Помоги проекту - поделись книгой:
Фра Себастьян тоже был в Нуере и оказался истинным помощником и утешителем для его обитателей. Само его присутствие служило обитателям Нуеры защитой от подозрений относительно чистоты их веры. Кто мог осмелиться усомниться в истинной правоверности дона Хуана Альвареса, который жертвовал такие богатые дары местной небольшой церкви, да кроме того, ещё имел в своём доме в качестве домашнего священника благочестивого францисканца! Следует заметить, что тот не обременял себя заботами. Он всегда молчал, предоставляя каждому возможность поступать по своему усмотрению.
Намного лучше, чем раньше, он ладил с Долорес. Частью оттого, что он теперь понимал, что тяжёлое горе обременяет человека больше, нежели олья из жёсткой баранины или сыр из козьего молока, и он знал, что эти недуги надо переносить с терпением; частью же оттого, что Долорес действительно старалась угодить его вкусам и создать для него уют. Она часто ставила на стол собственноручно приготовленные кушанья, любимые блюда фратера, нередко доставала бутылки старого вина из всё убывающего запаса.
Несмотря на царившую в замке атмосферу подавленности и тоски, донна Беатрис не могла не чувствовать себя счастливой. Разве не принадлежал теперь дон Хуан на все времена только ей? И она с рвением, любовью и талантом, порождённым любовью, всячески старалась скрасить безрадостную жизнь Хуана, и с его строго и мрачного лица временами исчезали тени.
Дон Хуан не мог говорить о постигшем его несчастье. В течение многих недель он ни разу не произнёс имени своего брата. Если бы он поступал иначе, было бы легче и ему и Долорес. Её сердце, полное невысказанной тревоги и неясных догадок, часто тосковало о том, чтобы знать, что думает молодой господин о судьбе брата. Но спрашивать об этом она не осмелилась.
Наконец мучительное и тягостное молчание было сломлено. Однажды утром старая попечительница с достаточно недовольной миной заговорила с молодым господином. Они стояли в маленькой комнате рядом с галереей. Она держала в руке маленькую книгу и говорила:
— Пусть Ваше благородие простит мою смелость, но нет ничего хорошего в том, что Вы вот так свободно оставляете её на столе. Я всего лишь тёмная прислуга, но даже мне известно, что это такое и откуда оно взялось. Если Вы не хотите её уничтожить и не можете держать в тайне, то я настоятельно прошу отдать её мне.
Хуан протянул руку за книгой и сказал:
— Она мне дороже, чем всё остальное, чем я владею.
— Наверное, она Вам дороже жизни, раз Вы так небрежно оставляете её у всех на виду, — не без скрытого сарказма сказала Долорес.
— У меня больше нет права отвечать на твои слова утвердительно, — отвечал Хуан. — Скажи, Долорес, как бы ты отнеслась к тому, если бы я продал это имение? Оно и так большей частью заложено — что ты скажешь, если я покину страну? — Хуан ожидал, что она сейчас закричит от удивления, испуга или сожаления.
То, что Альварес де Менайя собирался продавать наследие своих отцов, само по себе было делом неслыханным, и в глазах людей его круга поступком безумным, если не преступным. Но что же оно должно было означать для человека, который ценит имя Сантилланос и Менайя намного выше собственной жизни?
Но тихое лицо Долорес не изменило своего выражения.
— Сейчас уже ничто не может разбить моё сердце, — бесстрастно ответила она.
— Ты бы поехала с нами?
Она даже не спросила, куда, ей это было безразлично. Мысли её были обращены в прошлое.
— Разумеется, сеньор, если только у меня будет уверенность в одном…
— В чём? Скажи мне, если смогу, я тебе её дам.
Вместо ответа она молча отвернулась. Потом, снова повернувшись к нему, спросила:
— Вашему благородию будет угодно ответить мне — не эта ли книга гонит Вас на чужбину?
— Да. Я должен говорить перед людьми правду, а здесь это невозможно.
— Вы уверены, что в ней правда?
— Да. Я читал благую весть, во тьме и при свете. Я читал её, написанную кровью и… огнём!
— Но простите мне этот вопрос — сеньор, она даёт Вам счастье?
— Почему ты это спрашиваешь?
— Потому что, сеньор дон Хуан, — она говорила с усилием, но обдуманно, и не сводя с него глаз, — того, кто Вам её отдал, она несомненно сделала счастливым. В этом я уверена. Он был здесь, и я за ним наблюдала. Когда он прибыл сюда, он был болен душой и очень несчастен, не знаю по какой причине. Но из этой книги он узнал о великой любви Всемогущего, и ещё он узнал, что Спаситель Иисус Христос — его друг, и тогда его печаль прошла, и сердце исполнилось радости, такой радости, что он и мне об этом сказал, да, даже тому ничтожеству из деревни, тому он тоже сказал правду. И теперь я думаю… — она смолкла, напуганная собственной смелостью.
— Что ты думаешь? — Хуан с трудом скрывал, как его задели эти словами.
— Ну, сеньор дон Хуан, я думаю, что если в этой вести истина, то, может быть, и не так трудно за неё страдать. Пресвятая дева! Да разве, к примеру, для меня не было бы радостью, если бы меня бросили в тёмное подземелье, если бы меня повесили или сожгли, и этим я добилась бы свободы? На свете есть более страшные вещи, чем боль и заточение. Где есть любовь, сеньор, — иногда мне кажется, что господа инквизиторы в его случае судят превратно. Может быть, они очень умные и учёные, и наверно уж, благочестивы и справедливы, грех в этом сомневаться, но и они иногда способны ошибаться. Совсем недавно, поскольку мои старые глаза стали плохо видеть, я приняла солнечный луч, что упал на дубовый стол, за пятно, и тёрла-тёрла его, надеясь стереть. Господи, прости, что я вмешиваюсь в тайные Его дела, но так, как со мной, может произойти и с ними, они могут принять божественный свет, что падает на души, за отсветы дьявольского огня. Но свет солнца всё-таки окажется ярче.
— Долорес, ты сама уже наполовину лютеранка, — с удивлением воскликнул Хуан.
— Я, сеньор? Сохрани Господи! Я христианка старого образца, добрая католичка, такой я надеюсь и умереть. Но если Вы хотите знать правду — я раньше соглашусь идти в паломничество в жёлтом санбенито и со свечой в руке, чем допущу мысль, что Карлос когда-нибудь сказал хоть слово, которое бы не было чисто правоверным и христианским. Всё его преступление состоит в том, что он познал любовь Господа и в этом обрёл счастье и мир. Если это и Ваша религия, сеньор дон Хуан, то я против неё ничего не имею. Но как я уже раньше сказала, если Бог в своём великом милосердии даст мне уверенность, то я готова следовать за Вами и Вашей дамой хоть до края земли.
С этими словами Долорес вышла из комнаты. Хуан долго сидел в глубоком раздумье. Наконец он взял Новый
Завет, и принялся перелистывать его страницы, пока он не нашёл притчу о сеятеле: «Иное упало на камни, где немного было земли и скоро взошло, потому что земля была неглубока, когда же взошло солнце, увяло, и как не имело корня, засохло».
— Вот, — сказал он сам себе, — в этих словах история всей моей жизни, начиная с того дня, как в садах Сан-Исидро мой брат открыл мне свою веру. Боже, помоги мне, и прости моё падение! Ещё не поздно со смирением вернуться к самому началу, и просить Того, Кто единственный способен перевернуть засохший слой земли.
Он закрыл книгу, подошёл к окну и выглянул в сад. На миг его взгляд задержался на родной, таинственной надписи на стекле, которую оба брата так любили с детства, о которой были все их мальчишечьи сны: «Я нашёл своё Эльдорадо!»
Солнце во всём своём блеске освещало эти слова, так, как это было в прежние дни: дни, которые навсегда миновали…
Практичному дону Хуану не пришло в голову усмотреть в этом счастливое предзнаменование для себя или для своего брата, который стоя за его спиной, всегда говорил: «Смотри, Ру, солнце светит на слова нашего отца!»
Его мысли вернулись в далёкое прошлое, в то ясное солнечное утро, когда эти слова увенчали миром их небольшую ссору…
Тень печали пролетела по лицу Хуана, взор омрачился, на глаза навернулись слёзы… и тут в комнату впорхнула Беатрис. Сияющая и оживлённая, она вернулась с утренней прогулки. В руках она несла букет весенних цветов и весело напевала одну из бесчисленных испанских баллад.
До сих пор у Беатрис не было возможности кого-то искренне любить, да и её по-настоящему никто не любил. Теперь душа её расцветала — под благотворными лучами любви и обыкновенных человеческих радостей, которые дарил ей прекрасный окружающий её мир.
— Смотри, дон Хуан, какие чудесные цветы! Я таких никогда не видела! — она положила перед ним на стол свой красивый букет.
Хуан не обратил внимания на цветы, но с любовью посмотрел на Беатрис.
— Я хотел бы услышать от тебя утреннюю песню, — попросил он.
— О, я с радостью для тебя спою, амиго мио!
— Аве Мария Санктиссима…
— Подожди, любимая, я прошу тебя! — он положил ей руку на плечо и со смешанным чувством восхищения и нежности с мягким упрёком посмотрел в глаза, — не это. Ради всего, что пролегло между нами и нашей прежней верой, не пой этого. Лучше мы вместе споём «Господь милосердный», — ибо ты знаешь, что между нами и нашим Спасителем нет посредника, и в нём нет никакой необходимости. Ты знаешь это, моя любимая!
— Я знаю, ты прав, — ответила Беатрис, которая всё ещё основывала свою веру на вере Хуана, — но мы можем попозже спеть, что ты пожелаешь, и сколько пожелаешь. А теперь я хочу позвать тебя на прогулку, смотри какое прекрасное солнечное утро!
Глава XXXIX. Оставленный
В жилище света все ушли они,
Я — в ожидании остаюсь…
Смена времён года почти не вносила разнообразия в мрачные казематы Трианы, куда не проникали ни благоухание весны, ни блеск и сияние лета. За стенами цитадели, совсем рядом, кипела жизнь со всеми её страстями и богатыми красками, но к приговорённым не доносилось даже эхо многообразных жизненных голосов, их прочно держали в своих оковах железо и камень. К Карлосу ещё Избавитель не пришёл. Не раз он чувствовал Его непосредственную близость. Летний зной был в камерах невыносим, и изнуряющая лихорадка до предела истощила силы Карлоса, но именно она и продлила ему жизнь, потому что накануне аутодафе оказалось, что он не способен даже пройти по своей камере. Он без особой боли узнал о судьбе своих друзей и братьев, потому что считал, что очень скоро последует за ними.
Между тем месяц за месяцем он продолжал жить. Выздоровление в его положении было попросту невозможно. И дело было не в том, что он перенёс больше других, напротив, во многих отношениях ему было легче — он не был закован в цепи, не был брошен в нижние камеры подземелья, куда вовсе не проникал дневной свет. Но поскольку к тяжёлым последствиям истязаний прибавились болезнь, истощение и абсолютное одиночество, то ноша стала достаточно тяжелой, чтобы и более выносливого человека ввергнуть в бездну отчаяния.
Уже давно погас для него последний луч человеческой доброты и участия. Мария Гонсалес сама стала узницей и принимала от людей расплату за проявленное милосердие. Бог вознаградил бы её иным образом, впрочем, Его награда ожидала её в вечности. Эррера, второй тюремный стражник, был человечен, но очень боязлив, и его обязанности редко приводили его в ту часть тюрьмы, где находился Карлос, который во всём был зависим от жестокого и злобного Каспара Беневидио.
Тем не менее Карлос не был духовно сломлен и уничтожен. Тонкая свеча веры, тихой покорности и преданности истине продолжала гореть, и невидимая сила не давала ей погаснуть. Некто очень хорошо сказал: «Любовь Господа конкретно к тебе, которую ты чувствуешь, которой наслаждаешься, без преувеличения, самое большое счастье, которое способен испытать человек. Она удовлетворит все желания твоего сердца, даже если остаток жизни ты проведёшь в одиночной камере за непроницаемой каменной стеной твоей тюрьмы».
Именно это — ничто другое — все долгие месяцы одиночества и мук поддерживало Карлоса и не давало ему пасть. Этого для него было достаточно, как и для многих других узников. Те, кто от случая к случаю получали к нему доступ и надеялись превратить закоснелого в своём упрямстве еретика в покорного кающегося, бывали удивлены спокойной уверенностью, с которой он их встречал и отвечал на уговоры и внушения. Иногда он активно противостоял злобе Беневидео, и так громко, как мог, пел под мрачными сводами любимые свои псалмы: «Господь — свет мой и спасение, кого мне бояться, Господь — крепость жизни моей, кого мне страшиться?» или «На Господа Бога я возложил упование моё».
Но Господь ещё не давал такого обетования, что Его сын будет избавлен от часов крайнего бессилия, глубокой печали и уныния. И такие часы наступали. В то самое утро, когда дон Хуан с донной Беатрис, освещённые ярким солнцем и овеянные свежим ветерком, проходили через ворота Нуеры на утреннюю прогулку, Карлос в своей одиночной камере переживал один из тяжелейших часов. Он лежал на циновке, закрыв лицо исхудавшей прозрачной рукой, а сквозь пальцы медленно капали слёзы. Он редко плакал, потому что слёз у него уже не осталось.
Накануне вечером его посетили два иезуита. Его гости всегда преследовали одну цель. Вот и эти, взбешённые его остроумными и меткими ответами, долго терзали Карлоса уговорами и угрозами. Наконец, одному из них пришло в голову упомянуть о судьбе лютеран, погибших на двух больших аутодафе в Валладолиде.
— Почти все еретики, — говорил иезуит, — хоть в тюрьме и проявляют упрямство не меньше вашего, в итоге всё- таки осознают своё заблуждение, и ещё у позорного столба принимают примирение. Во время последнего акта очищения веры в присутствии Его величества короля Филиппа один только де Гезо… — он умолк, поражённый внезапным волнением узника, который до сих пор с таким самообладанием выслушивал все их угрозы и упрёки.
— О, де Гезо! Он тоже казнён! — застонал Карлос, на мгновение предавшись столь естественному чувству острого сострадания и боли утраты. Однако довольно скоро он овладел собой.
— Вы знали его? — спросил иезуит.
— Я любил и уважал его. Моё признание теперь уже не может ему повредить, — ответил Карлос, привыкший к горькой мысли, что каждое имя, о котором он отзовётся с любовью, будет покрыто бесчестьем, и человек тот подвергнется преследованиям и гонениям. — Но если Вы хотите проявить ко мне доброту, то, пожалуйста, расскажите мне о его последних часах, всё что он, может быть, сказал перед своим концом.
— Он не мог ничего сказать, — сказал младший из иезуитов, — прежде чем покинуть тюрьму, он наговорил столько хулений относительно святой церкви и пресвятой девы Марии, что во время всей церемонии он был с кляпом во рту.
Эта вопиющая несправедливость — не дать осуждённому на смерть сказать хоть слово свидетельства истины, за которую он умирал — до глубины души потрясла Карлоса. И он не справился со своим возмущением:
— Бог воздаст вам за вашу жестокость, — сказал он, — идите, наполните меру вашей вины, у вас немного времени. Скоро Бог явит другое зрелище, грознее ваших пресловутых аутодафе, тогда вы, мучители и палачи, воззовёте к горам и холмам, чтобы скрыли вас от Божьего гнева!
Когда Карлос остался один, гнев его погас и возмущение улеглось. Со всех сторон его окружала холодная безжалостная жестокость и злоба. Не в такой напрасной и бесполезной борьбе мог он найти и сберечь глубокий, устойчивый мир, но только у ног Спасителя, только с этого места он мог смотреть на своих палачей с сожалением и прощать им.
Возмущение его улеглось, но глубокое горе осталось. Благородный де Гезо, облачённый в отвратительную замарру, с бумажным колпаком на голове, лицо изуродованное кляпом — это видение не покидало его. Он почти забыл о том, что всё это уже прошло, что для его друга борьба закончилась, и он пожинает теперь плоды победы…
Если бы Карлос смог узнать, как принял смерть де Гезо, это послужило бы ему большим утешением.
Дон Карлос де Безо умер при втором великом аутодафе, происходившем в Валладолиде в 1559 году. При первом самыми стойкими были Франциско де Виберо Касалья, один из большой семьи свидетелей, и Антонио Эрресуэлло история жизни которого — одна из самых захватывающих страниц испанского мученичества.
Во время своего полуторагодового заточения де Гезо не сделал ни одного шага в сторону, и ни слова не сказал против своих братьев. Когда ему объявили, что на другой день он должен умереть, он попросил перо и бумагу. Просьбу его удовлетворили, и он написал свидетельство своей веры, которое Льоренте, писарь святой инквизиции, охарактеризовал следующим образом: «Было бы трудно описать свежесть и остроту чувств, которыми он заполнил два развёрнутых листа бумаги, и это перед лицом столь скорой и неотвратимой гибели!» Он передал написанное алгвазилу со словами: «Вот в этом заключается истинная евангельская вера, которая уже столетия противостоит немало осквернившей себя римско-католической церкви. В этой вере я желал бы умереть, и в живой памяти о страданиях Иисуса Христа принести Ему в жертву свою жизнь».
Всю ночь и следующее утро монахи старались заставить его отречься. Во время торжественной церемонии, хотя он и был лишён возможности говорить, его взгляд говорил о твёрдости души, и его не смог поколебать даже вид любимой жены среди приговорённых к пожизненному заключению. Когда, наконец, его освободили от кляпа и привязали к позорному столбу, он сказал:
— Я мог бы доказать вам, что вы сами обречены на гибель, потому что не следуете моему примеру. Но для этого уже нет времени. Палачи, зажгите же скорей огонь, в котором мне суждено сгореть!
Даже умирая, он, хоть и неосознанно, укреплял других.
Среди мучеников находился один из слуг дона Касалья, Хуан Санчес, которого арестовали во Фландрии вместе с де Леоном. Он держался очень стойко, но когда зажгли огонь, и верёвки, которыми он был связан, перегорели, естественный инстинкт самосохранения заставил его выбежать из огня, и, не зная, что это означает, броситься на эшафот, где те, кто в последнюю минуту сдавался, получали прощение.
Его тотчас окружили служившие на этом посту монахи и предложили ему более лёгкую смерть. Когда он пришёл в себя и огляделся — с одной стороны стояли коленопреклонённые кающиеся, с другой стороны в огне (по словам очевидца — как в собственной гостиной) стоял де Гезо. Хуан Санчес сделал свой выбор: «Я хочу умереть как де Гезо», — сказал он, и медленно вернулся в пламя костра, с радостью приняв смерть. Другой приговорённый на этом аутодафе, дон Доминго де Рохас, осмелился воззвать к справедливости короля, и услышал знаменательный ответ: «Я бы сам подносил дрова в костёр, чтобы сжечь моего сына, если бы он был таким же ничтожеством, как ты».
Всего этого дон Карлос по эту сторону могилы не узнал. Мужество непобедимых станет явным, когда для народа Божьего наступит великая суббота. Сейчас же он видел только мрачную сторону событий — голый факт неотвратимости нечеловеческих мук и гибели. Карлос любил де Гезо не только как своего наставника, он восхищался им с великодушным энтузиазмом молодого человека, который в более взрослом и зрелом человеке нашёл свой идеал — всё то, чем он хотел стать сам.
Если бы испанцы не упустили часа своего посещения — Карлос в этом не сомневался — де Гезо стал бы подвижником реформации. Но они его не узнали, поэтому вместо славы ему была приготовлена огненная колесница. Для него, и для большинства мужчин и женщин, которым Карлос в братском единении пожимал руки — Лосада, де Ареллано, Понсе де Леон, донна Изабелла де Баена, донна Мария де Боргезе — все эти и ещё много других имён он повторял про себя, добавляя к каждому: «Покоится во Христе». Где-то в глубинах подземелий, возможно, ещё томится его отец по вере, неустрашимый Хулио, и ещё фра Константин и молодой монах из Сан-Исидро, фра Фернандо. Но стены цитадели разлучили их так же безнадёжно, как сама смерть.
Вся прошлая жизнь казалась Карлосу сном. Во время лихорадочного жара он не раз видел себя окружённым любимыми лицами, но сейчас его одиночество было абсолютным, он был полностью оторван от мира, где обитали живые люди. Его братья по вере после жестоких жизненных бурь вошли в царство покоя, а для него всё не открывались золотые ворота. Он не роптал, ибо молитва Спасителя «Не моя, но Твоя воля да будет» глубоко внедрилась в его сердце. Исполненный тоски, печали и отчаяния, он только спрашивал: «И ныне чего ожидать мне, Господи?»
Глава IL. Кающийся
Как долго я влачил оковы рабства
Не знаю я, и ум мой помрачён.
Ни дня не знал я и ни ночи…
В следующую ночь Карлос спокойно спал в своей камере, когда его разбудил звук отпираемого замка. Глаза его расширились от ужаса — фантазия тотчас заставила его увидеть все мерзости камеры пыток. Вошёл Беневидио в сопровождении Эрреры. Карлосу велели встать и одеться. После своего такого долгого знакомства с Санта-Газой Карлос знал, что он с равной вероятностью успеха может обратить свои вопросы к её стенам и колоннам, как и к её служителям, поэтому он молча повиновался, хотя и исполнял приказание медленно и с большими усилиями. Однако его самые страшные опасения скоро рассеялись, потому что Эррера стал складывать те немногие вещи, что у него были, готовя их к тому, чтобы унести. «Меня просто переводят в другую камеру, — подумал он, — из неё до Бога будет так же недалеко, как и от этого места».
После двухлетнего заточения и последствий ночи, проведённой в камере пыток, пройти по бесконечно длинным коридорам и крутым винтовым лестницам было для Карлоса нелёгкой задачей. Время от времени он совсем терял силы, и Эррера был вынужден поддерживать его. Наконец его подвели к узкой двери, которую Беневидио к большому удивлению Карлоса начал отпирать. Добросердечный Эррера воспользовался возможностью шепнуть Карлосу:
— Мы переводим Вас в тюрьму доминиканского монастыря, там с Вами будут обходиться лучше.
Карлос поблагодарил его взглядом и пожатием руки. Но мгновением позже он забыл о словах Эрреры, забыл обо всём, что с ним было, — он вдохнул свежий ароматный воздух, и он увидел всю роскошь раскинувшегося над его головой ночного неба. Тысячи звёзд сияли и мерцали в его бездонной глубине и никакие перекрытия подземелий не препятствовали Карлосу видеть их. Он с восхищением благодарил Бога за этот чудесный миг. Но свежий воздух окончательно лишил его сил. Карлос пошатнулся, и, ища помощи, прижался к Эррере. Тот ласково шепнул:
— Крепитесь, сеньор, это недалеко, всего несколько шагов.
Несмотря на овладевшее им бессилием, Карлосу хотелось, чтобы расстояние это было в сотни раз больше, однако для его сил оно было достаточно велико. Когда его передали попечению нескольких братьев-доминиканцев и заперли в монастырской келье, он кроме своей безграничной усталости не чувствовал ничего.
Было уже позднее утро следующего дня. Карлос всё ещё был один. Наконец сам настоятель оказал ему честь войти в келью. Карлос встретил его искренним заверением:
— Я рад, что нахожусь в Вашей власти, господин аббат.
Для того, кто привык быть предметом, внушающим ужас, порой бывает приятно почувствовать, что ему доверяют. Даже дикий зверь, случается, щадит слабейшее существо, осмелившееся задержаться в его близости. А фра Рикардо не был диким зверем, он был всего лишь человек, правда, честолюбивый, властный, эгоистичный и притом добровольно действующее звено бесчеловечной системы. Взгляд его заметно посветлел:
— Я всегда хотел тебе добра, сын мой.
— Я в этом не сомневаюсь, святой отец.
— Ты должен признать, — продолжал настоятель, — что тебе было оказано большое снисхождение и проявлено много доброты. Но твоё заблуждение так велико, что ты упрямо и сознательно стремишься к собственной гибели. Самым мудрым советам и добрым наставлениям ты противостоял с упорством, которое время и строгость заточения только укрепляли. И вот теперь, поскольку пока не предвидится торжественного акта очищения веры, Его преосвященство кардинал, исполненный праведного гнева относительно твоего столь редкостного упрямства, хотел бросить тебя в нижние подземелья, где, — ты согласишься со мной, — ты и месяца бы не выдержал, однако я просил за тебя…
— Благодарю Вас, господин настоятель, но мне сейчас достаточно безразлично, что Вы со мной сделаете. Раньше или позже, в одном или другом обличье, ко мне придёт смерть. Я благодарю Бога, что ничего более страшного, чем она, со мной случиться не может.
Настоятель некоторое время молча смотрел в исполненное решимости и печали бескровное молодое лицо, затем он ответил:
— Сын мой, не предавайся отчаянию, я сегодня пришёл к тебе с обнадёживающей вестью. Я поручился за тебя перед святейшим советом инквизиции и добился для тебя небывалой милости у святого правосудия!
Лицо Карлоса окрасил мгновенный лёгкий румянец — он подумал, что этой милостью, может быть, является возможность перед смертью увидеть кого-нибудь из близких, однако слова настоятеля скоро разочаровали его. Эта милость всего лишь позволяла ему ещё жить, но при совершенно неприемлемых условиях. Но она действительно заслуживала того, чтобы её назвать небывалой, необычной и великой, ибо по законам инквизиции каждый, кто однажды признался в отступничестве, если даже он потом и отрекался от него, был обречён на смерть. Раскаяние могло избавить его от сожжения на костре, могло дать ему отпущение грехов и милость: вместо пламени костра получить пулю. Но дальше этого святое правосудие не шло.
Настоятель продолжал объяснять Карлосу, что из-за его молодости и по причине того, что вероятно другие ввели его в заблуждение, судьи согласились оказать ему особое снисхождение.
— Есть ещё и другие причины, объясняющие это решение, но не стоит сейчас их касаться. Но именно я придаю им большое значение. Итак, я, чтобы спасти твою душу и твоё тело — похоже, что я этим больше озабочен, чем ты сам — добился разрешения создать для тебя более благоприятные условия, где среди всех прочих преимуществ тебе предоставляется право иметь товарища, постоянное общение с которым не может не повлиять на тебя благотворно.
Карлос счёл это преимущество весьма сомнительным, но поскольку оно предоставлялось ему из добрых побуждений, наверное, следовало высказать свою признательность, и он выразил настоятелю свою благодарность, спросив:
— Мне позволено знать имя моего будущего товарища по заточению?
— Если твоё поведение будет этого достойно, ты его скоро узнаешь.
Ответ этот показался Карлосу до такой степени загадочным, что после нескольких бесплодных попыток его понять, он оставил эту затею и вынужден был прийти к выводу, что долгое заточение имело отрицательное воздействие на его умственные способности.
— Мы называем его дон Хуан, — говорил между тем настоятель, — и я кое-что тебе о нём расскажу. Он человек чести, однако много лет тому назад он имел несчастье впасть в те же заблуждения, которых с таким упорством придерживаешься ты. Богу было угодно использовать меня, ничтожного, для того, чтобы вернуть его в лоно святой церкви. Он сейчас ревностный и честный кающийся, прилежен в постах и молитвах, и от души отвращается своих прежних заблуждений. Моя последняя надежда в том, что его мудрые наставления помогут тебе пойти тем же путём.
К этому плану Карлос отнёсся без всякого воодушевления. Он боялся, что знаменитый кающийся окажется громогласным пустословом, который, чтобы заслужить благосклонность власть имеющих, будет поносить своих прежних единоверцев, и общение с ним не даст ему ничего хорошего. С другой стороны, Карлос считал, что это не совсем честно — принимать облегчение своей участи, заведомым условием которого было его отречение. Поэтому он сказал:
Поделиться книгой: