Помоги проекту - поделись книгой:
Вышли в коридор, и он сразу:
– Мне ничего не нужно, забудь.
Я сунул ему деньги, они рассыпались по полу, так неловко вышло. Он стоял и смотрел, как я собираю, на четвереньках. Ужасно глупо.
– Я тебе не буду ничего объяснять. И не знаю, когда отдам, – сказал он.
– Когда сможешь, тогда и отдашь.
– Спасибо, – сказал он.
Меня сразу поставили с ним играть. Он какой-то стал бешеный, бил страшнее Крюка. И я проиграл ему 5:21.
Я пришёл домой и увидел, что Леська плачет. Горько.
– Ты чего?
– Отстань!
Убежала в ванную. Я растерянно огляделся по сторонам и вдруг увидел: у неё блокнот раскрыт. Другой уже, новый. Тот она быстро исписала, не то, что я. Так вот, на всю страницу было написано имя «Максим», да ещё со всякими завитушками.
Вот я идиот! Ничего не понял, ведь это давно! Несчастная любовь у моей сестры, а не у меня!
Я тихонько закрыл блокнот и вышел. Хорошо, дома больше никого нет.
Заварил чаю, порезал лимон, как любят некоторые девочки. Пятый класс! С ума она сошла – влюбляться в таком возрасте? Постучал в ванную.
– Лесь… Я чаю заварил, иди пей.
Вышла, дверью хлопнула ещё. Будто я виноват.
А ведь она красивая, – вдруг подумал я. Не просто хорошенькая, а вот эти очки ей идут, и видно, что не дура. Только когда нос не такой распухший.
– Леська. Если тебя кто обидел, ты мне скажи. Ты не смотри, что я такой. Я вполне могу и в табло дать.
– Ну-ну, – сказала Леська. – Тоже мне, боец.
Обидно, между прочим. Я же как лучше хотел!
– Не всегда можно в табло, понимаешь? Иногда это не поможет.
Конечно, понимаю. Я отрезал чёрного хлеба себе и ей, чуть полил маслом и посыпал солью.
– А ты знаменитость, – сказал я и вспомнил, как мы бились за её блокнот. И как та девочка сказала: «Твоя сестра такие книги пишет, а ты – хулиган!»
Она даже улыбнулась, хотя всхлипывать не перестала. Ну, и на том спасибо. А потом говорит:
– А ты сам что пишешь? Дашь посмотреть?
– Откуда ты знаешь?!.
– Да у тебя, Тимыч, всё на лбу написано. Все твои мысли!
– Вот и читай на лбу, – обиделся я.
Ушёл в свою комнату, взял окарину. Ноги в потолок, и играл себе. А потом смотрю – под дверью записка. Спустился, развернул.
«Ты нормальный брат, Тимыч. Получше некоторых дураков, повезло мне».
Я вдруг почувствовал, как мы связаны. Мы с Леськой. На всю жизнь. Будто такой крепкой невидимой леской. С кем хочешь можно поругаться, рассориться. А Леська – это Леська. Ну, и Захарыч тоже, конечно.
Степанов исчез. Перестал ходить на бадминтон, и всё. Что хочешь, то и думай. Жаль, я проболтался обо всём Королькову – он теперь смотрит на меня с сочувствием. Это с одной стороны. А с другой – как на идиота. Доброго такого идиота. Бумажный Солдат с мягким, но храбрым сердцем. Чего это с храбрым? Просто с мягким. Смять и выбросить. Дурак как он есть, в чистом виде.
Я проснулся от того, что шея затекла. Оказалось, я сплю на кухне, головой на столе. За окном темно. Что это, сколько времени? Часы показывают без двадцати семь. Это утро или вечер?
Посмотрел на телефоне: 18:41, вечер. Ничего не понимаю, что с головой? И с руками, и с ногами. Тяжёлое всё.
Бадминтон прогулял, получается. И посуду надо помыть, но нет сил. Совсем. Заболел, похоже.
Я дотащился до своей комнаты и рухнул на Захарову кровать. На свою мне не залезть. Что это за болезнь такая?..
А вдруг это какой-то вирус, и я умру. И что? И зачем тогда я был?!. Я попытался думать о человеке в снегах, но стало ещё хуже, меня начало трясти. Дикий холод у нас в квартире. И тут меня в голову ударила мысль, от которой я даже голову приподнял. И опять рухнул.
Захар в садике. Я должен был после бадминтона его забрать. У Леськи репетиция какого-то выступления, до вечера – за ней мама заезжает. Папа вообще придёт не раньше полуночи. Кто? Может? Забрать Захара?!.
Некому, я один, один. Но я же не могу! Я заболел, я, можно сказать, умираю!
А он там сидит. Маленький Захар в колготках. Фу, как я в детстве ненавидел эти колготки! Захару повезло, он обычно носит термобельё. Когда я был маленьким, такого не было: только колготки. Две полосочки сзади, одна впереди. Но сейчас Захар свои термоштаны порезал ножницами, и ему надели эти колготки. Вечером он сидит в группе после прогулки, ждёт родителей. Вылезет из комбинезона и не надевает шорты, а так и сидит в этих ужасных колготках, ждёт, ждёт. Как детдомовский.
Я встал. И сразу опять сел, голова кружится ужасно.
Наверное, я для этого и есть. Дети в войну работали на заводах, собирали снаряды промёрзшими руками в цехах без отопления и не жужжали. Тоже болели, может. Ты тряпка, Тим. Встань и иди.
…Кажется, я шёл до этого садика час. Ещё снежная каша под ногами, невозможно. Обычно я её не замечаю, а тут каждый шаг как подвиг. Потом, кстати, стало ничего, самое трудное было одеться и выйти.
Захар был в группе предпоследний, почти всех разобрали. Ещё сидела одна девочка с бантиками, такая хорошенькая. Как вот эти бантики не расплетаются за целый день? Будто её только что привели. У Леськи за час всё сползает.
– Ты заболел? – спросила меня воспитательница. Я кивнул.
– Я и смотрю, зелёный весь! Ты позвонил бы, что же ты! Давай я вам такси вызову!
– Не надо. Я нормально.
Если уж быть героем, так до конца. Чего я и правда не догадался маме позвонить? А вот не догадался. У меня вместо головы паровоз, он сейчас взорвётся.
Воспитательница хотела нас проводить, но ей нужно было остаться с Айгуль, той хорошенькой девочкой. Тоже имя, надо запомнить.
Мы доползли домой. Захар, кстати, нисколько мне не сочувствовал и лез по всем сугробам. Я просто молчал и двигался к дому, как лунатик.
…Мама, конечно, отругала, что не позвонил. Я ответил: не понял, что заболел. Наврал. Но чувствовал, что мой подвиг оценён. Хотя когда мама с Леськой вернулись – Захар так и сидел в прихожей на полу в комбинезоне, а я тоже в куртке свалился на его кровать. Мама тут же принялась не за Захара, а за меня: раздевать, поить, совать градусник (оказалось, тридцать семь и девять, а я уж думал – сорок). И я стал маленьким, и стал не один. Всё же болеть иногда хорошо. Только бы не так сильно.
Потом стало лучше, прошла эта тяжесть и невозможность ничего делать. Правда, горло дерёт, из носа течёт и слёзы жуткие из глаз. Из-за слёз трудно читать и делать уроки, и голова как чугунный котёл. Родители меня пожалели и купили Леське телефон, а мне вернулся мой. Я сначала держался и не открывал в нём игрушек – писал в блокнот. А потом сломался. Все ушли, а я играл в свой телефон целый час – пока глаза не отказали совсем. Только спать, больше ничего. А заснуть никак – голова болит. Прямо не знаешь, куда себя деть!
«Сильно заболел?» – о, это Агриппина спрашивает. Я отвечаю: нет, не смертельно. Потом пожаловался, что читать не могу от слёз. «Аудиокниги не пробовал?» Я сначала ответил, что не могу их слушать – плохо понимаю текст на слух, надо глазами видеть. А потом подумал: почему нет? Она мне скинула несколько штук, оказывается, она всегда слушает. Включил одну и сразу уснул.
Вечером я так всё и был один. Они решили меня «не беспокоить». Захара, конечно, переселили к родителям, чтобы я его не заразил. Леська иногда мне носит морс, но ей велели в маске ко мне ходить, в медицинской. Ну, а мама же не будет со мной сидеть, ей некогда, а я здоровый лоб. То есть больной, но всё равно.
И тут звонок в дверь.
– Тимофей, это к тебе!
Кто это может быть?
– К тебе друг пришёл!
Друг? Ко мне?.. Андрей, наверное. Хотя я, честно говоря, очень надеялся на Агриппину. Прямо представлял, как она вдруг придёт, а я удивлюсь. Но я и сейчас удивился. Ко мне пришёл Дима Степанов.
– Привет. Болеешь? – сказал он.
Странно даже, Степанов никогда не задаёт неинформативных вопросов, а тут просто так спросил. Ясно же, что болею.
– Я тебе деньги принёс. Пришёл на бадминтон – а тебя нет. Адрес узнал, чтобы скорее отдать.
Он протянул мне пятитысячную купюру.
– Помогло? – спросил я.
Он кивнул. А потом ещё сказал:
– Ты страшно меня выручил. Понимаешь, мне больше не у кого было просить.
Значит, у него тоже никого нет.
– А тебя чего так долго на бадминтоне не было? – спросил я, чтобы перевести разговор. Видно же, что ему это неловко.
– Машины мыл на заправке, – коротко объяснил он. Потом помолчал ещё и добавил:
– Деньги брату были нужны, помнишь, у меня брат? Единокровный. Старше на пятнадцать лет. Родители не знают, что мы знакомы. Ну, и ему было некому помочь, кроме меня.
Коротко, информативно. Всё ясно. Вот такой человек Дима Степанов, и добавить нечего. Если совсем честно – я в нём не сомневался. Хотя вру, сомневался. И теперь мне за это стыдно.
– Слушай, а ты мне тогда очень помог, – сказал я ему.
– Когда? – удивился он.
– В паре, на соревнованиях. Ты сказал, что я нормально играю, только нужно сосредоточиться на игре. И у меня лучше пошло. А я раньше думал, что я бездарность.
– Нет, у тебя просто координации не хватает и силы, – спокойно объяснил он. – И реакции. Ну, и сосредоточенности.
Нормально вообще. Чего же тогда у меня хватает?..
– Но ты головой берёшь, не физикой. Мне это нравится, когда головой играют. Поэтому я и попросил с тобой. Потенциал большой.
– Чего?.. Ты сам попросил?!. Когда?
– Сегодня. Мы на соревнования готовимся, знаешь?
– Я думал, меня не возьмут!
– Это почему ещё? После четвёртого места – да ты с ума сошёл! Всегда теперь будешь ездить. А, ну и нас делили на пары. И я попросил с тобой.
– Прямо дрим-тим. То есть Дим-Тим, – глупо сострил я, и он даже улыбнулся краем рта.
Я на самом деле так растерялся, что даже насморк прошёл. Степанов тоже не знал, что сказать, попрощался и ушёл, даже чай не стал пить. Леська нам принесла.
– Чего за друг? – спросила она потом.
– Дима Степанов, с бадминтона. Понравился?
– Да, симпатичный, – ответила она.
Я пошутил, а она всерьёз! Пятый класс, что же дальше будет!!!
Захар пролез ко мне в комнату.
– Уйди, Захарыч, я тебя заражу!
Поделиться книгой: