он был чероки, – ответил Саймон. – И вот жил он себе поживал в Джорджии, когда вдруг белые решили, что индейцев в Джорджии быть не должно. И поместье у Джо отобрали: придрались к тому, что он нанял белого управляющего, а, оказывается, закон уже приняли, что нельзя индейцам белых нанимать. Джо попробовал судиться, да только ему всего 18 тысяч долларов компенсации выплатили, а против настоящей цены плантации это крохи, там только один дом в десять тысяч оценивался.
– Дом, милый дом, – с сарказмом пропел Квинта слова популярной сентиментальной песенки.
Саймон хмыкнул:
– Будете смеяться, а автор этой песни провел в подвале дома Ванна две недели – как раз в карцере для рабов.
– Это как?
– Да вот выступал против того, чтобы индейцев выселяли, его новый хозяин дома и посадил, чтобы охладился. А песенка, конечно, не про дом Ванна сложена, он ее много раньше сочинил. Ну и вот, потеряв поместье в Джорджии, Джо пожил год или два в другом своем поместье, в Теннесси, а потом собрал вещички – и переселился уже сюда, – Саймон ткнул пальцем куда-то на северо-запад. – Осел в Уэбберс-Фоллз и дом там поставил, точную копию прежнего, только этот дом в войну сожгли.
– И негров пришлось новых покупать… – вроде как посочувствовал Квинта.
– Зачем же? – возразил Саймон. – Негров-то не отбирали, так что все чероки своих негров сюда забрали. Не, ну докупили и еще, кому мало оказалось. Должен же кто-то на плантациях работать… – Саймон вспоминал о рабовладельческом прошлом своих соотечественников с явной ухмылкой. Я уже давно за ним такое замечал. И ведь не аболиционист же, ведь за конфедерацию воевал.
– А сколько у тебя до войны негров было? – спросил я.
– У меня? Ни одного. Зачем игроку негры? А у родичей были, да. Я же уже говорил, что я из «трехсот семейств». Ну, из тех чероки, что всё-всё-всё у белых старались перенять – и плохое, и хорошее.
– А я слыхал, все негры у Ричи Джо сбежали в Мексику, – сказал Квинта. – Восстание было, и сто негров подались в бега, по дороге убивая белых и освобождая рабов на плантациях…
Саймон хмыкнул.
– Лет через сто будут говорить, что негров была тысяча, – проговорил он. – Не было никакого восстания. Ну, вот такого, как вам рассказывали, точно не было. Было дело, сбежали негры у Ванна. Двадцать негров, но не только его, других хозяев тоже были. И пошли негры в Мексику, а Мексика в ту пору еще начиналась прямо за Ред-ривер, Техас еще их был. И рабство в Мексике к тому времени уже отменили, хотя, знаете ли, то, что там у них сейчас – ненамного лучше рабства. Но негров на рынках больше не продают, это да. Ладно, это уже подробности. Шли, значит, эти негры, шли, встретили по дороге еще негров пятнадцать, а эти сбежали от криков и тоже в Мексику направились. И все эти негры, понятное дело, по дороге малость грабили магазины или фермы, потому что им нужна была еда, ну и от лошадей или оружия они тоже не отказывались. И, конечно, так просто свое добро никто отдавать не хотел, да и ловчие команды за неграми выслали, – в общем, на территорию чокто дошли не все – кого убили, кого поймали по дороге. Но двадцать один негр дошел. И пошли они уже дальше по территории чокто, – Саймон сделал паузу, чтобы налить себе пива из бидончика. – А здесь уже встретили двух охотников на негров, которые как раз поймали семейку беглецов: трое взрослых и пятерых детишек. Ну вот этих охотников они и убили: один белый был, а второй индеец, из ленапе… делаваров по-вашему. И пошли негры дальше к Ред-ривер. Если б не детишки, так может, и переправились бы они в Мексику, но с детишками медленно двигались: настигли их. Всех вернули хозяевам, кроме пятерых, тех казнили за убийство. Джо Ванн своих беглецов отправил кочегарами работать на злополучный пароход «Люси Уокер», а чероки после того случая законы против негров ужесточили: отпущенным неграм на территории проживать нельзя, пусть убираются подальше, а за отлов беглых начали хорошую награду давать, так что многие чероки, у которых своих рабов не было, через ловлю чужих рабов даже разбогатели.
Мы помолчали. Джемми свистнул с улицы Шейна Келли и вручил ему бидончик. Мальчишка живо сгонял в салун за добавкой.
– А что это за злополучный пароход был? – спросил я. – Люси… как ее там?
После того, как я чуть не взорвался с пароходом «Султана» в прошлом году, истории с пароходами меня не то чтобы очень сильно интересовали, но таки пробуждали нездоровое любопытство. Но мои приключения на «Султане» наш «мужской клуб» уже отлично знал, а вот я про злополучную «Люси» слышал впервые.
– Пароход, который взорвался, – подтвердил мою догадку Саймон. – Люси Уокер – это не имя девушки. Это лошадь, которую Джо Ванн купил в Мемфисе. Славная, говорят, была кобылка, из той породы, что отлично пробегают четверть мили. Часто побеждала в соревнованиях, а жеребят ее Джо продавал аж по пять тысяч долларов. Вот когда Джо купил себе пароход – он его в честь кобылы и назвал. Думал, наверное, что железная «Люси» будет так же шустро бегать…
– И устроил гонки себе на гибель, – неодобрительно вставил Джемми. – И пассажиров погубил.
– Никто не знал, что пароход принадлежит индейцу, – сказал Саймон. – Да Ричи Джо на индейца-то не очень похож был. Вот у меня порой спрашивали приятели, нет ли у меня индейской родни…
Если б Саймон встретился мне вдали от Индейской Территории, я индейца в нем не заподозрил бы: ну да, волосы черные – бывает, но глаза-то голубые, и в покрое морды никакой типичной широкоскулости. Вот разрез глаз… а может быть, и на разрез глаз внимания не обратил бы, если б при знакомстве мне прямо не сказали бы, что Саймон чероки. Пожив на Западе, я все еще оставался несколько наивным в расовых вопросах.
– … а вот у Джо, возможно, и не спрашивали, – продолжил Саймон. – Обычный южный джентльмен. Да он людям и говорил, что из Арканзаса. Вообще-то в Уэбберс-Фоллс он редко бывал: что ему там на плантации сидеть? Любил общество и много путешествовал. И пароход у него был вместо любимой игрушки. Он новенький был, пароход этот… в сорок третьем году, когда семинолов из Нового Орлеана в Форт-Гибсон на нем перевозили – это один из первых рейсов, а катастрофа в следующем году случилась.
– А что там произошло? – спросил я.
– А никто не знает. Вышел себе пароход из города Луисвилля и вдруг взорвался. Негры из команды, кто уцелел, поговаривали: мол, хозяин решил гонки устроить. Там как раз другой пароход отчалил, «Минерва», и Рич Джо велел в топку бекон кидать вместо угля, чтобы котлы пожарче нагреть. Но это, знаете ли, негры говорили, а какие из негров свидетели? А те из джентльменов, кто выжил, ничего такого не видали.
– Много народу погибло?
– С «Султаной» не сравнится, конечно, – сказал Саймон. – Человек сто, а точно никто не знает. Тридцать шесть пассажиров и двадцать негров из команды опознали, а сколько всего на борту народу было – неизвестно. От Ричи Джо, говорят, только голову нашли – но вот тут не знаю, правда это или легенды. Я-то в то время совсем сосунком был, мне бы ничего такого и показывать не стали…
Глава 10
После вечерних посиделок вставать пришлось рано: по расписанию почтовая карета из Миссури приходила в Форт-Смит утром, а мы с Квинтой планировали встретить Фицджеральда прямо как он прибудет в город. Думали пройтись пешком, но Боб Келли-племянник всё равно отправился в город за пивом, и мы подъехали на его повозке до Третьей улицы. Потом Боб свернул к пивоварне, а мы сели на террасе ресторана напротив почтамта. Нам вынесли кофе и пончики, и мы коротали время за почти бессодержательным разговором, пока наконец на Второй улице вдали не показалась резво едущая почтовая карета.
Фицджеральд выскочил из кареты первым – не иначе, засиделся. Потом выбрались две немолодые дамы – я их знал в лицо, потому что встречал в Форт-Смите, но не знал фамилий. Фицджеральд галантно помог им спуститься из экипажа. Дам встречали, и они удалились, обсуждая с встречавшими новости. Затем наконец вылез Барнетт, очень неловко налегая на палку.
– Нога прямо окостенела, – пожаловался он нам раньше, чем поздоровался. Фицждеральд между тем распоряжался с багажом. Квинта жестом подозвал пару негров, и они поволокли саквояж Фицджеральда и чемодан Барнетта в лучшую городскую гостиницу «Сент-Чарльз», которая располагалась рядом с тем рестораном, где мы до того поджидали гостей – и снова сели поджидать, пока гости после дороги умоются и немного приведут себя в порядок.
Первым прихромал Барнетт, слегка счистивший с себя дорожную пыль, сел, старательно пристраивая больную ногу, и заказал плотный завтрак себе и Фицджеральду. Пару минут спустя появился и наш миссурийский олигарх, чисто вымытый, причесанный волосок к волоску и безупречно одетый.
– В какую глушь вы забрались, Миллер, – молвил он, принимаясь за завтрак.
– В этой стране есть места и поглуше, – возразил Квинта, – А тут река есть и пароходы…
Мы с ним делали вид, что продолжаем пить кофе.
– Пароходы – это практически прошлый век, – заявил Фицджеральд. – Да и река у вас течет куда-то не туда.
– Юг, Техас, Мексика… и дальше можно распространяться в том направлении, – сказал Квинта. – Бразилия, Аргентина, Калифорния… Австралия…
– Ты еще скажи – Индия и Китай, Квинтус, – насмешливо отозвался Фицджеральд. – Что ты там можешь предложить? Вентиляторы?
– Я, между прочим, продал партию вентиляторов на Кубу, – возразил Квинта. – А мистер Миллер полагает, что велосипеды хорошо будут продаваться в Японии.
Барнетт поперхнулся яичницей.
– Мистер Миллер склонен высказывать интересные идеи, – согласился Фицджеральд.
Я, кажется, слегка покраснел, надеюсь, под загаром это незаметно было. Про Японию я, конечно, ляпнул Квинте не подумав: в нашем 1866 году насчет Японии было глуховато. То есть американские корабли уже намекнули японским правителям, что надо бы заканчивать с политикой самоизоляции и открывать порты для иностранных судов, и даже договора о торговле японцы заключили – не только с США, но и с некоторыми другими странами, но страна Нихон все еще сопротивлялась открытию как внутри себя, так и в конфликтах с иностранцами. Так что предложение торговать там велосипедами выглядело сейчас довольно эксцентрично.
– Не всегда же там закрыто будет, – проговорил я, будто не видя в своем предложении ничего странного. – Да они вот-вот откроются… А народу в Японии много.
– Может быть, может быть, – неопределенно пожал плечами Фицджеральд.
– Какие планы на сегодня? – спросил Квинта.
– Я полагаю, сейчас ты нам все тут покажешь, – предложил Фицджеральд, но Барнетт перебил:
– Лично я – спать. Это ты у нас способен выспаться в дилижансе, а я от малейшего толчка просыпался. Нога болит, – объяснил он.
– Врача, может, позвать? – предложил я.
– А что тот врач… – отмахнулся Барнетт. – У меня мазь есть.
– Ну значит, – подвел итог Фицджеральд, – мы с Квинтусом погуляем по городу, посмотрим, а вы с Барнеттом пока отдыхайте. Ближе к вечеру соберемся и поговорим.
– Квинтус-то почему? – пробормотал я. – Квинта ведь.
– Да нет, непонятно, почему Квинта? – рассмеялся Фицджеральд. – Ведь Feminine…
– Или Plural Neuter, – возразил Квинта.
– Вы о чем? – спросил я. Нет, что феминина – женский, или плюрал – множественный, я догадался, но смысл разговора ускользал.
– Склонение латинских числительных, – непонятно пояснил Квинта.
– И?
– Вообще-то я хотел вокатив, но записали с ошибкой: А вместо Е, – продолжал непонятно пояснять Квинта. – Я и подумал: ну и черт с ним!..
– Жил в Хартфорде один джентльмен по имени Джон Смит, – посмеиваясь, рассказал Фицджеральд. – И всех своих сыновей он тоже назвал Джон Смит. А чтобы в семье не путались, первый сын стал зваться Джон Секундус, второй – Джон Терциус, третий – Джон Квартус. И когда у старого джентльмена появился первый внук, он предложил сыну, чтобы внука назвали Джоном Квинтусом.
– Мать возражала, но когда дед подкинул деньжат, смирилась, – кивнул Квинта. – Так и жил всю жизнь Квинтусом. И когда в армию записывался, даже не задумался, как называться. Ну то есть задумался, когда передо мной записалось пять Смитов, из них два Джона. Решил, что Квинтусом мне жить привычнее…
Они с Фицджеральдом наконец ушли, Барнетт тоже уковылял к себе в номер. Я хотел было пойти на завод к Джонсу и Шиллеру, но вовремя сообразил, что туда Квинта заведет Фицджеральда в первую очередь. Болтаться в городе смысла не было, и я нанял извозчика, чтобы не бить ноги по жаре.
Подъезжая к дому, я услышал, что во дворе тюкает топор. Эмили и Сильвия кололи дрова. Я, конечно, тут же отобрал у них инструмент и занялся делом сам. Выяснилось, что дрова посреди жаркого лета понадобились не просто так, а для варенья. Джон ЛеФлор принес корзину персиков, и миссис деТуар затеяла их тут же переработать, чтобы не пропали. На мой взгляд, персики в нашем доме способны пропасть лишь в желудки, а никак не на помойку, но зимой ведь точно сладенького захочется.
После довольно голодных военных лет миссис деТуар была буквально одержима идеей запасать продукты на зиму, поэтому на свободные деньги покупались стеклянные банки для консервирования, а за нашим домом образовался небольшой огородик, где вилась фасоль, валялись толстеющие на глазах тыквы – ну и еще кое-что по мелочи.
Вот и сегодня миссис деТуар попросила у миссис Макферсон на время медный тазик, а девочкам поручила растопить железную печку, которая была вынесена на лето во двор примерно для таких нужд.
Весь день я задумчиво посматривал в сторону города, размышляя, когда начнется время обозначенного Фицджеральдом часа «ближе к вечеру», а около пяти переоделся в приличный костюм и направился в Форт-Смит. Посланный за мной извозчик перехватил меня где-то на половине Пото-авеню.
Ужин (или это обед? никак не пойму) для нашей компании накрыли в отдельной гостиной, и мы могли обсуждать дела, не привлекая внимания соседей.
Впрочем, первые минут десять ничего особенного и не происходило: мы обсуждали погоду, город и афиши театров. Некоторую нотку индивидуальности привносил тонкий аромат «той самой» мази, который сопровождал Барнетта, но он по крайней мере отоспался и отдохнул. Фицджеральд был снова свеж, тщательно причесан и безупречно одет. Я, как обычно, сперва испытал чувство собственной неполноценности оттого, что мой костюм на порядок дешевле его, а потом как-то притерпелся и перестал смущаться.
– У меня создалось впечатление, Миллер, что вам на деревенском просторе легче думается, – заметил Фицджеральд. – Что вы там придумали, пока сидели на моем заводе в Канзас-сити? Пивную пробку? А тут, не успели вернуться – колючая проволока, сетка, машинки для сетки и проволоки, резиновая шина, велодрезина эта…
– Велодрезина – это не я, – возразил я. – Да и машинки для проволоки…
– Тем не менее, – отмахнулся Фицджеральд. – Вокруг вас в этом городе сразу начинается какое-то изобретательство, а в Канзас-сити даже ваше личное изобретательство начало заканчиваться. Вы, собственно потому и уехали…
Я промолчал. Уехал я главным образом потому, что мне не нравилось, когда Фицджеральд вмешивался в плоды моих размышлений. Как по мне, он был чересчур энергичным. Подавлял морально.
– А здесь вас постоянно отвлекают, – продолжил Фицджеральд. – То вы штаны кроите, то в лавке торгуете… – и все равно арканзасский климат для вас плодотворнее миссурийского.
– Оно само как-то так получается, – пробормотал я. – Да и долго ли десяток штанов раскроить?
– Я решил создать вам здесь условия для работы…
Меня это малость напрягло. Вот почему-то не хотелось мне, чтобы Фицджеральд торчал рядом и отгонял от меня мух. Правда, оставалось надеяться, что под «условиями для работы» Фицджеральд все-таки имеет в виду что-то другое.
– Я сегодня купил участок под застройку на вашей Пото-авеню, – продолжил Фицджеральд. – Организуете там лабораторию. Подберете себе персонал и занимайтесь себе изобретательством сколько влезет…
– Стоп, – сказал я. – Как вы это себе представляете? Вы платите, я сижу изобретаю… в качестве кого? Наемного работника? У меня что, план по изобретениям будет? Два изобретения в месяц, а не то вали за ворота?
– Нет. Совместное предприятие: я и вы. Я плачу деньги, вы изобретаете. Хотите – два изобретения в месяц, хотите – два в год. С меня участок, здания, некоторая сумма на организацию работ – ее позднее оговорим, когда конкретика яснее станет. Я оплачиваю аренду оборудования и работы по вашим заказам на заводе Джонса и Шиллера.
– Очень щедро, – заметил я.
– Мы обговорим мою долю в распределениях прибыли от изобретений, – Фицджеральд пояснил условия.
– А если обнаружится, что от моих изобретений никакой отдачи нет? – спросил я.
– Через год, считая от этого дня, собираемся и оцениваем прибыли и убытки. Если убытки перевесят, год на исправление ситуации. Если убытки сохранятся через год – ликвидируем фирму, я забираю свою землю и недвижимость, вы забираете свою чертежную доску и наработанные документы.
– Мистер Фицджеральд планирует заняться производством колючей проволоки, сетки и соответствующих машин, – проинформировал меня Барнетт. – Он полагает, что продать этого он сможет много. Очень много. Так что через несколько месяцев, самое большее через год у вас будут деньги для организации собственной лаборатории. Если вы, разумеется, пожелаете ее организовать.
Поделиться книгой: