Помоги проекту - поделись книгой:
— Я вынужден предупредить Вас, господин аббат, что никогда не изменю своим убеждениям, да поможет мне в этом Бог. Прежде чем дать Вам основание верить противоположному, я хотел бы сойти в самые нижние темницы Трианы. Моя вера основана на Слове Божьем, а его нельзя пошатнуть.
— Кающийся, о котором я говорю, произносил похожие слова, пока Бог и пресвятая дева не открыли ему глаза. Теперь он все вещи видит по-другому. Так будет и с тобой, если Бог даст тебе благодать и милость, ибо дело не в нашем стремлении или хотении, но в Его милосердии, — сказал доминиканец, который, как и многие его братья по ордену ловко умел соединять любое положение из Священного Писания с учением католической церкви.
— Очень верно, сеньор, — ответил Карлос.
— Теперь дальше — я ещё не всё сказал. Если тебе будет дарована милость прийти к раскаянию, я уполномочен дать тебе обоснованную надежду, что принимая во внимание твою молодость, тебе будет дарована жизнь.
— Не правда ли, чтобы я, если на это хватит моих сил, ещё десять или двадцать лет прожил так же, как последние два года, — не без горечи ответил Карлос.
— Это не совсем так, сын мой, — мягко возразил настоятель, — конечно, я ни под каким видом не могу дать тебе обещание, что ты будешь возвращён миру. Это значило бы обещать невозможное, и законы святой инквизиции настрого запрещают нам тешить заключённых ложными надеждами. Но я хочу сказать, что твоё заточение было бы лёгким и вполне приемлемым для тебя, тебе во многом было бы легче, чем монахам, которые добровольно дают свои обеты. Если тебе станет приятным общество кающегося, о котором я говорил, ты мог бы с ним остаться.
Против этого кающегося, лица которого Карлос никогда не видел, он стал чувствовать ничем не обоснованную неприязнь. Но что зависело от эмоций узника святой инквизиции! Карлос только и сказал:
— Позвольте мне ещё раз поблагодарить Вас за Вашу доброту, господин аббат. Хотя моё имя среди людей, как подпавшее под владычество дьявола, хоть мне и отказано в моей доле свежего воздуха и Господнего неба, равно как и вправе жить в созданном Богом мире, я всё-таки с благодарностью принимаю каждое милосердное действие, — ибо не знают, что творят!
Настоятель отвернулся. Но потом, видно одумавшись, обратился к Карлосу с вопросом, который он должен был задать, по меньшей мере, год назад:
— Ты в чём-нибудь нуждаешься, или, может быть, у тебя есть какое-нибудь желание?
Карлос помолчал мгновение, потом сказал:
— Изо всего, господин настоятель, что в Ваших силах мне дать, я прошу только об одном. Третьего дня меня посетили два члена ордена иезуитов. Я сказал одному из них, я думаю, его зовут фра Исидор, несколько необдуманных слов. Если бы у меня была возможность, я бы охотно помирился с ним.
— Ну, из всех таинственных явлений на небесах и на земле наиболее непостижимое — совесть еретика. Истинно, вы — комары, но поглощаете верблюдов. Что касается фра Исидора, то ты можешь быть спокоен. По понятным причинам он не может тебя здесь посетить. Я передам ему твои слова. Мне хорошо известно, как остёр его язык, когда он защищает свою веру.
Настоятель удалился, и вскоре после этого появился монах, который молча провёл Карлоса в его келью, или комнату, расположенную на верхних этажах здания. У неё, как и в камерах Трианы, были двойные двери — наружная была укреплена засовами и запорами, а на внутренней был проём, через который подавали пищу. Но на этом и кончалось всякое сходство. Карлос, войдя, оказался скорее в галерее, чем в келье, хотя конечно, значение имело и то, что его глаз привык видеть стены камеры длиною не более десяти шагов. В комнате была необходимая мебель, и в ней было достаточно чисто. Но лучшее, что было в этой комнате — это большое окно, выходившее во двор, правда, надёжно зарешёченное, но тем не менее пропускавшее много света. Около окна стоял стол, на котором стояли распятие из слоновой кости и изображение мадонны с младенцем.
Но прежде чем всё это рассмотреть, Карлос внимательно посмотрел на несущего покаяние, общество которого ему было преподнесено, как величайшее проявление милости. Человек этот нисколько не походил на тот образ, который создала фантазия Карлоса. Вместо многословного навязчивого ревнителя он увидел спокойного старца с седыми волосами и бородой, с резко очерченным лицом, не утратившим следы былой красоты. Одет он был в какое- то подобие плаща неопределённого цвета, скроенного по образцу монашеской кутьи, но без капюшона, с двумя Андреевскими крестами — один на груди, другой на спине.
Когда Карлос вошёл, он встал — он был высок ростом, хорошо сложен, хотя слегка сутулился. Он приветствовал своего нового сокамерника изящным поклоном, но при этом не произнёс ни одного слова.
Вскоре после прихода Карлоса в окошко внутренней двери подали обед, который крайне истощённому узнику Трианы показался весьма роскошным. Карлос решил, что будет молчать, пока его не вынудят заговорить, но кающийся держался так, что Карлосу пришлось оставить своё предвзятое мнение. Во время обеда он несколько раз пытался завязать разговор с помощью изящных вежливых замечаний. Всё напрасно. Кающийся являл за столом манеры переодетого принца, он ни разу не упустил случая вежливо поклониться, но что бы Карлос ни говорил, он односложно отвечал «Да, сеньор» или «Нет, сеньор». На большее у него не было желания, или же он не имел на это право.
В течение дня молчание стало для Карлоса тягостным, и он всё больше удивлялся, что его товарищ по заточению не проявляет к нему никакого интереса, и даже не испытывает никакого любопытства. Наконец, ему показалось, что он разгадал загадку. Вероятно, кающийся принимал его за шпиона, подосланного монахами, чтобы выведать, насколько искренне его раскаяние. Если в этом и была доля истины, то очень маленькая. Карлос забывал принять во внимание ужасное воздействие многолетнего одиночества, которое парализует ум и сердце.
В некоем монастыре правила были до того строгие, что братья только один час в неделю имели право беседовать друг с другом. И что же? Этот час они в основном просиживали молча, потому что не знали, о чём говорить. Так произошло и с кающимся из доминиканского монастыря. Ему не о чём было спрашивать, он не знал, о чём говорить. Ему ничего не было интересно, душа его омертвела, даже обыкновенное любопытство за полным отсутствием пищи для него, в нём угасло.
Тем не менее, Карлос чувствовал его своеобразное обаяние. Лицо его было холодное, застывшее и бесстрастное, как мраморное изваяние. Оно не было одухотворённым, но так могло бы выглядеть лицо мыслящего человека, когда он спит. Оно могло бы быть выразительным, хотя в данный момент и не было таковым.
В этом лице было что-то, что будило в душе Карлоса неясные воспоминания, призрачные видения, когда он пытался рассмотреть их поближе, они таинственным образом исчезали, но опять и опять возрождались из мглы и заполняли все его мысли. Сколько раз он убеждал себя, что не мог видеть этого человека раньше. Может быть, в нём было случайное сходство с кем-нибудь из его прежних знакомых? Почему это лицо преследовало его и неотступно тревожило его душу? Что-то в нём было, что принадлежало его прошлому, что обманывало его и тешило иллюзиями, но в то же время чудесным образом согревало душу.
В каждый канонический час, который возвещали монастырские колокола, кающийся преклонял колена перед распятием и с помощью молитвенника и чёток едва слышным голосом читал длинные литании. Он очень рано отправился на покой, предоставив Карлосу, к его большой радости, лампу и молитвенник. Уже два года, как глаза интеллектуала Карлоса не видели ни странички печатного текста, и свет лампы не освещал его печального одиночества. И для него было большой радостью освежить свою память выдержками из Священного Писания, которые были в молитвеннике. И хотя после однообразия его двухлетнего заточения впечатления сегодняшнего дня взволновали его душу и до предела вымотали последние силы его ослабевшего тела, он только в полночь смог решиться закрыть, наконец, книгу и лечь отдохнуть на обещавшее быть удобным ложе из толстого слоя соломы.
Карлос уже засыпал, когда резко зазвонили полночные колокола. Он увидел, что товарищ его поднялся со своего места, набросил на плечи плащ и встал на молитву. Как долго она продолжалась, Карлос не смог бы сказать, потому что статная коленопреклонённая фигура скоро переплелась в его сновидениях с явью. В высшей степени странные это были сновидения — он видел Хуана, облачённого в санбенито, с лицом старца и с седыми волосами коленопреклонённым перед алтарём в маленькой церкви в Нуере, но вместо покаянной молитвы он читал одну из баллад Сида.
Глава ILI. Ещё больше о кающемся
Да, таковою мать твоя была,
Улыбалась печально и нежно,
Мыслью ясною взор озарён.
На следующее утро небольшое событие заметно сблизило узников. После утренней молитвы кающийся снял свой плащ, взял связанную из камыша длинную метлу и принялся сосредоточенно, с непроницаемой миной подметать пол.
Контраст между его статной фигурой, исполненных достоинства движений и благородной внешностью и занятием, достойным денщика, был слишком разителен, и вместо того, чтобы рассмешить, глубоко тронул Карлоса. Он не мог отделаться от мысли, что его товарищ по заточению действует метлой таким образом, будто это не метла вовсе, а по меньшей мере жезл фельдмаршала. Сам он к такого рода занятиям привык, ибо каждый узник Санта-Газы, какого бы он ни был звания, должен был обслуживать себя сам. Великий переворот, происшедший в нём, привёл его к тому, что он, приученный презирать всякую низкую, лишённую интеллектуального смысла работу, теперь, как узник во имя Христа, не считал унизительным никакое занятие.
Но Карлос не смог вынести, что его старший, такого благородного вида товарищ у него на глазах занят таким заурядным делом. Он встал и настойчиво попросил, чтобы он, как младший по возрасту впредь выполнял такие работы сам. Сначала кающийся возражал, говоря, что и это относится к его покаянию, но когда Карлос стал настаивать, он сдался, возможно, потому, что вместе с прочими интеллектуальными способностями в нём сильно атрофировалась и сила воли. Казалось, он с большим интересом наблюдал за Карлосом — тот двигался с большим трудом, и каждое движение требовало от него больших усилий. Когда Карлос, закончив работу и истратив, пожалуй, весь запас своих физических сил, присел отдохнуть, его товарищ с непосредственностью простолюдина заметил:
— Вы искалечены, сеньор, и, наверное, очень больны.
— Это следствие пыток, — с мягкой улыбкой ответил Карлос, и утомлённое лицо его озарила светлая улыбка при воспоминании о том, что ему пришлось пострадать за своего Спасителя.
На старика эта улыбка подействовала подобно молнии, осветившей мрачное нагромождение туч. Он что-то увидел в глубинах собственной души — он вдруг вспомнил стройную красивую женщину, закутанную в шелка. Она стояла в воротах замка, и на её милом лице улыбка боролась со слезами. Улыбка победила, потому что рядом с нею высоко подняли ребёнка, чтобы он послал вслед уходящему отцу маленькой ручкой воздушный поцелуй…
В следующий миг это видение исчезло, осталось необъяснимая тревога от странного чувства, что подобное однажды уже было пережито. Привыкший к одиночеству кающийся, может быть, сам того не понимая, довольно громко и с долей раздражения произнёс:
— Зачем Вас сюда привели? Мне от этого больно, я все годы прекрасно обходился без общества людей.
— Мне очень жаль, — извинился Карлос, — что моё присутствие для Вас неприятно, но я пришёл сюда не по доброй воле, и не в моих возможностях от Вас уйти. Я, как и Вы, заключённый, однако в отличие от Вас, мне уже вынесен смертный приговор.
Узник долго не отвечал, потом встал, сделал несколько шагов в сторону Карлоса, и с большой серьёзностью протянул ему руку:
— Я боюсь, мои слова были невежливы. Я столько лет не говорил с равными себе, что почти забыл, как надо обходиться с людьми. Сеньор, брат мой, будьте великодушны, простите меня.
Карлос с теплотой в голосе заверил его, что не обиделся. Он сжал протянутую руку и почтительно её поцеловал. С этого момента он искренне полюбил своего соседа по камере.
Тот заговорил первым.
— Вы сказали, что Вам вынесен смертный приговор?
— Если и не официально, то фактически это так. Согласно выводам святейшего правосудия я — упорствующий, неспособный к раскаянию еретик.
— Но Вы ещё так молоды!
— Чтобы быть еретиком?
— Нет, слишком молоды, чтобы умереть.
— Разве я выгляжу молодым? Даже сейчас? Мне так не кажется. Последние два года для меня как долгая-долгая жизнь…
— Вы уже два года в заточении? Бедный мальчик! Но я здесь уже десять, пятнадцать, двадцать лет… Я не знаю в точности, сколько, я уже потерял счёт времени.
Карлос вздохнул. И такая жизнь ожидала его… В том случае, если он окажется недостаточно сильным, чтобы сохранить свою надежду.
— Сеньор, Вы действительно считаете, что долгие годы страданий в одиночестве перенести легче, чем скорую, хоть и жестокую и чудовищную смерть?
— Я не знаю, имеет ли это значение, — не совсем впопад ответил кающийся.
В этот момент он просто не был в состоянии вникнуть в глубину этого вопроса, поэтому инстинктивно старался его обойти. И в то же время он всё яснее вспоминал об обязанностях, возложенных на него властью, которой он покорился:
— Мне приказано советовать Вам, — медленно выдавливал он из себя слова, — подумать о спасении своей души и вернуться в лоно единственно истинной апостольской католической церкви, за пределами которой нет ни мира, ни спасения.
Он говорил заученные слова, в которых звучали не свои собственные, а чужие убеждения. Карлос тотчас заметил это и решил, что затевать с ним спор будет попросту невеликодушно. Он не стал пускать в ход духовное оружие, которым так мастерски владел. Хуан тоже бы не стал применять шпагу против седовласого старика. Немного подумав, он сказал:
— Могу я воспользоваться Вашим благорасположением, сеньор мой отец, и просить Вас ненадолго одарить меня своим вниманием? Я изложил бы Вам свою веру.
Такая просьба не могла остаться без удовлетворения. Никакая ересь не могла напугать старца так, как мысль о том, что один кастильский рыцарь по отношению к другому мог оказаться невежливым. Он сказал:
— Окажите мне честь, сеньор, высказать своё мнение, и я со всем вниманием, на какое способен, выслушаю Вас.
Такая речь была для Карлоса весьма непривычной. И он со всей искренностью, откровенно и чистосердечно изложил ему свою веру, свои убеждения и свою любовь к Спасителю. Памятуя о своей беседе с отцом Бернардо в Сан-Исидро, он не стал касаться различий учений, но больше говорил о личности Христа. Простыми словами, которые были бы понятны ребёнку, и с сердцем, исполненным горячей любви и веры, он говорил о Том, Кто ходил по земле, Кем Он был, что Он совершил, и что совершает до сих пор для каждой души, которая доверяется Ему.
В глазах, лишённых жизни, засиял слабый свет, и что- то наподобие заинтересованности оживило равнодушное, скованное, бесстрастное лицо. Карлос заметил, что сначала он следил за каждым его словом, и старался говорить доступней и медленней. Но потом в нём наступила перемена. Глаза его ещё были пристально обращены к говорившему, но понимал ли он его?
Внимание старца стало напряжённым, но прислушивался он, кажется, не к словам, которые говорил Карлос, а к чему-то другому. Так бывает с человеком, который, слушая прекрасную музыку, под её звучание отдаётся собственным чувствам. На деле, голос Карлоса звучал для его собеседника музыкой, он охотно отдавался бы обаянию этого голоса все оставшиеся ему часы жизни.
Карлос подумал, что если именно таким представляют себе «их святейшества» настоящего кающегося, то угодить им было нетрудно. И его ещё больше удивило, что такой тонкий и хитрый человек, как настоятель доминиканского монастыря, мог питать надежду, что такой кающийся, как этот, способен возвращать в лоно правоверной церкви заблудших еретиков! Ибо хвалёное благочестие этого человека показалось Карлосу всего-навсего сломленной покорностью, неспособной больше к сопротивлению, обессилевшей в борьбе души. «Сопротивляется только живое, — думал он, — то, что мёртво, позволяет нести себя куда угодно».
Но несмотря на явное омертвение, овладевшее этим сердцем и умом, которое, — Карлос в этом не сомневался, — было следствием многих страданий, он с каждым часом больше любил своего товарища по заточению. Он не знал, почему. Он просто чувствовал необъяснимую связь своей души с душой этого человека.
Когда Карлос из опасения переутомить собеседника оставил свои объяснения, оба опять впали в молчание, и остаток дня прошёл без долгих бесед, но в постоянных проявлениях взаимной учтивости и уступчивости. На cледующее утро, проснувшись, Карлос увидел соседа коленопреклонённым перед изображением мадонны с неподвижными устами, но лицо его было озарено мыслью — таким Карлос его ещё не видел.
Карлос был опечален и в то же время глубоко тронут. Ему было больно, что он жертвует драгоценные дары любви и доверия, что ещё сохранились в его сердце, на алтарь, посвящённый ложному божеству. И им овладело горячее желание привести этого обременённого и заблудшего брата к Тому, который один только может дать мир и успокоение. Во мраке и безнадёжности заточения ему вдруг понятны и близки стали слова: «Я от века возлюбил тебя». Именно это слово «от века», которое охватывало как прошлое, так и далёкое, необозримое будущее. Эта вечная любовь давала ему успокоение и желание продолжать призывать к спасению своего соседа по камере.
Но в то же время он глубоко ошибался в том, что касалось чувств, с которыми старик стоял перед изображением мадонны. Не восторженным поклонением владычице небесной было наполнено его сердце, но давно и, казалось, навсегда омертвевшие человеческие чувства ожили в его душе. Воспоминания о юной женщине и милом ребёнке пригвоздили его к месту… как давно, и с какой жестокостью его разлучили с ними!
Немного позже, когда оба узника сидели за завтраком, состоявшем из хлеба и фруктов, кающийся заговорил более откровенно.
— Я по-настоящему боялся Вашего прихода, — признался он.
— Может быть, и я был не совсем свободен от этого чувства, — ответил Карлос, — удивляться этому не нужно, но товарищи по несчастью, каковыми являемся мы, во многом могут друг другу помочь, но в то же время также легко могут причинить друг другу боль.
— Пожалуй, Вы правы. Некогда я жестоко пострадал от предательства соседа по камере, поэтому не удивляйтесь, что я бываю подозрителен.
— Как это было, сеньор?
— О, это было так давно, вскоре после моего ареста. Хотя нет, наверно не сразу, потому что сначала я долгие месяцы был во мраке одиночества, я не знаю, сколько их было — я тогда не соглашался каяться.
— В самом деле? — живо спросил Карлос. — Я так и думал.
— Не думайте обо мне плохо, сеньор, я очень Вас прошу, — боязливо проговорил кающийся. — Я примирён, я вернулся в лоно единственно истинной католической церкви, и ей принадлежу. Я принёс покаяние и получил отпущение грехов. Я принял святые дары, и мне обещано, что в случае болезни или смертельной опасности мне будет преподнесено святое помазание. Я клятвенно отрёкся от всякой ереси, которой я научился у де Валеро.
— У Родриго де Валеро? У него Вы учились? — бледные щёки Карлоса на миг залил нежный румянец, потом они стали бледней прежнего. — Скажите мне, сеньор, если можно, сколько времени Вы здесь?
— Именно этого я и не знаю. Я хорошо помню свой первый год в тюрьме. Все остальные для меня как сон. Это было ещё на первом году. Вы знаете, сеньор, я уже просил о примирении, когда этот предатель, о котором я говорил, сделал своё дело. Раскаяние моё приняли, мне было обещано прощение, и затем свобода. И вот, сеньор, я говорил с тем человеком откровенно, от души, как сейчас с Вами. Я считал его благородным, и рискнул заметить, что их святейшества обошлись со мной жестоко, и прочее, глупые слова, без сомнения, глупые и греховные. Видит Бог, у меня после этого было достаточно времени, чтобы о них пожалеть. Так вот, мой сосед по камере прямиком пошёл к господам инквизиторам и донёс на меня — да простит его
Всемогущий Бог! И дверь за мной захлопнулась навсегда! Ай де ми! Ай де ми!
Карлос мало слышал из того, что он говорил, он смотрел на него напряжённо, глаза его горели. — И Вы оставили кого-нибудь в мире… с кем Вам очень тяжело было расстаться? — срывающимся от волнения голосом спросил Карлос.
— О да, И с тех пор, как Вы сюда вошли, я постоянно вижу перед собой её глаза. Сам не знаю, почему. О, моя жена! Мой маленький сынок!
Старик закрыл лицо руками, и глаза его, так долго не знавшие слёз, повлажнели, точно, как на небе величиной с ладонь облачко является предвестником большого ливня, который освежит всё вокруг.
— Сеньор, — Карлос старался говорить спокойно и всеми силами пытался справиться с бешеным биением своего сердца, — сеньор, я очень прошу Вас, назовите мне имя, которое Вы носили в мире! Я уверен, это имя было известным и благородным!
— О да, Вы правы. Мне было обещано, что это имя не будет опозорено. Но к возложенному на меня покаянию относится и запрет называть своё имя. Если это возможно, я должен его забыть.
— Только раз, сеньор, назовите его, я умоляю Вас. — Карлос вздрагивал и почти не мог говорить от охватившего его волнения.
— Ваш голос так странно действует на меня! У Вас такой вид, что мне трудно Вам в чём-либо отказать. Моё имя… Я должен сказать, моё имя было — дон Хуан Альварес де Сантилланос и Менайя…
Не успел он договорить, как Карлос без чувств упал к его ногам.
Глава ILII. Безмятежные дни
Я думал, что-то нас терзает,
Борьба, ночь, тьма и суета,
В которых годы напролёт душа блуждает,
На всё сегодня ляжет тишина.
С высот небесного дворца
Сквозь мрак, сквозь тучи и туман,
Ложится солнца яркий луч.
Вечерний, предзакатный луч
Преображает наши сны…
Старец осторожно положил Карлоса на соломенное ложе. У него сохранилось ещё довольно много сил, а поднять до предела исхудавшее изувеченное тело было не так трудно. Потом он громко постучал в дверь, — так ему было велено делать, если появится нужда в чьей-то помощи. Но его не слышали, или, может быть, не захотели услышать. Этому и не стоило удивляться, потому что более чем за двадцать лет он ни разу не призывал на помощь своих тюремщиков. Тогда он в полной растерянности, беспомощно ломая руки, склонился над молодым человеком. Наконец Карлос шевельнулся и прошептал:
— Где я? Что со мной?
Но прежде чем к нему полностью вернулось сознание, он, наученный горьким опытом двух последних лет, понял, что помощи он может ожидать только изнутри, от Бога, живущего в его сердце, и никто из людей к нему на помощь не придёт. Он попытался вспомнить, что с ним было. Какая-то большая, непостижимая для ума радость постигла его и лишила сил. Он теперь свободен? Или ему позволили увидеть Хуана?
Очень медленно прояснялось его сознание. Он повернулся на ложе и схватил руку старика:
— Отец, о, мой отец, — прошептал он.
— Вам лучше, сеньор? — спросил старик. — Будьте так добры, выпейте это вино.
— Отец, мой отец, я Ваш сын… я… моё имя — Карлос Альварес де Сантилланос и Менайя. Вы не понимаете меня, отец?
— Нет, я не понимаю Вас, сеньор. — Он отступил на шаг и любезно, с безграничным удивлением и непониманием спросил, — с кем я имею честь говорить?
— Отец, я Ваш сын, моё имя Карлос.
— Я никогда не видел Вас… до вчерашнего дня.
— Это верно, но…
— Нет-нет, — оборвал его старик, — Вы говорите безумные слова, у меня был только один сын — Хуан, Хуан Родриго. Наследник дома Альварес де Менайя всегда носил имя Хуан.
— О да, отец, и он сейчас капитан дон Хуан, храбрейший воин, самый лучший человек и самое верное на свете сердце. Как бы Вы его любили! Как бы я хотел, чтобы Вы увидели его лицо! Но нет, благодарение Богу, что Вы этого не можете!
— Мой малыш стал капитаном в армии Его императорского высочества! — сказал дон Хуан, в представлении которого у власти всё ещё стоял великий император.
— А я, — прерывающимся голосом говорил Карлос, — я тот, кто был рождён, когда Вас считали мёртвым. Я открыл свои глаза в этом печальном мире в день, когда Господь призвал мою мать из мира зла в небесную обитель, — я послан сюда, чтобы после долгих страданий и одиночества принести Вам утешение… как это чудесно, не правда ли, отец?
— Твоя мать? Что ты сказал о своей матери? Моя жена! Моя Констанца! О, дай мне увидеть твоё лицо!
Карлос поднялся, встал на колени, старик положил ему руки на плечи и долго и сосредоточенно его разглядывал. Наконец Карлос взял его руку со своего плеча:
Поделиться книгой: