Помоги проекту - поделись книгой:
— Завтра нам многое станет известно, — вздохнул Хуан.
— Да, очень многое… но сейчас тебя ждёт донна Беатрис. В этой чаше нет яда, хоть её содержимое и происходит от земли. Сам Бог протягивает тебе чашу… бери её без сомнений, но… у тебя ещё есть терпение выслушать одно слово?
— О да, кузен.
— Я знаю, что ты в душе придерживаешься наших убеждений.
Хуан отвёл взгляд немного в сторону.
— Конечно, — сказал он, — мне приходилось прятать свои убеждения, а в последние дни для меня всё стало неясным и неопределённым. Иногда я и вовсе не знаю, где найти истину…
— Он пришёл звать грешников, а не праведников, — сказал Гонсальво, — грешник, услышавший Его зов, должен поверить… остальные пусть сомневаются, сколько хотят. Благодарение Богу, грешник может не только верить, но и любить. Да. В этом смысле нищий у ворот может без препятствий встать рядом с царскими детьми. Даже я имею право сказать: «Господи, Ты знаешь всё. Ты знаешь, что я люблю Тебя». Только вот они имеют возможность это доказать делом, тогда как я — да, это горькая мысль, она долго мучила меня. Наконец я стал молиться о том, что если Он с милостью принимает меня, то дал бы мне, величайшему грешнику, какой-нибудь знак, чтобы я мог что-нибудь сделать, или чем-то пожертвовать, чтобы таким образом доказать свою любовь.
— Твоя молитва услышана?
— Да. Он показал мне нечто, что сделать труднее, чем пожертвовать жизнью, нечто, что сделать труднее, чем противостоять пыткам и смерти на костре.
— Что же это?
Гонсальво опять прикрыл рукой лицо и прошептал:
— Труднее — отказаться от мести и от ненависти, труднее — молиться за их палачей.
— Этого бы я никогда не смог! — воскликнул Хуан.
— И если я наконец это могу: я, злоба которого была так велика, что в ненависти я был готов стать убийцей, — разве не совершилось во мне Божье дело?
Хуан отвернулся и ответил не сразу. Душу его всколыхнули противоречивые чувства. Разумеется, он был далёк от того, чтобы молиться за мучителей и палачей своего брата, и почти так же далёк он был от мысли желать иметь для этого силы. Охотнее он совлёк бы на них Божье возмездие. Разве возможно, что Гонсальво в глубине своего раскаяния, в глубине постигшего его несчастья нашёл то, чего недоставало Хуану Альваресу? Наконец он сказал с совершенно не свойственным ему ранее смирением:
— Мой кузен, ты ближе к Царству небесному, чем я.
— По времени — да, — шепнул он со светлой улыбкой, — прощай, кузен, я тебе очень благодарен.
— Я могу ещё что-нибудь для тебя сделать?
— Да. Скажи моей сестре, что я всё знаю. Пусть теперь Бог благословит тебя и уберёт с твоего пути все препятствия и проведёт вас в такую страну, где ты и твои близкие смогли бы в тишине и мире призывать Его имя.
Так кузены расстались, чтобы никогда уже на земле не увидеться.
Глава XXXVI. Жуткое и устрашающее зрелище
Да, все они прошли, кто робок, кто неустрашим.
Один, как бурей подгоняемый челнок, другие -
Как листья на тихом ветру, иные — как исполины,
Что непременно должны победить, потом уж лежать
На щите. Всех их окрыляла надежда…
На рассвете следующего дня Хуан отправился в высоко расположенную комнату одного из домов, из окон которой хорошо просматривались ворота Трианы. Для этой цели он арендовал её у хозяина с условием, что никто не будет нарушать его одиночества.
С восходом солнца ударили в колокола большого кафедрального собора, звону которых вторили множество колоколов городских церквей. Отдельные богато одетые горожане проталкивались сквозь толпу. Хуан знал, что эти люди из религиозного рвения вызвались быть попечителями приговорённых, и они пойдут рядом с ними в процессии. Среди них Хуан узнал своих кузенов, дона Балтазара и дона Мануэля. Всех их впустили в крепость через боковой вход.
Прошло немного времени и открылись главные ворота, с которых Хуан не сводил глаз. Тихое сладкозвучное пение детских голосов подсказало ему, что выходит процессия мальчиков из духовной коллегии. Все были одеты в белые верхние одежды. Свежими звонкими голосами они пели литанию всех святых. При пении хорошо знакомого с детства песнопения у Хуана невольно навернулись слёзы на глаза.
Следующая группа людей являла собой резкий контраст с одетыми в белое детьми. Хуан едва дышал — это были кающиеся. Бледные измождённые лица выглядели в высшей степени безнадёжными и призрачными. Эти люди были одеты в чёрные одеяния без рукавов, босые, держа в руках погасшие свечи. В начале процессии шли те, против которых были выдвинуты сравнительно лёгкие обвинения — такие, как волхование, богохульство или многожёнство. Но потом показались другие, облачённые в омерзительные санбенито, жёлтые с красными крестами, и высокими остроконечными бумажными колпаками на голове. Глаза Хуана вспыхнули — он узнавал многих из своих друзей- лютеран.
В большом волнении, может быть с тайной надеждой, что близость гибели поколебала стойкость брата, Хуан всматривался в лица идущих. Это было в высшей степени печальное зрелище. Вот он увидел Луиса де Абрего, художника из кафедрального собора, вот намного дальше от начала колонны, потому что вина его была тяжелей, шёл Мигель де Эспиноза, торговец бижутерией, он принимал Новые Заветы, которые привозил в город Хулио.
Колонна почти сплошь состояла из высокородной знати, Хуан их всех хорошо знал. Их было больше восьмидесяти человек, и каждый шёл в сопровождении двух монахов и одного провожатого из мирских. Медленно проплывало печальное шествие… но Карлоса в этой колонне не было.
Вот вынесли большое распятие святейшей инквизиции. Оно было обращено лицом к раскаявшимся и спиной к тем, кто каяться отказался. Хуан замер, он вовсе перестал дышать, губы его вздрагивали, всё его существо обратилось в зрение. Впервые он увидел отвратительную замарру — чёрное одеяние, сплошь изрисованное желтыми языками пламени, в которое омерзительные бесы бросали упорствующих еретиков. Таким же образом разрисованный бумажный колпак покрывал голову жертвы. Проходящий сейчас человек был Хуану незнаком. Это был бедный ремесленник, которому удалось бежать, но в Нидерландах он был схвачен. Пытки и жестокое заточение едва не довели его до смерти, но дух его не был сломлен, и он был готов ещё страдать за своего Спасителя. Хотя на лице его была печать близкой смерти, душа его не знала страха.
Лица следовавших теперь людей были Хуану слишком хорошо знакомы. Позднее он не мог вспомнить, в каком порядке они проходили, но каждое из этих лиц всеми своими чертами врезалось в его память, и он сохранил их в своём сердце до последнего своего часа. Не менее четырёх жертв были одеты в белые туники и коричневые плащи членов ордена святого Иеронима. Один из них был глубокий старец, который из-за слабости опирался на палку, но его лицо сияло радостью и надеждой. Ему отрезали белые локоны, из-за которых дона Гарсиа Ариаса называли белым доктором, но Хуан тотчас его узнал. Затем непоколебимо спокойные, прошли Кристобаль де Ареллано и Фернандо де Сан Хуан, магистр богословского колледжа. Достаточно твёрдо, хотя и не без страха смерти в огне прошёл другой юноша — Хуан Тростомо.
Затем вышел человек в облачении доктора. Он держался с достоинством, равным королевскому, и шёл походкой завоевателя. Выходя из ворот Трианы, он чистым твёрдым голосом пел слова из сто восьмого псалма: «Боже хвалы мой, не промолчи. Ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные, говорят со мной языком лживым, отовсюду окружают меня словами ненависти, вооружаются против меня без причины. За любовь мою они враждуют на меня, а я молюсь. Воздают мне за добро злом. За любовь мою — ненавистью… помоги мне, Господи Боже мой, спаси меня по милости Твоей. Да познают, что Ты Господи, сделал это. Они проклинают, а Ты благослови», — так умолк голос Хуана Гонсалеса, одного из самых бесстрашных свидетелей Христа в Испании.
Все эти люди носили цвета своего ордена, чтобы потом перед эшафотом в торжественной обстановке быть лишёнными всех званий. За ними следовал уже облачённый в позорное — или наоборот, возвеличивающее одеяние, состоявшее из замарры и карочи с изображёнными на них демонами и языками пламени — с содроганием Хуан узнал своего друга и наставника доктора Лосаду. Он был спокоен и бесстрашен, как исполин, который пошёл в бой, чтобы победить.
Но и это лицо скоро стёрлось в памяти Хуана, ибо сейчас в колонне смертников показались женщины. Их было шестеро, все высокородные дамы, почти все были молоды и красивы, и красоты их не смогли уничтожить ни долгое заточение, ни жестокие пытки. Люди были к ним безжалостны, но Христос, за которого они страдали, проявлял милосердие. По их сияющим лицам было видно, какая сила их поддерживает. Их имена заслуживают быть названными рядом с именами женщин, что последними ушли от креста Спасителя и первыми пришли к Его гробу — это были донна Изабелла де Баена, в доме которой община проводила свои богослужения, две сестры Хуана Гонсалеса, донна Мария де Вивере, донна Мария де Корнель, и, наконец, донна Мария де Боргезе, её поднятое к небесам лицо сияло, подобно лицам первых мучеников.
Сердце Хуана переполняли бессильный гнев и возмущение: «Ай де ми, моя родина, ты видишь всё это и покоряешься обстоятельствам! Люцифер, сын Востока, ты пал со своего трона и царишь в народе!» Это была правда. От отдельного человека или народа, который не имеет, отнимется и то, что он думает иметь. Если бы дух рыцарства, некогда гордость и слава Испании, хоть в какой-то степени сохранил свою чистоту, он, может быть, спас бы свою родину. Но его свет стал тьмою. Силу свою он посвятил суеверию, и по справедливому суду Божьему последовало его скорое падение. Рыцарство Испании скоро утратило всё, что в нём было истинно благородного, оно стало карикатурой, символом тления, подобно фосфорическому свечению над могилами.
Хуан, не отрываясь, смотрел на проходившую колонну осуждённых. Последними шли самые известные из них. Медленно, с печально опущенными к земле глазами шёл дон Хуан Понсе де Леон. На его одежде языки пламени были изображены наоборот — символ позорящей милости, из-за которой тускнел блеск его мученического венца. Но в конце этого страшного дня и его ждал восторженный приём у престола небесного царя, и он не утратил права на слова: «Господи, Ты знаешь всё, Ты знаешь, что я люблю Тебя».
Все живые, предназначенные стать жертвами, прошли. Дона Карлоса Альвареса среди них не было. Хуан облегчённо вздохнул. Но он ещё не мог отвести взгляда от шествия, ибо месть Рима простирается и за пределы обитания живых. Сначала пронесли изображения тех, кто умер, не раскаявшись в своём отступничестве, а следом — чёрные ящики с их останками. Пх тоже предавали огню. Нет, его и среди них не было. Нет! Нет! Наконец вздрагивающие руки Хуана отпустили оконную раму, в которую он судорожно вцепился, и когда прошёл конец колонны, он, обессилев, упал в кресло.
Он не видел того, чем восхищалась Севилья — нескончаемой процессией облачённых в длинные мантии судей и городских чиновников. Далее шёл весь капитул кафедрального собора, следом за ними — священники и монахи. Затем на почтительном расстоянии пронесли большое зелёное знамя святейшей инквизиции, и над ним — золочёное распятие. Потом прошли сами господа инквизиторы в пышных одеяниях, за ними верхом — разряженные члены их семейств.
К счастью, Хуан отвернулся от этого зрелища. Какая польза для уст, побелевших от волнения и гнева, сыпать горы диких проклятий на головы тех, кого в грядущем ожидает гнев Божий? Кроме того, проклятие — сомнительное оружие, оно легко может пронзить руку, употребившую его.
Первым чувством Хуана было чувство великого облегчения, чуть ли не радости. Он был освобождён от сводящей с ума муки видеть родного брата идущим на позорную и в высшей степени мучительную смерть. Но потом к нему пришла горькая мысль — я никогда больше не увижу его на земле, он умер, или умирает сейчас…
В этот день ещё и другой шквал схлестнулся с мощным потоком его безграничной братской любви. Разве не чувствовал он никакой симпатии к шествовавшим на смерть, к тем, кого он называл братьями и сёстрами? Давно ли это было, когда он сам с глубокой благодарностью пожимал руку Лосады и дружески благодарил Изабеллу де Баена за мудрые наставления, которые он получал под крышей её дома? Храбрым воином овладело острое чувство стыда. Он сам себе показался гнусным предателем и трусом. Он чувствовал себя так, как если бы на параде и во время полевых учений он показал бы чудеса выправки и ловкости, но потом позорно бежал с поля боя, предоставив мечу и пулям попадать в более преданные и бесстрашные сердца…
Нет, он не смог бы вот так, как они, умереть за свою веру, напротив, ему не стоило особого труда скрывать её и внешне жить жизнью вполне добропорядочного и правоверного католика. Так чем же, недоступным ему, они владели? Что делало способным его младшего, такого боязливого и изнеженного брата, который и взрослым оставался тем же мальчиком, который плакал из-за ничтожной царапины, что же делало его способным бесстрашно идти навстречу гибели? Чем же они владели? Ведь даже дикий, необузданный Гонсальво простил палачам своей любимой и молился за них? Что же это такое?
Глава XXXVII. Конец и начало
Как мысль чудесна — день пройдёт и будет голос твой
Так близок к солнцу и добру, навечно — в тишине!
Что значит жизнь?
Зачем печаль?
Не плачьте обо мне!
Перед наступлением вечера донна Инесс вошла к своему брату. От каждого её шага шуршали чёрные и нежно-розовые шелка, вся она была усыпана золотом и бриллиантами, но как только она сбросила мантилью и без сил упала в кресло рядом с ложем брата, стало видно, как она утомлена, как взволнованна и измучена.
— Санта Мария! Я смертельно устала! — проговорила она вполголоса, — зной был невыносим, и вся история тянулась до бесконечности долго!
Гонсальво смотрел на неё ожидающе-жадным взглядом, как жаждущий смотрит на того, кто держит в руках чашу с водой. Наконец, указывая на бокал с вином, стоявший рядом с нетронутым обедом, он сказал:
— Попей же!
— Как, мой брат, — с упрёком ответила донна Инесс, — ты сегодня ещё ничего не ел? Ведь ты так слаб и болен!
— Я человек — даже сейчас! — с горечью отозвался Гонсальво.
Донна Инесс выпила вино, и несколько минут молча обмахивалась веером. Она выглядела подавленной и растерянной.
Наконец Гонсальво, который не отводил от неё ожидающе-напряжённого взгляда, негромко напомнил:
— Сестра, вспомни своё обещание!
— Я не решаюсь… ради тебя…
— Нет нужды меня щадить. Расскажи мне всё…
Донна Инесс устало склонилась головой на руку.
— У меня всё мельтешит перед глазами, — начала она, — там была музыка, и месса, и целые облака благоуханных курений, потом хоругви и распятия, великолепные облачения, затем клятвы и проповеди об истинной вере…
— Но ты помнила о моей просьбе?
— Да, брат, я помнила, — она говорила едва ли не шепотом. — Как тяжело мне ни было, я всё-таки смотрела в её сторону. Если это может принести тебе утешение, то знай, что весь долгий день её лицо было таким умиротворённым и спокойным, будто она в кафедральном соборе слушала проповедь фра Константина. Если это тебя может утешить, то прими это утешение в своё сердце. Когда провозгласили её приговор, у неё спросили, не согласна ли она отречься, и я слышала её ясный и чёткий ответ: «Я не могу отречься, и не хочу!» Аве Мария Санктиссима, всё это совершенно непостижимо!
Она помолчала, словно собираясь с мыслями.
— И сеньор Кристобаль Лосада… — но она живо вспомнила внимательного, умелого врача, который спас её ребёнка от неминуемой смерти, и быстро перешла к другим жертвам.
— Среди них было четверо монахов ордена святого Иеронима. Только подумай, и белый доктор, которого все считали таким благочестивым правоверным! Другого, Кристобаля де Ареллано, обвиняли в богохульных выпадах против пресвятой девы, но, как оказалось, он вовсе не был в этом виноват, перед всеми он ответил весьма определённо: «Это ложь! Никогда я не позволял себе такого! С Библией в руках я докажу вам обратное!» Они были так удивлены его смелостью, что даже не догадались заткнуть ему рот. Что касается меня, то я была рада, что несчастный получил возможность высказаться, и я бы пожелала, чтобы они забыли лишить дара речи доктора Хуана Гонсалеса, ибо вовсе не было похоже на то, что он собирался богохульствовать, он просто хотел сказать слово ободрения милой бледной девушке, своей сестре… Две его сестры были приговорены вместе с ним… да поможет им Бог! О, да простят меня все святые, я забылась, ведь мы не имеем права за них молиться! — она истово перекрестилась.
— Моя сестра действительно считает, что проявление сострадания грешно в очах Бога?
— Откуда мне это знать? Я верю тому, чему учит церковь. Есть много вещей, которые могут внушить нам отвращение к ереси. И ещё там была бесконечно долгая церемония принудительного низложения сана и лишения всяких званий. Этот Гонсалес с таким величием и спокойствием воспринял всё это, что казалось, он всего-навсего надевает мантию и сейчас будет служить мессу. Его мать и два брата ещё в тюрьме, говорят, и они ожидают приговора. Из всех, кого перепоручили палачам, один дон Хуан Понсе де Леон высказал какие-то признаки раскаяния. Для его благородной семьи хорошо, что он не был так упрям, как остальные. Ай де ми! Правильно это или нет, но я искренне сожалею об их погибших душах!
— О них не надо сожалеть… говорю тебе, сегодняшним вечером Сам Иисус Христос во всей своей славе и величии встанет рядом с престолом Божиим, чтобы встретить их, так, как Он это сделал в давние времена, встречая Стефана.
— О, мой бедный брат, что за ужасные слова ты говоришь! Даже слушать их — смертельный грех! Я умоляю тебя, обдумай своё собственное положение!
— Я его обдумал, — беззвучно прошептал Гонсальво, но больше я сейчас не способен вынести… пожалуйста, оставь меня наедине с Богом!
— Если бы ты только согласился сказать хоть одно «Аве»! Но я боюсь, тебе стало хуже, у тебя опять боли, да? Я не хотела бы оставлять тебя одного в таком состоянии.
— Не обращай внимания, сестра, мне скоро станет лучше. Я принёс обет, который я сегодня должен исполнить, — и он опять закрыл своё лицо исхудавшей рукой.
В нерешительности, не зная, оставаться, или уходить, донна Инесс постояла несколько мгновений, безмолвно разглядывая брата. Наконец она расслышала тихий шёпот. В надежде, что это молитва, она наклонилась над ним, но разобрала только три слова: «Отче, прости им». Через какое-то время Гонсальво опять открыл глаза.
— Я думал, ты ушла, — сказал он, — уйди сейчас, я очень тебя прошу. Но как только ты услышишь, каков был конец, приди сразу и расскажи мне… я буду тебя ждать…
После этих слов донне Инесс пришлось покинуть брата.
Уже наступила ночь, когда в сопровождении слуг из сада Сан-Себастьяна возвратился дон Гарсиа Рамирес. Донна Инесс, сидя в патио, ожидала возвращения супруга. Она выглядела бледной и измученной — великое празднество в Севилье было для неё чем угодно, только не радостным событием. Дон Гарсиа снял плащ и шпагу, и велел слугам удалиться. Когда супруга пригласила его к приготовленному для него ужину, он проявил необычное для себя недовольство:
— Не привык я видеть от тебя, сеньора, такие нелепости — в полночь звать человека к завтраку! — Но всё-таки большими глотками выпил стоявший рядом с жареной дичью и белым хлебом херес.
Наконец, после долгого терпеливого ожидания донна Инесс услышала то, чего жаждала услышать.
— О да, всё кончено! Да хранит нас пресвятая матерь Божия! Я никогда не видел такого упрямства, я даже не счёл бы его возможным, если бы не видел всего своими глазами! Преступники до последнего момента ободряли друг друга. Две девушки, сёстры Гонсалеса, уже у позорного столба повторили своё кредо. После этого братья-служители умоляли их оказать собственной душе милосердие и повторить только одно: «Я верю в святость римско-католической церкви» Они ответили: «Мы последуем примеру нашего брата». Когда дона Хуана Гонсалеса освободили от кляпа во рту, он воскликнул: «Ничего не добавляйте к вашему прекрасному свидетельству!» Несмотря ни на что, было приказано исполнить приговор. Один из монахов сказал мне, что они умерли в истинной вере. Я не думаю, что будет грехом питать надежду, что это так и было.
После короткой паузы он продолжал взволнованным голосом:
— Больше всего меня удивил сеньор Кристобаль. Уже у столба некоторые монахи ввязались с ним в спор. Когда они поняли, что к ним прислушивается публика, и может быть сказано такое, что послужит душам во вред, они перешли на латынь. Наш доктор тотчас последовал их примеру. Я сам не слишком образован, но присутствовали весьма учёные мужи, которые запомнили каждое его слово. Они потом сказали мне, что приговорённый говорил с таким благородством и изяществом, будто участвовал в диспуте на главный приз в университете, а не стоял в ожидании, когда зажгут огонь, в котором ему суждено заживо сгореть. Это неслыханное самообладание, откуда оно? От дьявола, или… — он смолк на полуслове, — сеньора, ты знаешь, который час? Во имя неба, пойдём отдыхать!
— Я не могу, пока вы мне не скажете ещё одно — донна Мария де Боргезе?
— Может быть, на сегодня хватит?
— Нет, я обещала, и должна просить Вас рассказать мне, как она приняла смерть…
— С непоколебимой твёрдостью. Дон Хуан Понсе де Леон просил её кое в чём уступить, но она отказалась и заявила, что сейчас не время для выяснения частностей, лучше им подумать теперь о страданиях и смерти Спасителя (в этом, видно, смысл их веры). Когда её привязали к столбу, её окружили монахи и братья, и стали уговаривать её хотя бы повторить кредо, она сделала это, но стала при этом по-своему его комментировать, что, наверное, сочли проявлением ереси. Тут же последовал приказ застрелить её, так что она умерла чуть ли не в тот момент, когда ещё свидетельствовала.
— Так она не очень страдала? Она избежала гибели в огне? Благодарение Богу!
Минуту спустя донна Инесс стояла у ложа брата. Он лежал в прежнем положении, закрыв рукой лицо.
— Брат, — с нежностью сказала она, — брат, всё кончено. Она не страдала. Это был всего лишь миг.
Ответа не было.
— Брат, разве ты не рад, что она не почувствовала гибельного огня? Разве ты не можешь благодарить за это Бога? Брат, ответь же!
И опять не было ответа.
— Не мог же он заснуть! Это невозможно!
— Гонсальво, ответь же, брат!
Она склонилась над ним, осторожно сняла руку с его лица. В следующий миг пронзительный крик разнёсся по дому. Прибежали слуги и сам дон Гарсиа.
— Он мёртв! Боже милосердный и пресвятая дева, спасите его погибшую душу! — сказал дон Гарсиа.
— Если бы только он принял святые дары, тогда бы я утешилась, — донна Инесс упала на колени возле ложа и горько заплакала. Так нищий вместе с царскими детьми прошёл через золотые ворота на пир в великолепные чертоги вечности. Кончилась его беспокойная, исполненная страстных порывов земная жизнь. Мятущееся сердце обрело покой. Всю жизнь заблуждавшийся, но искренне раскаявшийся Гонсальво вошёл в те же ворота, что и Лосада, Хуан Гонсалес и Мария де Боргезе, увенчанные ослепительно сияющими венцами мучеников. Во многих обителях для него также нашлось место, как и для победивших венценосцев. На нём были те же одежды, что и на них — белоснежные, омытые до совершенной белизны в крови распятого за грехи мира Агнца Божия.
Глава XXXVIII. Опять в Нуере
Святая земля, где цвело твоё счастье,
И если опять здесь ступаешь ты –
Будут горькие слёзы и горькие думы
Печатать на сердце свои следы.
Имена дорогие, которые с шуткой,
С весельем и смехом любил называть -
Ты с трепетом будешь, с волненьем и болью
В молитве пред Богом теперь повторять.
После аутодафе пылкую натуру Хуана охватили холод и равнодушие. Им овладело твёрдое убеждение, что его брат мёртв. Кроме того, он утратил так радостно воспринятую им веру в Спасителя, сознательно изменив ей. Его самолюбию был нанесён сокрушительный удар, вера в собственную порядочность пошатнулась до основания, Хуан был далёк от того, чтобы вновь приобрести надежду на Бога, что дало бы ему несравнимо больше, чем потерянное чувство собственной непогрешимости.
Так прошло почти три бесконечно долгих месяца. Но вот, некоторые события привели в чувство омертвевшие силы его души, ибо стало очевидным, что если он не хочет остаться без последнего на земле сокровища, то он должен очнуться от своего безразличия, чтобы хотя бы попытаться его удержать. Дон Мануэль открыто принуждал свою подопечную отдать руку давнему сопернику Хуана Луису Ротелло. В своём страхе и отчаянии донна Беатрис побежала к своей кузине, донне Инесс.
Донна Инесс приняла её в своём доме, успокоила, и скоро нашла возможность отправить записку Хуану: «Донна Беатрис здесь. Вспомните, кузен, что прыжок через ров даёт больше, чем добрые намерения, не сопровождаемые действием», на которую дон Хуан уклончиво ответил: «Сеньора, моя кузина, дайте мне Вашу спасительную руку, и я совершу прыжок».
Донна Инесс не желала ничего лучшего. Как истинная испанка, она любила интриги, служившие кому-либо во благо. Поэтому при её живейшем участии и при деятельной поддержке её супруга было принято решение, что дон Хуан похитит донну Беатрис из её дома и увезёт в расположенную неподалеку деревенскую церковь, где священник будет готов совершить священный обряд, который соединит их навеки. Оттуда они сразу должны были ехать в Нуеру. Донна Инесс считала, что её отец и её братья после того как дело будет сделано, не будут предпринимать против родственников враждебных шагов, хотя охотно бы этому препятствовали, потому что ничего так не боялись, как открытого скандала.
Хуан чувствовал, что к нему возвращается его былая энергичность, и он был готов встретить опасность, и приложить все силы к тому, чтобы одержать победу. И ему всё удалось, потому что план был хорошо продуман и решительно и быстро выполнен. В середине декабря Хуан с торжеством привёз свою красавицу в Нуеру, если, конечно, вообще могла быть речь о торжестве, потому что воспоминания о том, кого больше с ними не было, постоянно выступали на первый план и чёрной тенью ложились на все возможные радости жизни.
Долорес с любовью встретила своего молодого повелителя и его юную жену. Хуан увидел, что её волосы, которые раньше прочерчивали отдельные серебряные нити, теперь стали белыми, как высокогорные снега. В прежние времена Долорес не смогла бы сказать, который из двух благородных молодых людей, великолепных сыновей её любимой госпожи, был для неё дороже. Теперь она это знала в точности. Её сердце умерло вместе с тем мальчиком, которого она, как беспомощного младенца, взяла из рук умирающей матери. Но разве он на самом деле мёртв? Этот вопрос она каждый день задавала себе по многу раз. Ответ на него для Долорес не был столь определённым, как для дона Хуана. Со дня аутодафе он надел траур по брату.
Поделиться книгой: